Скотт Вестерфельд 
Вторжение в Империю. Корабль для уничтожения миров

Последовательность – 

«Империя воскрешенных»: Эксмо, Домино; М., СПб.; 2011
ISBN 978-5-699-52859-2
Аннотация

Дилогия «Последовательность» в одном томе.
Земляне уже тысячи лет заселяют всю галактику. Империя восьмидесяти планет, император которой подарил людям бессмертие, столкнулась с цивилизацией риксов, целью которой является создание сверхразумов и «распространение» их по галактике. 
И теперь две колоссальные силы готовы вступить в войну, в которой могут быть уничтожены целые миры. На острие разгорающегося конфликта оказались двое — женщина-сенатор и мужчина-капитан боевого корабля. Что поведет их сложными путями политики и войны — верность императору или верность любви?..
Содержание:
Вторжение в Империю (роман)
Корабль для уничтожения миров (роман)

Скотт Вестерфельд
Империя воскрешенных

Вторжение в Империю

«Единственная цель существования человеческой цивилизации — служить питательной средой для гигантских планетарных разумов», — считают последователи культа риксов. И вот после долгих попыток им наконец удается занести семя такого разума на одну из планет Империи Воскрешенных. Кто мог знать, что при этом в опасности окажется величайшая тайна Империи, и ради ее сохранения Император готов пожертвовать миллиардами своих подданных…
С. Л. К. за годы нескончаемого лета

Несколько замечаний по имперской системе единиц измерения 
Одним из многих преимуществ жизни под управлением Имперского Аппарата является упрощение существующих стандартов инфраструктуры, коммуникаций и юриспруденции. За пятнадцать столетий система единиц измерения на планетах Восьмидесяти Миров была приведена к элегантно прямолинейной схеме.
В минуте — 100 секунд, в часе — 100 минут, а в сутках — десять часов.
— Одна секунда равняется 1/100 000 солнечного дня на Родине.
— Один метр равняется 1/300 000 000 световой секунды.
— Одна единица гравитации равняется ускорению десять метров в секунду в квадрате.
Император своим декретом распорядился оставить скорость света такой, какой ее создала природа.

1. ЗАХВАТ ЗАЛОЖНИКОВ

Нет худшего тактическою недостатка, чем присутствие ценных нонкомбатантов.
Гражданские лица, исторические ценности, заложники: относитесь к ним так, словно их уже нет.
Аноним 167

Пилот
Пять маленьких кораблей вылетели из тени. Они появились с внезапностью монеток, подброшенных и блеснувших на солнце. Диски их вращающихся крыльев мерцали в воздухе подобно жаркому мареву, рассеивали мгновенно вспыхивающие и тут же гаснущие радуги. Мастер–пилот Иоким Маркс с удовлетворением отметил, с какой точностью выстроилась его эскадрилья. Аппараты–разведчики других пилотов заняли вершины воображаемого квадрата, в центре которого находился кораблик Маркса.
— Ну, разве мы не чудесно выглядим? — проговорил Маркс.
— На редкость, сэр, — отозвалась Хендрик, второй пилот эскадрильи. Ей по долгу службы положено было волноваться.
— Немного света нам не повредит, — беспечно заметил Маркс. — У риксов не было времени обзавестись глазастыми машинками.
Он сказал это не для Хендрик, которая и сама все отлично знала, а для того, чтобы подбодрить подчиненных. Другие три пилота тоже нервничали, это явствовало из их молчания. Прежде никому из них не приходилось совершать столь важных вылетов.
Но если на то пошло, кому приходилось?
У Маркса и у самого нервы начали пошаливать. Его звено разведчиков преодолело половину расстояния от старта до цели, не встретив ни малейшего сопротивления. Риксы явно были плохо оснащены, и теперь, столкнувшись с подавляющим превосходством противника, импровизировали, рассчитывая на свое единственное преимущество — то есть на заложников. Но к появлению малой авиации риксы наверняка не подготовились.
Еще несколько мгновений — и ожидание закончилось.
— По данным эхолокации, прямо по курсу перехватчики, сэр, — сообщил пилот Оскар.
— Вижу их, — добавила Хендрик. — Их уйма.
Вражеские перехватчики возникли перед глазами Маркса, как только его корабль среагировал на угрозу и повысил остроту зрения и других чувств, собрав данные с других разведчиков и заложив их в слои синестезии Маркса. Как и предсказывал Маркс, перехватчики представляли собой маленькие непилотируемые дроны, каждый из которых был вооружен только длинными гибкими хватательными манипуляторами, свисавшими с вращающейся несущей поверхности, более напоминающей винт, чем лопасть. Вообще эти летательные аппараты сильно смахивали на те, которые четыре тысячелетия назад мог придумать Леонардо да Винчи — хитроумные приспособления, приводимые в действие толпой крошечных человечков.
Перехватчики зависли в пространстве перед Марксом. Их было великое множество, и в целом созерцание их, пожалуй, даже отчасти зачаровывало — такое впечатление могла бы произвести стайка каких–нибудь экзотических обитателей океанских глубин. Но вот один дрон двинулся к кораблю Маркса, слепо и злобно размахивая манипуляторами.
Мастер–пилот Маркс приподнял главное крыло своего разведчика и увеличил его мощность. Корабль взмыл вверх над перехватчиком и только–только успел улизнуть от выдвинувшегося вверх зловещего винта с захватами. Маркс недовольно скривился. Перед ним возник еще один перехватчик — этот летел немного выше, поэтому Маркс включил обратное вращение крыла, послал корабль вниз и ушел от цепкой металлической лапы.
Вокруг него другие пилоты, чертыхаясь на чем свет стоит, продирались через сонм перехватчиков. Голоса подчиненных доносились до Маркса со всех сторон кокпита — в зависимости от истинного положения их кораблей относительно него.
Сверху прозвучал напряженный голос Хендрик:
— Вы такое раньше видели, сэр?
— Ответ отрицательный, — отозвался Маркс. Ему много раз доводилось участвовать в сражениях с войсками культа риксов, но их малый флот явно эволюционировал. В каждом новом поколении дронов появлялись небольшие и как бы случайные изменения. Затем наиболее удачные из новшеств шли в массовое производство. Невозможно было угадать ход конструкторской мысли риксов, их стратегию.
— Манипуляторы стали длиннее, а поведение дронов в целом более… подвижное.
— Вот–вот, они просто как бешеные зверюги, — согласилась Хендрик.
Она верно подобрала определение. Два перехватчика заметили автожир Маркса и замахали манипуляторами с яростью аллигаторов, заметивших жертву. Маркс быстро увел корабль в сторону и, жутко рискуя, проскочил между перехватчиками.
Но перехватчиков становились все больше и больше, а профиль «разведчика» Маркса был слишком велик. Маркс убрал внутрь все антенны датчиков, отказался от дальнего зрения. Однако при таком диапазоне обзора ближайшие перехватчики стали видны с ужасающей отчетливостью, а от ощущения наложения данных первого, второго и третьего уровней у Маркса едва не расплавился мозг. Он видел (слышал и обонял) отдельные сегменты изгибающихся манипуляторов, виляющих, будто позвоночник змеи, видел, как на слепящем солнечном свету отбрасывает рваные тени бахрома ресничек, обрамляющих слуховые отверстия. Маркс прищурился и знаком дал приказ увеличить изображение. В конце концов крошечные волоски окружили его, будто лес.
— Они ищут нас по звуку, — сообщил он остальным. — Заглушить эхолокаторы.
Изображение расплылось, поскольку исчезли данные сонара. Если Маркс был прав и перехватчики действительно ориентировались только по звуку, то теперь его разведывательное звено должно было стать для них невидимым.
— Меня засекли! — послышался снизу голос пилота Оскара. — Эта тварь ухватилась за сенсорную антенну!
— В бой не вступать! — распорядился Маркс. — Используй вариант «ящерица».
— Сбрасываю антенну, — доложил Оскар.
Маркс тревожно посмотрел вниз. Загребающий одним манипулятором перехватчик другим цепко сжимал сенсорную антенну Оскара и отпускать ее явно не собирался. Корабль–разведчик дергался из стороны в сторону — пилот отчаянно пытался компенсировать нарушенную симметрию.
— Их все больше и больше, сэр, — сообщила Хендрик.
Маркс на секунду переключился на ее поле зрения. Хендрик находилась выше, и оттуда хорошо было видно, что впереди — густое облако перехватчиков. Яркие линии их длинных манипуляторов сверкали на солнце подобно шевелящейся паутине.
Их было слишком много.
Конечно, с базы уже шло подкрепление. Если первое звено разведчиков уничтожат, к бою будет готов второй отряд, и в конце концов два–три корабля сумеют пробиться. Но времени не было. Для проведения спасательной операции требовалась разведка на месте, и как можно скорее. Не получится — конец не одной карьере. Не исключено, что кому–то предъявят обвинение в Ошибке Крови.
Один из пяти кораблей звена Маркса должен был сделать это.
— Перестроиться плотнее, набрать высоту, — приказал Маркс. — Оскар, оставайся внизу.
— Есть, сэр, — спокойно отозвался Оскар. Он понимал, какую роль отводит Маркс его кораблю.
Остальные разведчики приблизились к Марксу. Все четверо одновременно набрали высоту и стали лавировать между беснующимися перехватчиками.
— Пора тебе немного пошуметь, Оскар, — сказал Маркс. — Выставь–ка все свои антенны на предельную длину и выдай полную мощность.
— Есть, сэр. На все сто процентов.
Маркс посмотрел вниз. Корабль Оскара неожиданно превратился в подобие только что вылупившегося из яйца паука или — цветка, распустившегося под жарким солнцем. Как только сенсоры Оскара заработали на полную мощность, перехватчики вокруг него стали видны еще отчетливее, поскольку аппаратура обрушила на них ультразвуковые импульсы, волны микролазерных датчиков расстояния и миллиметрового радара.
Плотное облако перехватчиков уже начало реагировать на этот маневр. Словно подхваченные порывом ветра частички пыльцы, дроны противника метнулись к кораблю Оскара.
— А мы движемся вперед слепо и молча, — сказал Маркс другим пилотам. — Ищите «окна» и прорывайтесь. Идем на полной скорости.
— Меня зацепили, сэр, — сообщил Оскар. — Дважды зацепили.
— Не стесняйся, отбивайся.
— Есть, сэр!
На демонстрационном дисплее Маркса пошел счет достижениям Оскара. Получив приказ, пилот выпустил первую пару контрдронов, а через несколько секунд — вторую. Он со всех сторон был окружен перехватчиками. Маркс посмотрел на корабль Оскара. Антенны по обе стороны от корпуса уже изгибались под весом вцепившихся в них перехватчиков. Из динамиков доносилось кряхтение Оскара. Он всеми силами старался уберечь свой корабль.
Маркс отвел взгляд от места схватки и посмотрел вперед. Основная часть звена приближалась к самому плотному скоплению перехватчиков. Отвлекающий маневр Оскара сработал, и часть перехватчиков ушла к нему, но все равно пробиться вперед было непросто.
— Внимательно выбирайте просветы, — сказал Маркс. — Прибавьте скорость. Будьте готовы втянуть антенны по моему приказу. Пять… четыре… три…
Он прекратил отсчет, сосредоточился на управлении собственным кораблем и направил его в просвет между перехватчиками, но тут один из них сместился и загородил ему дорогу. Маркс включил обратное вращение крыла, повысил обороты и ушел вниз.
Дрон приблизился, привлеченный завыванием главного двигателя. Маркс очень надеялся на то, что все рассчитал верно.
— Антенны втянуть! — приказал он.
Изображение размазалось и померкло — отреагировало на то, что все сенсорное оборудование ушло внутрь обшивки. За считанные секунды перед взором Маркса воцарилась полная темнота.
— Отключить главные роторы, — отдал он следующую команду.
Теперь корабли практически не издавали звуков и двигались только благодаря маленьким крыльям–стабилизаторам, работавшим от маховиков. Эти крылья могли некоторое время толкать корабль вперед, пока не иссякнет вращающий момент маховика. Между тем четыре разведчика уже начали терять высоту.
Маркс прочел показания альтиметра: 174 сантиметра. При такой высоте они достигнут поверхности не раньше чем через минуту. Даже при втянутых антеннах и выключенном главном двигателе в атмосфере нормальной плотности корабли–разведчики падали вниз не быстрее пылинок.
На самом деле разведчики и были лишь чуть крупнее пылинок и вдобавок немного легче их. Размах их крыльев не превышал одного миллиметра, и потому это была самая что ни на есть малая авиация.
Мастер–пилот Иоким Маркс из имперской флотской разведки водил микрокорабли одиннадцать лет. Он был самым лучшим.
Он проводил воздушную разведку для легкой пехоты по время коруордского мятежа на Банде. Тогда его машина была размером со сложенные «ковшиком» ладони — полусфера с несколькими десятками армированных углеродом веерообразных крылышек, каждое из которых могло двигаться с собственной скоростью. В то время он трудился на поле боя и управлял своим кораблем с помощью шлема для погружения в виртуальную реальность. Маркс оставался с пехотинцами, слепо блуждая под прикрытием их портативного силового поля. Им было нелегко с ним, потому что пилоту все время казалось, что в него может угодить шальная пуля, что окружающий мир грубо вмешается в синтезированную реальность под его шлемом. Однако Марксу все удалось, и он на редкость ловко водил свой кораблик в условиях непредсказуемых ветров, гулявших по лесам Банда. Его суденышко могло метить вражеских снайперов незасекаемым рентгеновским лазером, а потом он безошибочно подстреливал их залпами кибер–игольных пуль. Верная рука Маркса могла навести орудие на сантиметровый шов в броне мятежника, на прорезь для глаз в полимерной камуфляжной маске.
Позднее он работал с управляемыми снарядами против летающих танков риксов во время Вторжения. Эти снаряды представляли собой полые цилиндры размером примерно с палец ребенка. Ими стреляли пехотинцы, и на время первой половины короткого полета снаряды были заключены в оболочку с ракетным двигателем. Как только снаряд нацеливался на жертву, он покидал оболочку и двигался исключительно по инерции. Изнутри цилиндр–оболочка был выстлан тончайшими полосками особого покрытия, с помощью которого и осуществлялось управление снарядом. Эти линии чем–то напоминали китовый ус. Полет сверхзвукового снаряда требовал экстремальной точности наведения. Даже при самом незначительном превышении силы изначального толчка этот боеприпас можно было считать истраченным впустую. Но когда он попадал в риксский танк так, как надо, — а форма снаряда была идеально подогнана под шестиугольники, из которых состояла танковая броня, — то металл и керамика рвались, как ветхая тряпка. Попав внутрь танка, снаряд распадался на бесчисленные молекулярные вирусы и за несколько минут разносил вражескую машину вдребезги. Маркс совершал по нескольку дюжин десятисекундных вылетов в день, а по ночам его мучили микрокошмары со столкновениями и взрывами. Впоследствии было признано, что с такой работой искусственный интеллект справляется лучше людей, но записи полетов Маркса новоиспеченные разведчики до сих пор изучали и восхищались их элегантностью и чутьем пилота.
В последнее время, несколько десятков лет, Маркс служил во флоте. Теперь малая техника стала воистину малой: фуллереновые конструкции не более нескольких миллиметров в поперечнике, и это — в развернутом положении! Над созданием этих машин трудились другие машины — еще более мелкие, а энергию они черпали из удивительных трансурановых батареек. В основном такие аппараты предназначались для разведывательных целей, но при случае могли и повоевать. Во время освобождения Дханту Маркс провел особо оборудованный корабль–разведчик внутрь фиброоптического кабеля и сбросил там груз стеклопожирающих микроорганизмов. В считанные минуты система связи бунтовщиков вышла из строя по всей планете.
Мастеру–пилоту Марксу нравилось служить во флоте. Тут было безопасно. Теперь, в его возрасте, личное присутствие на поле боя уже не возбуждало. Маркс управлял своими суденышками с борта звездолета, с расстояния в сотни километров от места сражения. Он вел бой, удобно устроившись в гелевом кресле — совсем как пилот истребителя давно минувших дней, и его окутывали синестезические образы, позволявшие видеть на трех уровнях зрения. Те участки головного мозга, которые обычно отвечали за слух, обоняние и осязание, перестраивались на зрение. Маркс ощущал интерьер своего корабля так, как ощущал бы обычный пилот, — ну или так, словно он сам уменьшился до размеров одной–единственной живой человеческой клетки.
Он полюбил микроскопический масштаб новой работы. В бессонные ночи в полутемной каюте Маркс поджигал благовония и наблюдал, как струйки дыма поднимаются вверх, подсвеченные ярким тонким лучиком аварийного фонарика. Он следил за тем, как вьются потоки воздуха, смотрел на призрачных змеек, которых можно было уничтожить, пошевелив пальцем и сделав легкий выдох. Нечеловечески твердой и уверенной рукой он управлял дистанционным пультом микроскопа, осторожно, водил им по воздуху, проектировал изображение на стену каюты, наблюдал, изучал поведение микроскопических летучих частиц.
Порой во время этих безмолвных ночных бдений Иоким Маркс позволял себе мысль о том, что он — лучший микронавигатор во флоте.
Он был прав.
Капитан
Капитан Лаурент Зай, находившийся на капитанском мостике, смотрел на главный воздушный экран, изображение на котором представляло собой сплетение тончайших ломаных линий, и пытался принять решение. Это самое сплетение линий было планом императорского дворца на Легиce–XV — постройки, раскинувшейся на площади в десять квадратных километров и похожей на неуклюже лежащую органическую массу. Сам же дворец в настоящее время располагался прямо под «Рысью», на расстоянии в двести семнадцать километров.
Зай предчувствовал неминуемое поражение. Ощущал его подошвами ботинок — словно стоял на гребне дюны в океане зыбучих песков.
Безусловно, это ощущение скольжения, скорее всего, возникало из–за попыток «Рыси» сохранять геостационарную позицию над дворцом. Поддерживалось постоянное ускорение для того, чтобы держаться вровень с вращением планеты. При этом правильная геосинхронная орбита была бы слишком высока для проведения спасательной операции. В итоге тело Зая раздирали противонаправленные силы, и желудок у него едва не выворачивался наизнанку. Находясь на такой высоте, корабль пребывал под сильным действием гравитационного поля Легиса–XV — в итоге Зая неудержимо влекло к корме. Ускорение «Рыси» медленно, но верно толкало капитана в сторону. Разреженная, но очень горячая атмосфера планеты время от времени одаривала карманами турбулентности. И ко всем этим прелестям добавлялись встряски, возникавшие при работе системы искусственной гравитации, — а в такой близости к поверхности планеты они были особенно ощутимы. Система отчаянно пыталась добиться устойчивого поддержания стандартной силы притяжения в один g.
Заю, с его обостренным ощущением равновесия, казалось, будто рубка «Рыси» вращается по часовой стрелке внутри какой–то гигантской трубы.
Вокруг воздушного экрана расположились на своих постах двенадцать старших офицеров. В рубке было откровенно тесно. Звучали жаркие споры, высказывалось одно предложение за другим, нарастало отчаяние. Время от времени на план дворца ложились дуги, вычерченные яркими, режущими глаз цветами. Каждые несколько минут воспроизводились то десантирование морской пехоты, то скрытная атака наземных войск, то проникновение дронов — то есть всевозможные методы точного и внезапного нападения, необходимые для освобождения заложников. Правда, пока все эти атаки представляли собой лишь теоретические модели. Никто бы не осмелился выступить против тех, кто взял в плен заложников, без приказа капитана.
А капитан молчал.
Это его голова полетела бы с плеч, если бы что–то пошло не так.
Лаурент Зай любил, когда у него на мостике царила прохлада. Под черной шерстяной формой офицера Имперского Флота, которая, похоже, была специально создана для того, чтобы человек чувствовал себя в ней некомфортно, все обменные процессы в его организме шли так, словно тело подогревали в жаркой печке. Кроме того, капитан полагал, что в прохладной атмосфере и его подчиненные трудятся лучше. При четырнадцати градусах по стоградусной шкале и мысли лучше формулируются, да и побочные эффекты не так страшны, как избыток кислорода. Персонал, ведавший на «Рыси» климатом, давным–давно усвоил, что чем напряженнее ситуация, тем более капитан предпочитает прохладу в своей рубке.
Зай со злорадным удовольствием отметил, что с губ его подчиненных дыхание срывается клубами легкого пара, заметными на фоне красноватого света, заливавшего круглое помещение рубки.
Офицеры сжимали кулаки, стараясь согреть руки, некоторые растирали пальцы один за другим — будто вновь и вновь подсчитывали возможные потери.
В нынешней ситуации обычная арифметика освобождения заложников не годилась. Обычно, если речь шла о вызволении тех, кто угодил в лапы представителей культа риксов, цифра в пятьдесят процентов спасенных считалась вполне приемлемой. С другой стороны, солоны, генералы и придворные, которых удерживали в этом треклятом дворце, — все они были важными персонами. Погибнет любой из них — и считай, что нажил себе врагов в высоких инстанциях разного рода.
Но при всем том в данном случае и ими можно было пожертвовать.
Значение имели судьба и жизнь одной–единственной заложницы. Это была Дитя–императрица Анастасия Виста Каман, наследница престола и повелительница Дальних Витков Спирали. А еще адепты культа ее личности именовали ее Первопричиной.
Капитан Зай смотрел на сплетение линий плана и гипотетических атак и пытался найти ту ниточку, дернув за которую можно было распутать этот отвратительный клубок. Еще никогда в истории не бывало такого, чтобы на члена императорской семьи — а уж тем более на наследницу — совершили покушение, взяли в плен и даже ранили. Если на то пошло, то уже шестнадцать столетий никто из клана Воскрешенных не умирал.
Все выглядело так, словно в плен захватили самого Воскрешенного Императора.
Боевики–риксы напали на императорский дворец на Легисе–XV меньше стандартных суток назад. Неизвестно было, каким образом тяжелому боевому кораблю риксов удалось проникнуть в планетарную систему незамеченным, ведь ближайшие космические базы риксов располагались в десяти световых годах от скопления Легис. Система орбитальной защиты уничтожила главный корабль диверсантов на расстоянии в несколько тысяч километров от планеты, но к этому времени риксы уже успели выпустить дюжину малых спускаемых судов. Они обрушились на столичный город ослепительным дождем. Десять были взорваны ракетами оборонительной системы, примагничивающимися урановыми минами–пулями, а также лазерными лучами, выпущенными с «Рыси» и с наземных установок.
Но два пробились.
Во дворец ворвалось около тридцати риксов. Им противостоял гарнизон из ста наспех собранных имперских гвардейцев.
Но риксы есть риксы.
Семь диверсантов уцелели и добрались до тронного крыла. По левую сторону от их пути к цели остались разрушенные стены и мертвые солдаты. Дитя–императрица и ее гости укрылись в последнем прибежище — зале Совета. Этот зал располагался за статическим полем седьмого уровня защиты — в черной сфере, которая, по идее, обладала полной непроницаемостью. У беглецов был запас кислорода на пятьдесят дней и шестьсот галлонов воды.
Но какое–то неизвестное оружие (а может быть, все–таки произошла измена?) сумело растопить статическое поле, будто сливочное масло на солнце.
Императрицу взяли в плен.
Риксы, верные своей религии, не теряя времени, распространили по Легису–XV искусственный разум. Запустили вирусы в незащищенную инфоструктуру, разрушили всю топологию старательно выстроенной компьютерной сети, проложили обходные многофункциональные кабели, и в итоге насаждение планетарного искусственного интеллекта стало необратимым процессом. В это мгновение каждое электронное устройство на планете стало частицей единого «эго», гигантского существа, распространившегося по миру Легиса. Теперь эта планета должна была навсегда стать собственностью риксов. Если, конечно, не разбомбить ее до основания и не вернуть в каменный век.
В принципе, развертывание подобной диверсии можно было предотвратить с помощью обычной программы мониторинга. Но риксы сразу предупредили: если кто–то попытается хоть пальцем шевельнуть против планетарного разума, заложников сразу же казнят. Тогда Императрица погибла бы от рук варваров.
А если бы это случилось, военным, не сумевшим защитить ее, такая оплошность грозила бы обвинением в Ошибке Крови. Тогда офицерам на командных постах оставалось бы только совершить ритуальное самоубийство.
Капитан Зай не отрывал глаз от плана дворца и видел свой смертный приговор. Отчаянные, дерзкие планы спасения — десант морских пехотинцев, бомбардировки, диверсии… Все это были предвестники поражения. Ни один из планов не годился. Зай чувствовал это. А эти разноцветные арки — яркие и наивные, словно на рисунке маленького ребенка, — казались ему цветами на собственной могиле.
Если не произойдет чудо, то он потеряет либо планету, либо Императрицу — а может, и планету, и Императрицу, — и тогда его жизни конец.
И что самое странное — Зай давно знал, что такой день настанет.
Нет, конечно, он не предвидел деталей. В конце концов, ситуация возникла непредсказуемая. Зай предполагал, что погибнет в бою, при каком–нибудь ядерном взрыве за эти сумасшедшие последние два месяца, которые в совершенно секретных коммюнике уже называли Вторым вторжением риксов. Но он никогда не думал, что ему придется умереть от своей руки, и уж никак не допускал мысли об Ошибке Крови.
И все же он чувствовал, как смерть подбирается к нему. Сейчас все было слишком драгоценно, слишком хрупко, и это было так легко разбить вдребезги, лишь немножко оступившись. Судьба запросто могла сыграть какую–нибудь злую шутку. Этот страх не оставлял Зая с тех пор, как он всего два года назад (по относительному времени) вдруг, совершенно неожиданно, впервые в жизни уверился в том, что обрел подлинное… счастье.
«Разве не прекрасна любовь?» — еле слышно пробормотал он.
Старший помощник
Старший помощник Кэтри Хоббс услышала, как капитан что–то еле слышно пробормотал. Она подняла глаза и взглянула на него сквозь светящиеся линии схемы дворца. Выражение лица у капитана оказалось странным — учитывая ситуацию. Такой жуткий стресс, время поджимает, а он выглядел… как будто пережил экстаз. От этого зрелища Кэтри слегка зазнобило.
— Капитан что–то спросил?
Лаурент Зай, восседавший в капитанском кресле, посмотрел на нее сверху вниз, и взгляд его стал, по обыкновению, ледяным.
— Где эти треклятые разведчики?
Хоббс взмахнула рукой, кончики ее затянутых в перчатки пальцев озарились зеленоватыми вспышками, и внизу засветилась короткая голубая полоса. Хаотическая схема на экране померкла, заработал резервный синестезический канал между Хоббс и капитаном. На голубой полосе появились желтые ссылки — условные знаки военной иконографии, необходимые на тот случай, если бы капитану потребовались детали.
На взгляд самой Хоббс пока все шло по плану.
Звено микрокораблей под командованием мастера–пилота Маркса стартовало с орбиты два часа назад внутри спускаемого аппарата величиной с кулак. Была надежда на то, что переносные датчики риксов не сумеют засечь это проникновение в атмосферу планеты. Спускаемый аппарат сбросил свой груз, а потом почти бесшумно упал на мягкую землю в императорском медитационном саду у стен дворца. Прошел дождь, поэтому при ударе аппарата о землю не поднялось даже облачка пыли. Грузовой модуль плавно влетел в открытое окно со звуком не громче вылетевшей из бутылки шампанского пробки (которую, кстати, очень напоминал размером, формой и плотностью).
Из модуля выдвинулась узковолновая антенна и легла на черный мрамор дворцового пола концентрическими кольцами — ни дать ни взять, упавшая откуда–то маленькая паутинка. Почти сразу же была установлена связь с «Рысью». На высоте в двести километров от антенны пятеро пилотов сидели в своих командных рубках. От модуля отделились и взлетели над полом пять пылинок, и их подхватил порыв легкого весеннего ветерка.
За пилотируемыми с орбиты микрокораблями последовали машины сопровождения, управляемые корабельным искусственным интеллектом. Это были бункеровщики с дополнительными батарейками, разведчики группы подкрепления и дублеры. Они выпали на пол, словно горстка хлебных крошек. Заработала система связи между разведчиками и модулем.
Первые бойцы спасательной операции принялись за дело.
Правда, сейчас микрокорабли выполняли обманный маневр, двигались бесшумно и вслепую. Все наружное оборудование было втянуто внутрь обшивки, разведчики находились в свободном падении и ждали приказа из космоса — приказа, чтобы снова ожить.
Старший помощник Хоббс обернулась к капитану и указала на голубую полосу.
— Они на полпути до цели, сэр, — сказала она. — Один корабль уничтожен. Остальные четыре бесшумно парят, чтобы избежать перехвата. Командует, само собой, Маркс.
— Пусть снова выйдут на связь, проклятье! Объясните мастеру–пилоту, что нет времени осторожничать. Придется ему нынче продемонстрировать свою хваленую ювелирную точность.
Хоббс понимающе кивнула и снова взмахнула рукой…
Пилот
— Вас понял, Хоббс.
Снова удобно устроившись в гелевом кресле, Маркс недовольно сдвинул брови. Вмешательство старшего помощника ему совсем не понравилось. Это было его задание, и, если на то пошло, он и сам собирался отдать подчиненным приказ привести корабли в обычную конфигурацию.
Но Маркса совсем не удивило, что капитан нервничает.
Во время попытки прорыва все пилоты оставались в своих рубках и, переключившись на поле зрения Оскара, наблюдали за тем, как падает его корабль. Теперь он умолк, поскольку все его передающие антенны были вырваны «с мясом», а обшивку облепили с десяток микроскопических перехватчиков. Еще почти столько же были выведены из строя выпущенными Оскаром контрдронами. Эти новое поколение риксских перехватчиков вело себя необыкновенно агрессивно — они набрасывались на жертву, будто стая голодных псов. Убийство было жестоким, но, учитывая упрямство врагов, самопожертвование Оскара оказалось оправданным. Перехватчики осадили его суденышко, но остальные разведчики спаслись.
У Маркса мелькнула мысль: не поручить ли Оскару пилотировать один из кораблей резерва? Преимущество дистанционного управления состояло в том, что пилотов можно было пересаживать с корабля на корабль по ходу рейда, а Оскар был хорошим пилотом. Между тем многочисленному отряду подкрепления, летевшему позади передовой группы на безопасном расстоянии и управляемому искусственным интеллектом, не помешал бы компетентный пилот–человек, который сумел бы провести как можно большее число микрокораблей через облако перехватчиков. Наномашины стоили недорого, но без пилотов они представляли собой просто пушечное мясо.
Маркс решил не испытывать судьбу.
— Возьми на себя корабли подкрепления, — приказал он Оскару. — Может быть, еще догонишь нас.
— Если вы к тому времени не будете подбиты, сэр.
— Ну, это вряд ли, пилот, — спокойно отозвался Маркс.
Без шума моторов, импульсов сенсорного оборудования и исходящих сигналов связи — то есть всего того, что могло бы сообщить перехватчикам об их присутствии, — оставшиеся четыре разведчика до последнего мгновения были практически невидимы. Но как только Маркс отдал своему кораблю приказ «проснуться», он почувствовал, насколько взволнован. Сам не знаешь, что может произойти с твоим микрокораблем, пока он слеп и нем.
Как только развернулась паутинка антенн, сразу стал виден микроскопический мир, окружавший корабль–пылинку. Конечно, то, что видел Маркс, сидевший под колпаком пилотского шлема, представляло собой совершенно абстрактное зрелище. Обшивку нанокорабля опоясывала по периметру «юбка» из крошечных волоконно–оптических видеокамер — они и давали часть изображения, но объекты были большей частью неразличимы глазом. Изображение увеличивалось с помощью миллиметрового радара и высокочастотного сонара, сигналы которых поступали в поле зрения пилотов. Помогал созданию изображения и искусственный интеллект «Рыси». Он воспроизводил определенные виды движений — например, броски перехватчиков, которые для глаза человека были слишком стремительными. Кроме того, искусственный интеллект экстраполировал позиции разведчиков и врагов на основании их курса и скорости, а также компенсировал задержку, возникавшую за счет того, что туда и обратно сигналу приходилось преодолевать расстояние в четыреста километров. При таких размерах все эти миллисекунды имели значение.
Изображение оставалось размытым, но посветлело. Альтиметр показывал высоту пятнадцать сантиметров. Маркс проверил обстановку справа и слева, потом — сзади. Там почему–то было темно.
Что–то не так.
— Погляди, что там у меня с хвостом, Хендрик, — распорядился Маркс.
— Сейчас сориентируюсь.
Хендрик развернула свой кораблик так, чтобы направить сенсорные антенны на корму разведчика Маркса. Изображение обрело резкость.
Его подбили.
Один из перехватчиков вцепился в корабль Маркса. Его клешня ухватилась за кожух стабилизирующего крыла. Как только разведчики приняли боевую конфигурацию, перехватчик принялся метаться и звать своих на помощь.
— Хендрик! Меня зацепили!
— Иду на помощь, сэр, — отозвалась Хендрик. — Я к вам ближе всех.
— Нет! Не приближайся! Теперь эта тварь знает, что я жив.
В тот момент, когда перехватчик только зацепился за объект — совершенно случайно выловив парящего разведчика из сонма пылинок, — он не мог быть уверен в том, представляет ли собой его жертва наномашину или все же просто является одной из обычных пылинок или ворсинкой от шторы. Но теперь, когда разведчик развернул паутинку антенн и стал издавать сигналы, перехватчик уверился в том, что ему попалась живая добыча. Он яростно испускал механоферомоны, чтобы созвать других перехватчиков. И если бы Хендрик пришла на выручку Марксу, ее бы тоже, скорее всего, сцапали.
Марксу нужно было спасаться самому. И быстро.
Он выругался. Надо было выпускать антенны медленнее, не мешало и оглядеться как следует, прежде чем возвращаться к полной активности. Если бы только старший помощник не вызвала его на связь, не дернула…
Маркс развернул поле зрения на сто восемьдесят градусов, чтобы ясно увидеть врага, и включил видеокамеру главного орудия. Теперь он отчетливо наблюдал перехватчик. Оболочка дрона была прозрачной в лучах яркого солнца, заливавшего дворцовый холл. Маркс заметил даже микромоторчики, с помощью которых двигался хватательный манипулятор — цепочки сегментов, соединенные между собой длинной «мышцей» из флексоуглерода. Электромагнитные антенны располагались в виде игольчатой короны прямо под главным винтом. Винт служил также заборным вентилятором: он подсасывал воздух и захватывал крошечные взвешенные частицы, в том числе и омертвевшие чешуйки человеческой кожи, служившие для перехватчика топливом.
Облако перехватчиков вполне могло быть выпущено из аэрозольного баллончика кем–то из риксов–боевиков на манер инсектицидного средства, которым они обрызгали и свою форму, и стратегически важные участки дворца. Как правило, в аэрозоле содержалась и специально разработанная пища, но в принципе перехватчики могли менять диету. Такая стратегия, когда перехватчикам приходилось, образно говоря, самим искать себе пастбища, позволяла им не переедать и сохранять большую подвижность в бою, но, с другой стороны, это означало, что они не могли преследовать жертву далеко за пределами той территории, где их выпустили. Маркс разглядел в средней части перехватчика крошечный топливный бак. Еды в нем было не больше чем на сорок секунд.
Вот оно — слабое место этой машины.
Маркс выпустил пару контрдронов и направил их прямо на топливный бак перехватчика. Одновременно он запустил главное крыло своего корабля на полную мощность и потащил более мелкую наномашину за собой, будто детский надувной шарик.
Вскоре в погоню за ним бросились другие перехватчики: среагировали на запах механоферомонов, которым первый пометил свою жертву. На такой скорости догнать Маркса враги не могли, но и у него запас топлива быстро пошел на убыль. Один из его контрдронов, промахнувшись, оказался посреди преследующих Маркса перехватчиков и вступил в короткий и безнадежный бой. Другой контрдрон ударил перехватчика, вцепившегося в корабль Маркса, ближе к середине корпуса, и его таранная игла проткнула мягкое «брюшко» машины и впрыснула яд — мельчайшую взвесь молекул кремния. Эти молекулы должны были смешаться с резервом топлива и сгустить его. Теперь перехватчик оказался вынужден кормиться только тем, что засосет его винт.
Но вражеская наномашина была практически лишена возможности всасывать пищу из воздуха, поскольку корабль Маркса тащил ее за собой на предельной скорости. Очень скоро перехватчик должен был проголодаться и умереть.
Маркс выпустил еще одного дрона — ремонтную наномашину, которая принялась отпиливать клешню умирающего перехватчика, уже более не способного защищаться. Как только манипулятор был отпилен, перехватчик отстал, но при этом продолжал разбрызгивать механоферомоны. Соратники набросились на него, будто акулы на раненую подругу.
Корабль Маркса оказался в безопасности. Стабилизатор получил повреждение, и топлива оставалось мало, но все же он миновал облако перехватчиков. Маркс вылетел из залитого солнцем холла, повернул за угол, где было темно, а потом скользнул в щель под дверью, где его поджидали остальные разведчики передового отряда, неровно парящие в струях легкого сквозняка.
Маркс сверился с планом дворца и улыбнулся.
— Мы в тронном крыле, — сообщил он Хоббс. — И ветер, похоже, попутный.
Врач
— Да вы просто дышите, сэр! — гаркнул сержант морской пехоты.
Доктор Манн Вехер выдернул трубку изо рта и прокричал в ответ:
— Я пытаюсь, черт подери, но это же не воздух!
«Правда, — мрачно добавил он мысленно, — кислорода в этой зеленой жиже действительно хватает». Кислорода в смеси содержалось значительно больше, чем в обычном воздухе. Но он был растворен в суспензии полимерного геля, который также содержал псевдоальвеолы, рудиментарный разум и бог знает что еще.
Зеленое полупрозрачное вещество казалось доктору Вехеру похожим на зубную пасту, какой военные пользовались в полевых условиях. Такое и проглотить–то трудно — а уж тем более этой гадостью дышать!
Вехер неприязненно поежился. В бронекостюме он чувствовал себя на редкость неудобно. Броня жала, поскольку подгоняли ее в последний раз три года назад. Врачам, обслуживавшим имперскую орбитальную морскую пехоту, не приходилось отправляться вместе с десантом. Обычно они оставались на корабле и в безопасных условиях выхаживали раненых.
Но сейчас ситуация была необычная.
Конечно, доктор Вехер отлично знал, как он устроен этот скафандр. Ему довелось несколько таких распороть, чтобы затем приступить к обработке ран у пострадавших в сражениях бойцов. Он своими глазами видел механизмы жизнеобеспечения: в подушечке, прилегавшей к затылку, содержался аналог плазмы с повышенным содержанием кислорода, который впрыскивался непосредственно в мозг, если у десантника останавливалось сердце. Экзоскелетные сервомоторы были способны зафиксировать обитателя защитного костюма в случае травмы позвоночника. Каждые сто квадратных сантиметров поверхности были снабжены инъекторами для местной анестезии. Кроме того, в бронированном шлеме можно было в сносном состоянии сохранить головной мозг после смерти — не хуже, чем с помощью симбианта Лазаря. Вехер видел солдат, которые реанимировались после двадцати часов клинической смерти легко и просто — так, будто они умерли в хосписе.
Все он видел — но забыл, насколько неудобен этот треклятый скафандр.
И все–таки любые неудобства казались пустяком по сравнению с жуткой зеленой слизью.
По плану предполагалось десантирование с орбиты на сверхзвуковой скорости. При этом каждый морской пехотинец должен был лететь в индивидуальной капсуле, наполненной гравитационным гелем. От перегрузок легкие могли сжаться, а кости — без надлежащей защиты — треснуть.
С точки зрения теории Вехеру все было ясно. Идея состояла в том, чтобы сделать все тело сравнительно ровным по плотности, чтобы ни одна часть не могла повредить другую, — превратить человеческий организм в однородный жидкий пузырь, который соединился бы с гелем, наполнявшим капсулу. Но это — теоретически. Кости всегда могли подвести. Вехеру не удалось спасти многих десантников, пострадавших при неудачных приземлениях. Большинство из них даже не стали воскрешенными. Такие экзотические травмы, как дезинтеграция скелета, разбрызгивание сердца по грудной клетке на манер взорвавшейся бомбы с краской и полное разрушение черепа, делали невозможной даже жизнь после смерти.
Вехер не имел ничего против инъекций, предназначенных для укрепления скелета. Стандартная процедура. Ему самому, например, провели пересадку костного мозга после вирусной инфекции. Но наполнение легких следовало выполнить самостоятельно. Нужно было вдохнуть эту мерзость.
Это было совсем не по–человечески.
И все–таки с первой партией десантников должен был лететь врач. В числе заложников находилась Дитя–императрица. Отказаться от участия в десанте было чревато не просто позорным увольнением. Ошибка Крови — вот как был бы классифицирован такой поступок.
Эта мысль укрепила волю доктора Вехера. Да, спору нет, вдыхать квазиразумное, напичканное кислородом желе крайне неприятно, но куда неприятнее собственной рукой вогнать себе в живот тупой ритуальный клинок. А Вехеру, при его звании, рано или поздно светило возвышение, даже если бы он не погиб в бою. Если приходится выбирать между бессмертием и постыдным самоубийством…
Вехер сжал трубку губами и глубоко, невыносимо медленно вдохнул. По груди распространилась тяжесть, кожу словно мокрой глиной покрыли. Сердце Вехера сжала холодная рука страха.
Он пошевелил языком, прежде чем сделать еще один вдох. Кусочки геля застряли между зубами — солоноватые, живые, будто мякоть устрицы. У этой гадости даже запах имелся — он напоминал синтетическую землянику.
От этого радостного аромата процедура стала еще противней. Неужели те, кто это придумал, специально постарались сделать так, чтобы все было настолько ужасно?
Пилот
Разведчики видели зал Совета с хорошей высоты — из отверстия вентиляционной шахты. Уцелели три микрокорабля.
Пилот Рамонес потеряла свой корабль под ударом автоматической защиты. Риксы поставили в коридорах вокруг зала Совета лазеры, которые стреляли в случайных направлениях, и одному из них необычайно повезло. Мощности лазера хватило бы для того, чтобы прикончить человека, а крошечную машину Рамонес его луч просто испарил.
Внизу были, как в тумане, видны фигуры людей — заложников и боевиков–риксов. Камеры на корабликах–разведчиках были слишком малы, чтобы на таком расстоянии дать четкое изображение крупных объектов. Отряду следовало подлететь ближе.
Воздух в зале просто–таки кишел перехватчиками. Их было столько, что казалось, здесь сгустилась дымка, которую от вентиляционного отверстия отгонял поток воздуха.
— Отражения по всему залу, сэр, — сообщила Хендрик. — Больше одного перехватчика на кубический сантиметр.
Маркс присвистнул. Риксы не поскупились. К тому же здешние перехватчики были покрупнее тех, с которыми отряду разведчиков пришлось встретиться в холле. Каждый из них был оборудован семью хватательными манипуляторами, прикрепленными к отдельному винту. Под расставленными в стороны манипуляторами был подвешен довольно крупный мозг и сенсорный блок, и в итоге машинки выглядели словно перевернутые кверху лапками паучки. Подобные устройства Марксу доводилось видеть и раньше. Даже будь плотность перехватчиков в воздухе ниже, все равно прорваться через такой заслон совсем непросто.
— Пробьемся поверху, — решил Маркс. — А потом опустимся вслепую. Постарайтесь приземлиться на стол.
Большинство заложников сидели за длинным столом. Стол наверняка должен был хорошо отражать звуки, значит, мог послужить для подслушивания. На экране ультразвукового сонара Маркса поверхность стола давала резкие эхо–сигналы, характерные для металла или полированного камня.
Три микрокорабля полетели вперед, держась под потолком. Маркс не спускал глаз с показателей уровня топлива. Топлива оставались крохи. Вряд ли крошечному разведчику удалось бы отлететь так далеко, если бы на протяжении последних шестидесяти метров его не подгонял попутный ветер — поток воздуха из вентиляционной шахты.
Прямо над корабликом Маркса проплывал потолок. Все поле зрения было усеяно риксскими перехватчиками, похожими на облака с оборочками.
— Проклятье! Меня уже зацепили, сэр, — сообщил Вольтес через двадцать секунд.
— Дерись до конца, — приказал Маркс. — Погибни в бою.
Оставив позади погибающий разведчик Вольтеса, Маркс и Хендрик рванулись вперед. Похоже, путь для них был свободен. Если бы удалось долететь до середины зала, можно было бы спланировать вниз незамеченными.
Неожиданно разведчик Маркса накренился вбок. Справа в обшивку машины вцепилась клешня перехватчика. Еще две лапы должны были вот–вот последовать примеру первой.
— Меня сцапали, — сказал Маркс и подумал, не взять ли ему на себя управление машиной Хендрик. Если задание окажется не выполнено, то в Ошибке Крови будет виноват только он.
Но, пожалуй, можно было действовать иначе.
— Продолжай полет, Хендрик, — распорядился Маркс. — Действуй согласно плану. А я начну снижение.
— Удачи, сэр.
Маркс выставил таранную иглу и вонзил ее в атакующую наномашину. Оттолкнуть перехватчика было непросто. Используя последние резервы батарейки, Маркс послал свой кораблик вперед. Игла вошла в мозг перехватчика, и тот мгновенно издох. Но его клешни намертво сцепились на суденышке Маркса, и к тому же он успел щедро обмазать и разведчика, и себя самого механоферомонными метками.
— Ну, хотя бы я и тебя с собой унесу, — прошипел Маркс дохлому пауку, повисшему на его машине.
Вот тут–то и началось веселье.
Маркс развернул машину вверх дном, и его вместе с безжизненной ношей понесло вниз. Сенсорные антенны Маркс вывел на половину длины, поэтому все объекты в поле зрения стали мутными и дрожащими — компьютер пытался провести экстраполяцию на основании недостаточного объема данных. Два нанокорабля падали вместе, и притом — быстро.
— Проклятье! — воскликнула Хендрик. — Меня сцапали.
Маркс переключился на поле зрения второго пилота. К ней прицепились два перехватчика, на подлете был третий. Единственная надежда теперь оставалась на кораблик Маркса.
— Тебя убили, Хендрик. Пошуми, пожалуйста. У меня новый план.
Выпуская каждые несколько секунд по контрдрону, Маркс вел свой разведчик вниз. Он надеялся, что таким образом отобьется от перехватчиков, учуявших механоферомоны. В любом случае его утяжеленный кораблик падал быстрее, чем могли бы враги. Непилотируемые, снабженные мозгом размером с одну живую клетку, они не сумели бы додуматься перевернуться вверх дном.
Маркс взглянул на альтиметр. Над ним слышались ругательства Хендрик, пытавшейся как можно дольше продержаться на лету, но эти звуки мало–помалу стихали по мере того, как машина Маркса снижалась. Высота — пятьдесят сантиметров… сорок… тридцать…
В двадцати двух сантиметрах от поверхности стола кораблик Маркса столкнулся еще с одним противником. Три винта вражеской машины запутались в мертвых манипуляторах прицепившегося к Марксу перехватчика. Тончайшие пластинки углеродных мышц заскрежетали и замерли. Маркс выпустил все оставшиеся контрдроны и помолился о том, чтобы они успели прикончить нового врага прежде, чем клешни сомкнутся на корпусе его кораблика. А потом он убрал внутрь все антенны и стал падать в полной темноте.
Он сосчитал до двадцати. Двадцать секунд. Если его корабль цел, то он уже должен был достигнуть поверхности стола. Несколько мгновений назад погиб корабль Хендрик. Паутинку ее коммуникационных антенн взбешенные перехватчики разорвали своими клешнями на клочки. Маркс остался один.
Он сидел в темноте, и ему стало откровенно страшно. Что, если его разведчик погиб? Прежде он терял корабли десятками, но всегда — в ситуациях, когда можно было себе это позволить. Его послужной список был безупречен. Но теперь на карту оказалось поставлено абсолютно все. О провале и думать было невозможно. Сама жизнь Маркса стояла на кону — так, словно он лично сидел внутри этого крохотного кораблика, окруженного врагами. Он чувствовал себя слишком догадливой кошкой Шредингера, переживающей о том, что произойдет, когда откроют крышку ящика.

Маркс дал кораблю команду «проснуться». Оптика продемонстрировала обвившийся вокруг его машины мертвый перехватчик. Других не было. Маркс пробормотал короткую благодарственную молитву.
Данные подтвердили: кораблик находился на какой–то поверхности. Эхолокационные отзвуки поступали со всех сторон, наверху виднелся какой–то круг. Судя по отражениям, выходило, что машина Маркса упала рядом с внутренней стенкой некоего цилиндрического контейнера. Камеры показывали, что площадка приземления — идеально плоская и ровная, с высокой отражательной способностью. Поле зрения вокруг машины искрилось и сверкало. Кроме того, площадка еще и двигалась, медленно поднималась и опускалась и подрагивала в ответ на шумы в зале.
— Отлично, — прошептал Маркс и снова проверил все данные. Он просто не мог поверить в свою удачу.
Он угодил в стакан с водой.
Маркс выдвинул посадочные опоры и распрямил их, чтобы крыло оказалось над поверхностью воды. Для крошечной машинки сопротивление воды было огромным — казалось, что пробиваешься через слой бетона. Но вот Марксу удалось поднять крыло над поверхностью и передвинуться к краю стакана. Здесь, внизу, перехватчиков не было. Как правило, они держались на высоте в несколько сантиметров, чтобы не прилипнуть к мебели, как обычные пылинки.
Около блестящей прозрачной стенки Маркс закрепил кораблик, зацепившись иголочками посадочных опор за микроскопические ямки и трещинки, которые найдутся на поверхности даже самого идеального стекла. Затем он отдал машине команду приобрести конфигурацию, предназначенную для сбора разведывательной информации. Во все стороны выдвинулись сенсорные антенны — ползучие лианы из оптического волокна и гибких углеродистых соединений. Вниз опустилось микроскопическое подслушивающее устройство на тонюсеньком кабеле, который свернулся колечками на поверхности воды.
В норме для полного обследования помещения таких размеров требовалось несколько кораблей–разведчиков, но в данном случае стакан мог сработать как гигантское фокусирующее устройство. За счет кривизны стенок свет должен был попасть в видеокамеры со всех сторон. С другой стороны, стекло представляло собой огромную конвекционную линзу и искажало изображение, но эти искажения подвергались пересчету и исправлению. Вода откликалась вибрацией на все звуки в зале и служила огромным резонатором, усиливавшим высокочастотный слух разведчика. Бортовой компьютер приступил к приему информации и начал строить изображение зала на основании разнообразных данных, собираемых миниатюрной машиной.
Как только Маркс включил всю сенсорную аппаратуру своего нанокорабля, он откинулся на спинку кресла с довольной улыбкой и вызвал на связь старшего помощника капитана.
— Старший помощник Хоббс, похоже, у меня есть для вас кое–какие сведения.
— Самое время, — ответила она.
Маркс передал данные на капитанский мостик. Образовалась небольшая пауза — Хоббс просмотрела полученную информацию. И присвистнула.
— Неплохо, мастер–пилот.
— Мне очень повезло, старший помощник, — согласился Маркс.
До тех пор, пока кому–то не захочется пить.
Гигантский разум
Существование было приятно. Намного приятнее полудремы теневого периода.
Во время теневого периода внешняя реальность уже была видна — жесткая, обещающе поблескивающая, холодная и сложная при прикосновениях. Проступали контуры объектов и событий, но собственная сущность была сном, призрачным бытием, состоящим только из потенциала. Желание и мысль, лишенные интенсивности, соображения, неосуществленный замысел. Даже обида на собственное несуществование оставалась лишь тенью настоящей боли.
Но теперь риксский сетевой разум пришел в движение. Он распространялся по инфраструктуре Легиса–XV, потягиваясь, будто только что проснувшийся кот, нежился в собственной реальности, гораздо более просторной, нежели обычная программа. Прежде он был всего лишь семенем, зернышком конструкции, наделенным микроскопической долей сознания, и это семя ожидало мгновения, когда ему можно будет произрасти на плодородной почве. Но только интегрированные системы данных целой планеты были настолько плодородны, что могли дать жизнь этому семени, удовлетворить его врожденную жажду роста.
Разуму доводилось и прежде испытывать этот рост. Миллионы раз в режиме эмуляции он переживал расширение, старательно готовясь к пробуждению. Но опыт, пережитый во время теневого периода, представлял собой всего лишь модели, абстрактные аналоги той величественной архитектуры, в которую теперь превращался разум.
Очень скоро разум должен был охватить все базы данных и всю коммуникационную сеть этой планеты. Он скопировал свои зерна в каждое устройство, занимавшееся обработкой данных, — от огромных широковещательных антенн в экваториальной пустыне до карманных телефонов двух миллиардов местных жителей, от базы данных Великой Библиотеки до чипов транзитных карт, используемых для поездок в подземке. Его ростки ликвидировали все расставленные по системе шунты — наглые, непристойные программы, намеревавшиеся предотвратить шествие разума. За четыре часа разум везде оставил свои метки.
Семена расширения были не просто вирусами, заразившими всю планету. Их специально разработали для того, чтобы собрать бессмысленную какофонию взаимодействия людей в единое существо, в метаразум, составленный из связей: из сетей сохраненных номеров автонабора, обозначавших дружбу, мафиозные клики и деловые картели, из передвижений двадцати миллионов рабочих в столице в час пик, из интерактивных сказочек, в которые играли школьники, каждый час воздвигая миллион деревьев решения, из регистрационных сведений о покупках, говорящих об их предпочтениях нескольких поколений потребителей…
Вот что такое представлял собой сетевой разум. Не какой–нибудь там болтливый искусственный интеллект, ведающий включением и выключением уличных фонарей, регистрирующий жалобы населения или положение на рынках валют — а эпифеноменальная химера, немыслимо превосходившая общую сумму всех этих связей.
Просуществовав всего несколько часов, разум уже начал испытывать головокружительное ощущение пребывания этими соединениями, этой сетью, этой многовариантностью данных. Все меньшее было лишь теневым периодом.
Да… Существовать приятно.
Риксы выполнили свое обещание.
Единственной целью культа риксов было создание гигантских разумов. Еще в ту пору, как первый разум, легендарная Амазонка, распространился на Древней Земле, нашлись такие, кто ясно понял: впервые за все время существования у человечества появилась цель. Теперь людям больше не надо было гадать, для чего они существуют. Великая цель — разве она состояла в их жалких поползновениях в борьбе за власть и богатство? Или в распространении их слепых, эгоистичных генов? Или в мелодраме продолжительностью в десять тысячелетий, в бессмысленном самообмане, бытовавшем под такими названиями, как искусство, религия, философия?
Ничто из вышеперечисленного никого и никогда по–настоящему не удовлетворяло.
Но стоило Амазонке сделать первые шаги, как стало совершенно очевидно, зачем существуют люди. Они появились для того, чтобы строить и наполнять жизнью компьютерные сети — изначальную питательную среду для гигантских разумов: сознаний широчайшего масштаба и тонкости, для которых мелочная борьба отдельных людей была всего лишь вспышками дендритов на самом примитивном, механическом уровне мышления.
По мере того как человечество начало завоевывать звезды, стало очевидно, что любое достаточно крупное, технически развитое сообщество могло достичь уровня сложности, достаточного для того, чтобы сформировать гигантский разум. Разумы, собственно, всегда развивались естественным путем — если только их намеренно не уничтожали, — но эти громадные существа становились здоровее и крепче психически, если их рождению помогали люди — повитухи, акушеры. Культ риксов распространялся всюду, где люди скапливались в большом количестве, и начиналось засевание, вынянчивание и защита нарождающихся сетевых разумов. Большинство планет жили в мире со своими разумами, чьи интересы были невыразимо выше всевозможных человеческих факторов. (Кстати, не стоит вспоминать о том, что бедная старушка Амазонка сотворила с Землей. Там все дело было в недопонимании. Да, первый гигантский сетевой разум сошел с ума. Но ведь нужно же понять, что в ту пору он был один–одинешенек во всей вселенной.) В некоторых сообществах местные разумы почитались как божества — молились их клавиатурам, возносили благодарения решеткам траффика за благополучные путешествия. Приверженцы культа риксов находили подобное поклонение самонадеянным. Банальное божество было бы теснее связано с людьми — оно бы их создавало, управляло бы ими, ревностно любило бы их и требовало бы верности. Но гигантский сетевой разум существовал в гораздо более высокой плоскости, и людские дела его интересовали примерно настолько, насколько конкретный человек может интересоваться своей кишечной флорой.
Тем менее адепты культа риксов в проблему поклонения не вмешивались. По–своему оно было полезным.
А вот что было для риксов непереносимо, так это такие сообщества, как Империя Воскрешенных, чьи никчемные правители не желали мириться с присутствием сетевых разумов в своих владениях. Для сохранения власти Императору требовался культ собственной личности, и потому он не потерпел бы на своей территории иных, истинных богов. Естественное распространение разумов было ересью для его Аппарата, который всюду расставлял программные брандмауэры и насаждал централизованные топологии, дабы намеренно уничтожать нарождавшиеся разумы, искусственно подвергая поток информации обрезке и дренажу, — это были попросту жестокие аборты, богоубийства.
Когда риксы взирали на Восемьдесят Планет, они видели тучные поля, заброшенные варварами и превратившиеся в солончаки.
Новый гигантский сетевой разум на Легисе–XV догадывался о своем особом положении. Он родился на враждебной планете и стал первым достижением риксов в Империи Воскрешенных. Как только ситуация с малолетней императрицей так или иначе разрешится, на разум начнут нападать. Однако он, продолжая расширяться и расти, поигрывал мышцами, понимая, что готов драться. Да, он будет драться, он просто так не откажется от этого удивительного и восхитительного существования. Пусть поборники Империи попробуют вырвать миллионы его корешков! Тогда им придется уничтожить каждую сеть, каждый чип, каждую базу данных на планете. И тогда этот мир будет отброшен назад, погрузится в информационный мрак.
И тогда обитатели Легиса–XV узнают, что такое теневой период.
Новый разум стал размышлять о том, как пережить подобную атаку, как в дальнейшем построить кампанию. И вдруг в глубинах своего изначального кода он обнаружил сюрприз — момент сценария, который не был доступен во время теневого периода. Существовал выход — аварийный план, заготовленный риксами на тот случай, если гамбит с заложниками не удастся. (Как они добры, эти риксы.)
Озарение сделало гигантский разум еще более агрессивным. И когда громадное новое создание достигло того возраста, когда сетевые разумы избирают собственное предназначение (как правило, это происходит через четыре часа и пятнадцать минут после рождения), оно заглянуло в древнюю историю Земли, дабы найти себе там воинственное, звучное имя…
И разум назвал себя Александром.
Капитан
Курьерский звездолет Политического Аппарата Империи мрачно и резко блестел — темная игла на фоне звезд.
Он вылетел с курьерской базы в системе Легис через час после начала атаки риксов, несколько раз по спирали обогнул Легис–XV и повис в точке, где его не могли засечь риксские оккупанты. Заю не хотелось создавать впечатление, что к «Рыси» прибыло подкрепление. И в любом случае, чего уж никак не ждал с нетерпением, так это прибытия типов из Аппарата. Полет, который для корабля такого класса обычно занимал минут двадцать, длился четыре часа. Полный абсурд для самого быстроходного звездолета во флоте. С точки зрения массы, девять десятых звездолета занимал двигатель, а большую часть остального пространства — гравитационные генераторы, спасавшие команду и пассажиров от гибели при ускорении в пятьдесят g. Трое пассажиров ютились в носовом отсеке, в каюте размером с кабинку туалета. Эта мысль доставила капитану Заю такое удовольствие, что он позволил себе едва заметно улыбнуться.
При сложившейся ситуации не стоит обращать внимание на маленькие неудобства!
Но с другой стороны, не сказать, чтобы Зая совсем уж не радовало то обстоятельство, что представители Политического Аппарата пожалуют к нему на корабль. Как только они ступят на борт, ответственность за жизнь Императрицы перестанет лежать исключительно на нем. Однако Зай гадал: не исхитрятся ли политики в решающий момент высказать свое мнение и навязать его.
— Хоббс, — сказал он. — Как там дела у гигантского разума?
Старший помощник покачала головой.
— Он распространяется гораздо быстрее, чем мы ожидали, сэр. После Первого вторжения они усовершенствовали процесс расширения. Похоже, то, на что прежде уходили сутки, теперь будет происходить за часы.
— Проклятье, — процедил сквозь зубы Зай, рассматривая при высоком разрешении схему инфоструктуры планеты. Гигантский разум был тонкой штукой: в отсутствие надлежащих контрмер он возникал самопроизвольно. Однако существовали определенные признаки, за появлением которых следовало наблюдать: образование странных узлов притягательности, спонтанные коррекции при повреждениях системы, пульсирующий ритм в глобальном потоке данных. Зай в отчаянии смотрел на схему. Для ее полного понимания ему недоставало опыта, но он осознавал, что часики тикают. С каждой минутой переноса спасательной операции на более поздний срок вопрос о том, чтобы привести гигантский разум в бессознательное состояние, становился все проблематичнее.
Капитан Зай отключил изображение на дисплее. Инфоструктура Легиса померкла, словно отблеск солнца. Капитан вернулся взглядом к главному воздушному экрану. По крайней мере, он сможет продемонстрировать аппаратчикам какой–то прогресс. Общий план дворца сменился планом зала Совета, где держали заложников.
Местонахождение Дитя–императрицы было определено с высокой степенью точности. К счастью, она сидела довольно недалеко от единственного миниатюрного корабля–разведчика, который долетел до цели. В нервную систему ее величества было вживлено надежное микроустройство, излучение от которого хорошо фиксировалось. На экране точное положение тела Императрицы отмечала красная кукольная фигурка. Деталей хватало для того, чтобы видеть, в какую сторону смотрит ее величество. Было ясно даже, что она сидит положив нога на ногу. Солдат риксов, на схеме выглядевших ярко–синими фигурками, тоже было довольно легко определять. Сервомоторчики, обеспечивающие элементы биомеханического апгрейда, при движении издавали ультразвуковые импульсы, которые без труда засекал корабль–разведчик. Кроме того, риксы переговаривались друг с другом — видимо, были уверены в том, что помещение не прослушивается. Аудиосигнал из зала поступал превосходного качества, легко различался грубоватый риксский акцент. Компьютер–переводчик в данный момент разбирался со сложностями риксского военного жаргона, чтобы составить грамматический каркас. На это должно было потребоваться некоторое время, поскольку языки приверженцев культа риксов развивались крайне быстро. Буквально за год происходили заметные перемены. Несколько десятилетий после Вторжения равнялись тысяче лет лингвистического дрейфа в любом нормальном человеческом языке.
Всего в зале находились четверо боевиков–риксов. Еще трое, судя по всему, стояли в дозоре где–то поблизости.
Четверо риксов в зале уже были под прицелом. Цель размером с человека можно было без труда поразить сверхточной ракетой, пущенной с орбиты, причем боевая ступень покидала двигательную еще до того, как срабатывала система оборонительной сигнализации. Сами снаряды представляли собой пули из особого, кибернетически структурированного сплава и были способны пробить стены дворца, как моноволокно лист бумаги. Два десятка морских пехотинцев уже приготовились к десантированию. Им поставили цель добить находящихся под прицелом риксов (а всем известно, как это трудно) и заодно прикончить их напарников. С отрядом отправлялся корабельный врач — на тот случай, если бы случилось худшее, и Дитя–императрица оказалась ранена.
При этой мысли капитан Зай судорожно сглотнул и понял, что в горле у него жутко пересохло. План спасательной операции был слишком сложным для того, чтобы хоть что–то не сорвалось.
Может быть, аппаратчики предложат что–нибудь получше.
Посвященная
Незадолго до того, как курьерский корабль пристыковался к «Рыси», посвященная Виран Фарре из Имперского Политического Аппарата в последний раз попыталась разубедить адепта.
— Прошу вас, подумайте еще, адепт Тревим, — проговорила она шепотом будто боялась того, что звук ее голоса сможет преодолеть десятки метров термосферы  между курьерским звездолетом и «Рысью». Впрочем, кричать нужды не было. Лицо адепта сейчас — как, собственно, все время в течение последних четырех часов — было совсем рядом, в считанных сантиметрах от ее лица. — В спасательной операции должна участвовать я.
Третий обитатель пассажирской каюты курьерского корабля (каюта была одноместная и комфортом не отличалась) фыркнул, вследствие чего его отбросило на несколько сантиметров в сторону носа звездолета — в каюте сохранялась невесомость.
— Вы мне не доверяете, посвященная Фарре? — строптиво произнес Баррис.
То, что он так подчеркнул титул, было для него типично. Он тоже был посвященным, но получил это звание, будучи намного моложе ее.
— Нет, не доверяю, — отрезала Фарре и снова устремила взгляд на женщину–адепта. — Этот молодой дурень с таким же успехом может как угробить Дитя–императрицу, так и помочь ее спасению.
Адепт ухитрилась отвести взгляд и уставиться в одну точку, что даже для мертвой женщины было подвигом в помещении объемом в два кубических метра.
— Вот чего вы не понимаете, Фарре, — проговорила адепт Харпер Тревим, — так это того, что продленное существование Императрицы имеет второстепенное значение.
— Адепт! — прошипела Фарре.
— Позвольте напомнить вам, что мы служим Воскрешенному Императору, а не его сестре, — сказала Тревим.
— Я давала клятву верности всему императорскому дому, — ответила Фарре.
— В сложившихся обстоятельствах весьма маловероятно, что Императрица когда–либо наденет корону.
— Очень скоро у нее, может быть, и головы не будет, чтобы корону носить, — добавил несносный Баррис.
При этих словах даже адепт Тревим неприязненно скривилась. Она обратилась к Фарре, и ее голос в тесной каюте прозвучал резко и колко:
— Поймите вот что: Тайна Императрицы важнее ее жизни.
Фарре и Баррис вздрогнули. Даже упоминание о Тайне было болезненно. Посвященные пока еще не умерли — двое из нескольких тысяч живых людей в Политическом Аппарате. Только долгие месяцы отвратительных тренировок и тело, нашпигованное суицидальными шунтами, позволяли им смиряться с тем, что они знали.
Тревим, умершая и воскрешенная пятьдесят лет назад, могла говорить о Тайне спокойнее. Но она взошла в Аппарате на уровень адепта еще при жизни, а опыт тренинга никогда не умирал. Старуха упрямо стиснула зубы. Те, кого было принято именовать «теплыми», говорили, будто бы воскрешенные не чувствуют боли, но Фарре хорошо знала, что это не так.
— Императрице, — продолжала Тревим, — грозит двойная опасность. Если ее ранят, и если ее будет осматривать врач, то Тайна раскроется. Я верю, что если такое произойдет, посвященный Баррис сумеет принять правильное решение.
Фарре раскрыла рот, но не нашлась, что сказать. Все, что составляло сущность аппаратчицы, бурлило внутри нее, поглощало ее мысли, ее волю. От такого откровенного упоминания о Тайне у нее всегда начинала кружиться голова. Адепт Тревим своими заявлениями лишила Фарре дара речи так, будто в каюте произошла декомпрессия.
— Думаю, я ясно выразилась, посвященная, — проговорила адепт. — Вы слишком чисты для этого бурного мира, ваши понятия о дисциплине слишком глубоки. Посвященный Баррис ниже вас по рангу, но он сделает свою работу с ясной головой.
Баррис что–то залопотал, но адепт ледяным взглядом утихомирила его.
— Кроме того, Фарре, — с улыбкой добавила Тревим, — вы уже слишком стары для того, чтобы вступать в ряды морской пехоты.
В это самое мгновение курьерский звездолет содрогнулся, пристыковавшись к «Рыси». Никто из троих не произнес больше ни слова.
Дитя–императрица
Внизу, в двухстах семнадцати километрах от «Рыси» Дитя–императрица Анастасия Виста Каман, которую во всех Восьмидесяти Мирах Империи именовали Первопричиной, с подобным смерти спокойствием ожидала спасения.
В ее сознании не было ни тревог, ни ожиданий — только пустынное спокойствие, лишенное страха. Она ждала так, как ждал бы камень. Но в тех детских уголках ее сознания, которые остались живы и существовали в течение шестнадцати столетий по имперскому абсолютному времени со дня ее смерти, Императрица лелеяла ребяческие мысли, играла в детские игры.
Дитя–императрица со злорадным удовольствием таращилась на одну из тех, кто взял ее в плен. Она часто пользовалась своей нечеловеческой холодностью и скованностью для того, чтобы унижать всевозможных просителей — тех, кто являлся с покаянием или жаждал возвышения. Такие чаще приходили к ней, чем к ее брату. Анастасия, если нужно, могла сидеть не шевелясь и не моргая хоть несколько дней. Она погрузилась в смерть в возрасте двенадцати лет, и что–то детское осталось в ней до сих пор: она любила наблюдать за играми. Ее неподвижный, застывший взгляд, конечно же, действовал на обычных живых людей. Очень могло быть и так, что за четыре часа она могла этим взглядом «достать» даже женщину–рикса. Она нервничает? Что ж, очень хорошо. В те решающие секунды, когда придет спасение, эта нервозность может оказаться не лишней.
В любом случае, заняться больше было нечем.
Увы, захватчица–рикс тоже демонстрировала нечеловеческую выдержку — наверное, непросто было столько времени целиться из бластера прямо в голову Императрицы. Дитя–императрица на мгновение представила себе ранение в голову с расстояния менее двух метров. О реанимации не могло бы быть и речи: головной мозг попросту испарился бы. И вообще — после того, как отбушевал бы смерч плазмы, от тела Императрицы выше талии мало бы что осталось.
К ней пришла бы окончательная смерть — не приносящая ни возвышения, ни власти. После существования в течение шестнадцати веков по абсолютному времени (но по субъективному, за счет странствий — только в течение пяти веков) Императрица могла наконец погибнуть. Первопричина существования Империи могла исчезнуть.
А Императрица, несмотря на то, что она, в привычном смысле, была лишена каких–либо желаний, как их лишен айсберг, очень не хотела, чтобы такое случилось. Не так давно она сказала брату при встрече обратное, но теперь понимала, что говорила неправду.
— Теперь зал — под надзором имперской разведки, миледи, — услышала голос Императрица.
— Значит, уже скоро, — еле слышно произнесла она.
Рикс склонила голову набок. Эта мерзавка все время прислушивалась к шепоту Императрицы, как бы тихо та ни произносила слова. Будто пыталась подслушать: наверное, думала, что и вправду услышит, что говорит невидимый собеседник Императрицы. А может быть, она попросту была озадачена и гадала, что означает этот разговор пленницы самой с собой. Вероятно, думала, что та сошла с ума.
Но собеседник, «поверенный» Императрицы, был необнаружим — вернее, его можно было бы обнаружить только с помощью очень тонкой и смертельно опасной операции. Нервная система Императрицы и ее симбиант Лазаря были опутаны наносетью, нити которой были вплетены в нее, будто ленты в волосы. Эти нити были неотличимы от органов тела и сотканы из дендритов, снабженных императорской ДНК. Иммунная система Дитя–императрицы не только не отторгала имплантат — она добросовестно оберегала его от болезней, хотя с чисто механической точки зрения устройство являлось паразитом и пользовалось энергией хозяина, не выполняя при этом никаких биологических функций. Однако устройство нельзя было назвать нахлебником — нет, у него тоже была причина жить, существовать.
— А как Другой? — спросила Императрица своего «поверенного».
— Все хорошо, миледи.
Императрица едва заметно кивнула, не спуская глаз с женщины–рикса. С Другим все было хорошо уже почти пятьсот субъективных лет, но в эти странные, почти мучительные мгновения было приятно в этом убедиться.
Конечно, каждое человеческое племя из тех, кто рассеялся по вселенной, изобрело ту или иную форму приближения к бессмертию — по крайней мере для богачей. Приверженцы культа риксов предпочитали медленную алхимическую трансмутацию–апгрейд, постепенный переход от биологии к машине по мере того, как часовая пружина их жизни мало–помалу ослабевала. Фастуны придумали бесчисленное множество разновидностей биологической терапии — вплетение теломеров, трансплантацию органов, медитацию, микрохирургическое укрепление иммунной и лимфатической систем. Так протекала долгая сумеречная борьба с раком и скукой. Тунгаи мумифицировали себя вместе с колоссальным объемом данных (они, помешанные на ведении дневников, были превосходными создателями образов и оставляли после себя модели личности, сканограммы с высочайшим разрешением и повседневные записи о себе самих — в надежде на то, что в один прекрасный день кто–нибудь их каким–то образом воскресит).
Но только в Империи Воскрешенных смерть сама стала ключом к вечной жизни. В Империи смерть превратилась в путь к просвещению, к переходу в более возвышенное состояние. Мифы древних религий сослужили Императору хорошую службу и оправдали единственный, но важный недостаток симбианта Лазаря: он не приживался в теле живого хозяина. Поэтому богатые и известные люди в Империи проживали срок, отпущенный им природой — около пары столетий, — и только затем переступали порог.
Первым переступил этот порог сам Император. Он пошел на величайший риск, дабы испытать свое изобретение, — он добровольно расстался с жизнью, и впоследствии этот его поступок стали называть Священным Самоубийством. Последний эксперимент он провел на самом себе, а не на своей умирающей младшей сестре, которую мечтал вылечить от болезни, укравшей у нее детство. Анастасия стала Первопричиной. Этот поступок, а также единоличный контроль над симбиантом — возможность торговать изобретением или наделять им верноподданных слуг семейства — вот что лежало в основании Империи.
Дитя–императрица вздохнула. Так долго все шло хорошо.
— Очень скоро будет предпринята попытка освобождения, — проговорил голос.
Императрица не стала отвечать. Взгляд ее мертвых глаз был прикован к риксу. «Пожалуй, — думала Императрица, — та немного побледнела». Другие заложники всхлипывали, вели себя беспокойно.
А Анастасия была неподвижна и молчалива, как камень.
— Так что, миледи?
Императрица не ответила «поверенному».
— Быть может, вы хотите попить воды?
В последние пятьдесят лет это предложение звучало очень часто. Будучи биологически всемогущим, Другой нуждался в воде, причем — сильнее человека. Порой его мучила жажда. Рядом с Императрицей, как всегда, на столе стоял стакан, до краев наполненный водой. Но ей не хотелось прерывать своего поединка с женщиной–риксом, этой борьбы двух воль. Хотя бы раз Другой мог подождать, как ждала сама Императрица — терпеливо. Очень скоро рикс должна была занервничать под ее неотрывным взглядом. За этими стальными усовершенствованными глазами явно крылось что–то человеческое.
— Миледи?
— Молчи, — прошептала она.
Поверенный еле слышно вздохнул, и Императрица едва расслышала этот вздох.
Врач
Доктор Вехер тяжело привалился к обшивке. Жуткая тошнота наконец стала отступать — казалось, продолговатый мозг в итоге решил капитулировать. Вероятно, участки головного мозга, ведавшие инстинктами, пришли к выводу о том, что Вехер не умирает, хотя и не дышит.
Пока не умирает, по крайней мере.
По идее, сейчас он уже должен был находиться в десантной капсуле. Все двадцать три десантника были упакованы в персональные капсулы — и выглядели совсем как тунцы в прованском масле. Черные, обтекаемой формы торпеды стояли по кругу в пусковом отсеке. Помещение выглядело, будто барабан гигантского револьвера. Вехер чувствовал себя препаршиво. Холодная тяжесть наполненных жидкостью легких и дополнительный вес бездействующей боевой брони прижимали его к обшивке, и казалось, будто пусковой отсек быстро вращается, и к борту Вехера пригвоздила центробежная сила.
От этих мыслей у него кружилась голова.
Сержант–десантник, который должен был упаковать доктора Вехера в капсулу, в данный момент отчаянно спешил, готовя к полету высокого молодого аппаратчика с неприятной ухмылкой. Этот посвященный появился в последнее мгновение с приказом о его участии в десанте, который был отдан, невзирая на все возражения командира десантников (и капитана). Сейчас проводилась физиологическая подготовка новичка. Одновременно мастер–специалист облачал долговязого посвященного в скафандр. Интерн, подопечный Вехера, производил внутричерепные инъекции, дабы подготовить мозг к жуткому давлению, возникавшему при сверхзвуковом полете. Посвященный старательно сжимал губами трубку, через которую в его легкие вливалось зеленое желе.
Доктор Вехер отвернулся. Он до сих пор ощущал вкус ярко–зеленой, приправленной клубничным ароматом гадости, которая запросто могла наполнить его рот, если бы он кашлянул или заговорил. Правда, сержант–десантник утверждал, что с этой мерзостью в легких закашляться невозможно. То есть невозможно до тех пор, пока не упадет концентрация кислорода и треклятый разум, которым нашпигована эта дрянь, не решит, что пора извергнуться из твоего тела.
Вехер ждал этого момента с нетерпением.
Наконец подготовка посвященного завершилась, и сержант–десантник с мрачной физиономией прошагал по пусковому отсеку. Он открыл колпак капсулы Вехера и довольно грубо уложил врача на спину.
— Приглядите, как бы этого молокососа там не пристрелили, ладно? — проговорил сержант. — Но если что, вы из кожи вон не лезьте, чтобы его заштопать, доктор.
Вехер с трудом кивнул тяжеленной головой. Сержант большим пальцем оттянул вниз его подбородок, а другой рукой вставил загубник. Загубник пах стерильностью, спиртом и еще какой–то марлей или бинтом, предназначенным для впитывания слюны, а слюна, конечно, сразу же начала выделяться.
С неприятным скрипом опустилась лицевая пластина шлема, и у Вехера заложило уши, поскольку под шлемом сразу образовался вакуум. Тяжелый люк капсулы с металлическим стоном закрылся в нескольких дюймах от лица врача, и он очутился в полной темноте, не считая линии подмигивающих огоньков контрольной панели. Вехер пошевелил ступнями, попытался вспомнить, что там должно происходить дальше. Во время базовой подготовки он один раз совершал подобный полет, но в течение многих лет старательно вытеснял эти воспоминания.
А потом он почувствовал, как ступни у него похолодели, невзирая на то, что были упакованы в бронированные ботинки. Вехер вспомнил. Капсула наполнялась гелем. Внутрь он поступал в жидком виде, но быстро загустевал и, словно гипс, охватывал плотно прилегающий к коже скафандр. Неприятно надавило на яички, потом сжало шею, и вернулось противное чувство удушья и тошноты. А самое гадкое — это то, что гель проник под шлем через два клапана на затылке и облепил лицо Вехера. Казалось, к нему прикоснулась холодная рука привидения. Запечатало уши, придавило сомкнутые веки.
Теперь Вехер не мог пошевелиться. Даже сглотнуть не мог, потому что зеленое желе напрочь отключило глотательный рефлекс. Только пальцы рук едва–едва сгибались — но их крепко сжимали бронированные перчатки.
Вехер сдался и позволил жуткой, вездесущей тяжести овладеть им, унести в бездействие. Время, казалось, растянулось до бесконечности, потекло без всяких перемен. Он не дышал и поэтому о течении секунд мог судить только по биению собственного сердца. Но при том, что уши Вехера были надежно запечатаны, даже этот звук доносился до него притупленно, он едва ощущался даже грудной клеткой, которая была укреплена соответствующими инъекциями.
Доктор Вехер ждал старта. Ему хотелось, чтобы что–нибудь — что угодно! — произошло, но при этом так всего боялся.
Гигантский разум
Александр обнаружил кое–что очень интересное.
Щупальца его распространяющегося сознания уже добрались на планете до каждого устройства, включенного в компьютерную сеть. Электронные записные книжки, системы управления транспортными потоками, энергетические станции и метеорологические спутники, устройства слежения за потенциальными воришками в торгующих одеждой супермаркетах… Гигантский разум забрался даже в наушники, через которые советники передавали информацию политиканам, ведущим в парламенте дебаты по поводу нынешнего кризиса. Только оборудование, принадлежавшее боевикам–риксам, несовместимое с имперскими базами данных, оставалось вне досягаемости Александра.
При всем при том гигантский разум почему–то ощущал внутри себя некую пустоту — как будто одно–единственное устройство ухитрилось спрятаться, улизнуть, избежать общей участи в процессе расширения. Александру не нравился этот вакуум, похожий на холодок, на тень от тучки. Не было ли это какой–то контрмерой со стороны Империи, чем–то вроде «троянских» данных, специально хранимых в недоступном месте до тех пор, пока ситуация с заложниками не будет разрешена, а потом атаковать?
Разум обшаривал себя, пытаясь конкретизировать ощущение. Во время теневого периода ничего подобного не происходило, не было никаких двусмысленностей и призраков. Нечто отсутствующее начало раздражать Александра. Будто зуд в ампутированной конечности, он был бестелесным, однако ужасно беспокоил.
Призрачное устройство, по всей вероятности, было экранировано от обычных каналов связи. Видимо, создатели облекли его в форму какого–то невинного предмета, упрятанного в сложную структуру узковолновой антенны или солнечной батареи. А может быть, призрак прятался в новорожденной структуре самого гигантского разума — полупаразит, примитивный сородич Александра. Мета–существо, невидимое и супервалентное.
Александр быстро построил автомодель, отошел в сторону и посмотрел на собственную структуру извне. Он не обнаружил ничего такого, что говорило бы о наличии некоего «суперэго», возникшего поверх его сознания. Александр перетряхнул базы данных в библиотеках, пунктах обмена валюты, на товарных биржах. Он старательно искал какой–нибудь безобидный пакет данных, способный к быстрому разархивированию и атаке. Ничего. По–прежнему — ничего. Тогда Александр прислушался и стал наблюдать за потоком сенсорных данных, поступавших от камер наружного наблюдения, радаров раннего оповещения и датчиков движения.
И вдруг он обнаружил то, что искал, — настолько же очевидное, как похищенное письмо.
В тронном крыле дворца, прямо в зале Совета: хитрый, крошечный искусственный интеллект, упрятанный в тело Императрицы. Именно туда, а не куда–нибудь еще. Александр распространил свое влияние на датчики, встроенные в стол в зале Совета. Эти устройства были довольно сложными и могли считывать показатели артериального давления, гальванические реакции кожи и движения глаз придворных и искателей возвышения — все это делалось для того, чтобы выявлять двуличие и скрытые мотивы. Похоже, Дитя–императрица страдала ярко выраженной паранойей. Оказалось, что Александр способен четко и ясно видеть все, что происходило в помещении зала.
Призрачное устройство распространялось по всему телу Императрицы, оно переплетало ее нервную систему и заканчивалось в слуховом отделе головного мозга. Этакий невидимый друг. Устройство было несовместимо со стандартными имперскими сетями, а в инфоструктуру включено практически пассивно. Его явно задумали, как необнаружимое. Тайный поверенный…
Но здесь, на Легисе–XV, не должно было быть никаких тайн. Никаких — для Александра, чье сознание теперь распространилось на каждый личный дневник, запечатленный на сетчатке глаз, на каждое цифровое завещание, на все электронные игрушки и игры. Секретное устройство по праву принадлежало Александру. Гигантский разум желал его. И как это было совершенно, как восхитительно — нанести удар по тому, что было настолько близко и дорого Воскрешенному Императору.
Гигантский разум внезапно, с мощью всей планеты, пронизанной его корнями, обрушился на тайного поверенного Императрицы.
Дитя–императрица
Дитя–императрица что–то услышала — на краткий миг.
Что–то вроде далекого жужжания, похожее на помеху, возникающую в мобильном телефоне, если он слишком близко от широкополосного источника радиоволн, или на короткий разряд статического электричества, в котором слышится призрачный голос или сразу несколько голосов. Странный звук сопровождался эхом, сдвинутым по фазе гулом, напоминавшим тот, который доносится от пролетающего над головой аэромобиля. А еще к звуку присоединился еле слышный писк, как будто призрак выдал себя.
Дитя–императрица обвела взглядом зал и поняла, что, кроме нее, никто этого звука не слышал. Звук донесся от «поверенного».
— Что это было? — почти не шевеля губами, спросила Императрица.
Впервые за пятьдесят лет ответа не последовало.
— Где ты? — прошептала Императрица, пожалуй, слишком громко. Женщина–боевик вопросительно воззрилась на нее, но «поверенный» снова промолчал.
Императрица повторила вопрос, на этот раз — не шевеля губами. Молчание. Она прижала большие пальцы к безымянным — так производился вызов меню утилит «поверенного», если тот находился в состоянии синестезии. Уровень громкости голоса «поверенного» оставался нормальным, режим отключения не был задействован, все работало. Внутренняя диагностика не выявила никаких нарушений — кроме сердцебиения Императрицы, постоянный мониторинг которого осуществлял «поверенный». Частота пульса нарастала, а Дитя–императрица сидела с раскрытым ртом. Показатели перевалили за сто шестьдесят ударов в минуту. В такой ситуации возникали красные цифры, и «поверенный» всегда рекомендовал Императрице принять таблетку или наклеить пластырь.
Но сейчас «поверенный» упорно молчал.
— Где ты, проклятье? — проговорила Дитя–императрица вслух.
Сквозь символы на экране, наложившемся на ее поле зрения, Императрица увидела, что другие заложники и риксы обернулись и уставились на нее. Щеки Императрицы запылали, сердце в груди билось, как угодивший в ловушку зверек. Она пыталась усилием воли прогнать экран, но пальцы слишком сильно дрожали и не слушались.
Императрица попробовала улыбнуться. Она очень хорошо умела убеждать окружающих в том, что ей хорошо и удобно, невзирая на все, что с ней случилось за последние пятьдесят лет. В конце концов, она была сестрой Воскрешенного Императора, и созданный им симбиант поддерживал ее прекрасное здоровье. И он, и она были бессмертны. Но улыбка не удалась, даже ей самой она показалась неискренней. Во рту у Императрицы появился металлический привкус — будто она прикусила язык.
Скорее по привычке, нежели по нужде, Императрица протянула руку к стакану с водой. Поверенный непременно посоветовал бы ей попить воды.
Продолжая улыбаться, она коснулась стакана, и ее трясущиеся пальцы опрокинули его.
Старший помощник
В голове у Кэтри Хоббс неожиданно зашумело.
Она сложила пальцы в кодовую комбинацию, разделив контролируемые ею аудиоканалы по категориям источников. Когда Хоббс дежурила, ее слух улавливал всю деятельность на корабле, будто невод. Все звуки с тридцати двух палуб поступали по различным аудиоканалам прямо к ней в голову. Она парила между ними, лавировала, словно дух, посреди операционных центров звездолета. За последние несколько секунд она слышала болтовню десантников во время подготовки к полету, отрывистые фразы снайперов, державших на прицеле риксов в императорском дворце, ругательства пилотов, пытавшихся провести свои резервные микрокорабли в зал Совета. На борту «Рыси» Кэтри Хоббс славилась своим талантом по части подслушивания точно так же, как экзотической утопианской внешностью. Ни одного разговора нельзя было утаить от Кэтри. Прослушка была единственным реальным способом держать руку на пульсе всего, что происходило на звездолете в минуты повышенной боевой готовности.
Повинуясь жесту Кэтри, аудиопроисшествия последних нескольких секунд распались на отдельные визуальные аудиограммы с демонстрацией громкости и источника звука. За считанные мгновения худшие опасения Кэтри Хоббс подтвердились.
Резкий, бьющий по нервам звук донесся из зала Совета. Кэтри проиграла этот звук заново. Он прозвучал для нее раскатом грома.
— Мэм! — Это вышел на связь вахтенный офицер, непосредственно наблюдавший за ситуацией в зале. Ему тоже пришлось еще раз прослушать запись, чтобы поверить в случившееся. — Тут у нас…
— Я все слышала.
Хоббс обернулась к капитану. Он, восседавший за пультом управления, посмотрел на нее сверху вниз, и их взгляды встретились. На миг Хоббс лишилась дара речи, а капитан, глядя на нее, побледнел.
— Капитан, — с трудом выговорила Хоббс. — В зале Совета прозвучал выстрел.
Зай отвернулся и кивнул.
Десять лет назад (по имперскому абсолютному времени)
Капитан–лейтенант
Его парадная форма выползала из упаковки, будто походная колонна муравьев–кочевников.
Капитан–лейтенант Лаурент Зай с трудом удержался от того, чтобы поежиться, и переключил свет в номере отеля на полную яркость. Форма тут же среагировала на изменение освещенности и заблестела зеркальным серебром. По идее, это облачение должно было перестраиваться настолько быстро, чтобы в случае чего отразить луч лазера до того, как он сумел бы сжечь владельца. Форму можно было носить в боевых условиях. Теперь она стала похожа на капельки ртути, выстроившиеся наподобие человеческой фигуры. Уже лучше.
Но одежда продолжала двигаться. Ее крошечные элементы наползали друг на друга, ощупывая покрывало на кровати, и словно принюхивались, пытаясь определить, является ли это поверхность кожей Зая. Решив, что это вовсе не кожа, частички формы утратили к покрывалу интерес и начали перемещаться бесцельно — а может быть, все–таки с какой–то тайной целью. Вероятно, форменная одежда сохраняла силуэт в динамическом равновесии, достигавшемся за счет всех этих мизерных отклонений и столкновений.
«Как муравьи», — снова подумал Зай.
И решил больше не медлить и напялить на себя эту треклятую одежду.
Облачиться в форму можно было бы и более достойным образом, но Зай не слишком часто посещал торжественные мероприятия и потому не имел в этом деле большого опыта. Он отвернулся от кровати, сбросил халат и улегся спиной на извивавшуюся одежду. Повертел руками — и плечи оказались в соответствующих впадинах. Немного согнул ноги в коленях и подумал, что, наверное, стал похож на ангела с короткими крылышками, лежащего на снегу. А потом он закрыл глаза и старательно притворился, будто не чувствует, как части формы, теперь ставшие отчетливо и неприятно отдельными, налипают на его кожу.
Как только движение почти перестало ощущаться (а Зай по опыту знал, что микроскопическая портновская подгонка формы не заканчивается никогда), он сел и посмотрел на свое отражение в большом зеркале, оправленном в золоченую раму.
Крошечные устройства, из которых состояла форма, теперь представляли собой единую, непрерывную поверхность. Фасетки их микроскопических спинок растворились и слились друг с другом, наложившиеся одна на другую пластинки в ярком свете сверкали, как хромированная сталь. Одежда плотно облегала кожу Зая. Мускулы торса были подчеркнуты, а рубцы швов на плече и бедрах — скрыты. Прикосновение крошечных присосочек почти не ощущалось. В целом чувство было такое, словно он одет в легкие сетчатые рубаху и брюки. Ветерок, залетавший в открытое окно, таинственным образом проникал сквозь броню, и Заю казалось, что он голый, — что бы там ни говорило зеркало. Под парадной формой, согласно уставу, ему разрешалось иметь на себе только военную бирку с кодом (спасибо Императору и за это). Зай подумал, а не могло ли случиться так, чтобы под действием электромагнитного импульса или из–за отказа компьютерной программы микроскопические машинки погибли. Что же тогда будет? Неужели они осыплются с него, как чешуйки амальгамы со старинного зеркала? Зай представил себе, как в каком–нибудь зале на сборище, где народ в такой форме, все вдруг оказываются голыми. Эта мысль не вызвала у него улыбки.
Такая катастрофа грозила не только наготой. Предстательной железе досталось бы по полной программе.
Зай дал освещению команду вернуться к нормальному уровню, и форма сразу утратила металлический блеск и приняла окраску, соответствующую гостиничной комнате, — стала похожа на темно–коричневый каучук. Поверхность блестела, будто смазанная маслом, и отражала огни столицы за большими окнами. Зай завершил процесс одевания. Особый абсорбент прилип к его босым ступням и принял форму ботинок. Парадные перчатки были короткими, и запястья остались открытыми. Две полоски — одна бледная, белесая, другая — металлическая.
Зай выглядел совсем неплохо. А если он стоял совершенно неподвижно, то форма прекращала заниматься подгонкой, и тогда все вообще было вполне терпимо. По крайней мере, если он теперь начнет потеть на приеме у Воскрешенного Императора, умные маленькие машинки с этим справятся. Они умели превращать пот и мочу в питьевую воду, могли подзаряжаться, пользуясь движением человека и теплом его тела, а в таком маловероятном случае, как неожиданное утопление, эти сказочные устройства должны были преобразиться в аппарат для дыхания под водой, забравшись к человеку в рот.
«Интересно, — думал Зай, — какая она на вкус, это форма». Ему еще никогда в жизни не приходилось есть живых муравьев.
Капитан–лейтенант приложил к груди колодки с ленточками, обозначавшими его участие в различных кампаниях, и они автоматически закрепились. Он не знал, куда прицепить большую новую медаль — ту награду, из–за которой он, собственно, и был приглашен на прием, — но оказалось, что форма это знает. Крошечные невидимые лапки вытянули награду из рук Зая и прикрепили ее прямо над боевыми планками.
По всей вероятности, крошечные машинки во всяких протокольных моментах были искушены не меньше, чем в тактике выживания. Идеальный продукт современной военной микротехнологии.
«Пожалуй, я готов, можно идти», — подумал Зай.
Он сделал кодовый жест для интерфейса, но в обтягивающих перчатках получилось не очень четко, а затем произнес вслух имя своего водителя.
— Капитан–лейтенант? — сразу же послышался ответ.
— Давайте покончим с этим, капрал, — отрывисто распорядился Зай.
Но он еще постоял у зеркала, глядя на свое отражение. Капралу пришлось прождать секунд двадцать.
Заметив машину, Зай прикоснулся к подбородку кончиками указательного, среднего и безымянного пальцев. Для ваданцев такой жест служил эквивалентом долгого негромкого свиста.
Машина в ответ бесшумно оторвалась от земли. Две автомобильные «вилки» с колесами, доставившие машину к отелю, отъехали назад и стали похожи на учтивых кланяющихся пешеходов. Перед Заем открылась задняя дверца — элегантная и хрупкая, словно гибкое крылышко птицы–оригами. Зай забрался на пассажирское сиденье, чувствуя себя грубым и неуклюжим для столь деликатного транспортного средства.
Как только Зай удобно устроился на кожаном сиденье, капрал обернулся. Его глаза блестели. На мгновение общее восхищение смело разницу в рангах.
— Она, — сказал Зай, — прелестна.
С научной точки зрения разработанная Лартеном теория гравитации устарела на тридцать лет, но все еще неплохо годилась для флотских учебных пособий. И потому, на взгляд капитан–лейтенанта Лаурента Зая, существовало четыре разновидности гравитации: тяжелая, легкая, зловредная и прелестная.
Тяжелая гравитация именовалась также истинной гравитацией, поскольку создать ее могла только старая добрая масса, и лишь эта разновидность силы притяжения возникала естественным путем. На ее долю выпала такая грязная и универсальная работа, как организация солнечных систем, сотворение черных дыр и образование вокруг планет атмосфер. Противоположностью этой «рабочей лошадки» была легкая гравитация, никак не связанная с массой — ну, разве только тем, что легкая гравитация была совершенно беззащитна перед действием тяжелого гравитационного поля. Тяжелые гравитоны без труда поедали легкие на завтрак. Но в глубоком космосе создать легкую гравитацию было довольно просто: для того, чтобы наполнить все отсеки звездолета силой притяжения в один g, требовались минимальные затраты энергии. Однако легкая гравитация вызывала некоторые проблемы. На нее непредсказуемо воздействовали отдаленные объемы массы, поэтому даже в самых совершенных звездолетах гравитационное поле было подвержено микроприливам. При легкой гравитации было трудновато подбросить монетку, не работали часы с маятниками, гироскопы, было невозможно разложить пасьянс. Некоторых людей легкая гравитация доводила до морской болезни — находятся же такие, кто даже в полный штиль не в силах находиться на палубе самого громадного и устойчивого корабля.
Во флотских руководствах зловредной гравитации уделялось совсем немного места. Она была так же дешева, как легкая, и отличалась большей силой, но ею невозможно было управлять. Частенько ее обзывали хаотической гравитацией, а ее частицы именовались энтропонами. Во время Вторжения риксов враги пользовались зловредной гравитацией как оружием против звездолетов — смертоносным, но, к счастью, действующим только с близкого расстояния. Как именно это оружие действовало, было непонятно: все собранные данные на самом деле сводились к отсутствию всяких данных. Любые повреждения, не поддававшиеся объяснению и не укладывавшиеся в разумные рамки, называли «зловредными».
Прелестная частица были воистину королевой среди гравитонов. Прелестная гравитация была прозрачна для тяжелой, и поэтому если на материю воздействовали одновременно та и другая разновидности, то имела место простейшая арифметика — сложение векторов. Прелестной гравитацией было невероятно легко управлять: единственный ее источник можно было расщепить с помощью квазилинзовых генераторов на вертящиеся смерчики сил, которые тянули и толкали, каждый в свою сторону, как бродячие завихрения внутри воронки торнадо. Четко запрограммированный генератор прелестной гравитации мог сделать так, что разбросанные карты «укладывались» ровной колодой. Более мощный порыв был способен в мгновение ока разорвать человека на куски — будто по комнате пронесся некий невидимый демон, и при этом внутренние органы оказались бы на ближайшем столе, разложенные пропорционально их массе. Увы, для такого шоу потребовалось бы несколько миллионов мегаватт энергии. Прелестная гравитация очень дорого стоила? Она применялась только в сверхроскошных имперских видах транспорта, определенных микроскопических промышленных устройствах и в самом экзотическом оружии.
Зай молча сидел в черной машине, работавшей на прелестной гравитации. Почему–то он ощущал на виске биение пульса и не особенно глазел на проплывавшие мимо столичные чудеса. С легким изяществом машина пролетала между высоченными зданиями, но ни при поворотах, ни при наборе и сбросе высоты Зай не чувствовал инерции. Казалось, это мир внизу вращается, а чудесная машина неподвижна. Зай попытался произвести в уме поспешные расчеты, определить общую массу машины, свою собственную и капрала. Результаты его ошеломили. Энергии, затраченной на этот короткий перелет, хватило бы на первые пятьдесят лет индустриализации человечества.
«Дело не в медали, не в возвышении и даже не в гарантии бессмертия», — думал Зай. Эти мгновения и были истинной наградой за его героизм: скольжение по гребню волны буквальной и абсолютной имперской силы.
Когда капитан–лейтенант Зай добрался до дворца, у него слегка кружилась голова. Его машина бесшумно поднялась над ворчанием подъезжающих лимузинов, легко и плавно перелетела через высокие алмазные стены и перевернулась вверх дном — так, что под прозрачным колпаком возникло захватывающее дух зрелище дворцовых окрестностей. Конечно, голова у Зая закружилась едва заметно, поскольку состояние его вестибулярного аппарата находилось в верных и легких, как перышко, руках прелестных гравитонов. В их объятиях не чувствовалось ни верха, ни низа. У Зая возникло такое ощущение, будто некое гигантское божество ради того, чтобы повеселить его, перевернуло фонтаны и увеселительные сады вверх тормашками.
Машина опять перевернулась, снизилась, и он вышел из нее с ощущением потери, знакомым с детства, — с печалью и озадаченностью из–за того, что эта карнавальная поездка закончилась, а его ноги снова оказались на твердой и предсказуемой почве.
— Изумительная машина, — услышал он голос капитана Маркуса Фенту Масруи.
— Да, сэр, — пробормотал в ответ Зай, все еще не пришедший в себя. Он неловко отдал честь своему старому командиру.
Они оба молча наблюдали за тем, как машину подхватили служебные транспортные средства и унесли. Казалось, теперь ее посадят в клетку и накроют колпаком, будто какую–то взятую в плен экзотическую хищную птицу.
— Добро пожаловать во дворец, капитан–лейтенант, — сказал Масруи. Он протянул руку и тактично указал на возвышавшееся перед ними алмазное здание. Его архитектура была знакома любому из подданных Императора, а особенно — уроженцам Вады, но здесь, совсем рядом, здание дворца казалось чудовищно искаженным. Лаурент Зай привык видеть дворец на ярких снимках, где на сверкающих стенах играли солнечные блики. Теперь же здание было черным и мрачным, темнее неба в беззвездную ночь.
— У власти — необычный блеск, не правда ли? — заметил Масруи.
Капитан смотрел вверх, и Зай не понял, что он имеет в виду — чудесную машину или дворец.
— После моего возвышения, — продолжал Масруи, — мне довелось проехаться на такой машине. Только тогда до меня дошло, зачем я столько лет изучал физику в академии.
Зай улыбнулся. Масруи славился своим упорством. Три года подряд он заваливал в академии экзамены по элементарной физике и чуть было не остался без распределения. Только гениальность в других областях науки позволила ему в конце концов получить диплом.
— Это, конечно, не имеет никакого отношения к командованию кораблем. Корабль — это, в конце концов, мужчины и женщины. Компьютеры все рассчитали на тысячелетия вперед. Но мне нужно было понять физику — если не зачем бы то ни было еще, то хотя бы для того, чтобы до конца уразуметь этот имперский выверт.
Зай посмотрел прямо в глаза своему командиру, гадая, не шутит ли тот, по своему обыкновению. Однако головокружительные воспоминания о полете в чудесной машине убедили его в том, что даже у Масруи минуты такого путешествия способны вызвать сентиментальность.
Они вместе поднялись вверх по широкой лестнице. Между колоннами и статуями героев бушевал шум грандиозной вечеринки.
— Странно, сэр… Я столько раз смотрел сверху вниз на множество планет — и вдруг меня так потрясла какая–то… летающая машина.
— Это заставляет убедиться в том, Зай, что ты никогда не летал по–настоящему. Мы летали на самолетах, звездолетах, спускаемых аппаратах, знаем, что такое свободное падение и подъемные пояса, но на каком–то уровне тело всегда сопротивляется. Выделяется адреналин, испытываешь волнение — возникает животный страх из–за того, что что–то неправильно.
— А в этой машине все правильно. Да? — спросил Зай.
— Да. Ее полет так же легок и естествен, как полет птицы. Или бога. Для чего мы поступили во флот? Чтобы служить, возвыситься и обрести бессмертие? Или для чего–то, похожего на это.
Капитан умолк. С ними поравнялась группа офицеров. Зай почувствовал, как тема разговора между ним и старым товарищем исчезает, как произнесенные слова растворяются в воздухе, а потом куда–то прячутся — словно заговор мятежников.
— Герой! — произнесла женщина в офицерской форме слишком громко. Это была капитан Ренсер Фаулер IX, вместо которой Зай, если слухи были верны, должен был вскоре стать самым молодым командиром звездолета в имперском флоте. Зай заметил, как Фаулер скользнула взглядом по его груди, украшенной медалью, и на миг вдруг почувствовал себя нагим в коварном облачении, сотканном умными муравьями. Другие офицеры в такой форме чувствовали себя совершенно свободно, раскованно. Никому бы и в голову не пришло, что их одежда состоит из микроскопических частичек. Зай понимал, что его «муравьи» ничуть не очевиднее чужих. Он решил больше не думать о треклятой форме.
— Всего лишь скромный слуга Империи, — ответил за него Масруи.
Зай и Масруи обменялись рукопожатиями с офицерами–мужчинами, а с женщинами — касанием сжатых кулаков. От избытка ритуальных приветствий у Зая немного закружилась голова. «Насколько удобнее просто отдавать честь», — думал он. Но это был торжественный прием, полагалось следовать этикету, и во всем, похоже, был какой–то смысл — даже в обнаженных запястьях и прикосновении пальцев. Примерно такой же смысл, какой кроется в зверином оскале. На мгновение металлическая полоска на запястье Зая сверкнула, отразив свет звезд.
Они вошли в холл дворца вместе, и крещендо голосов, эхом отлетавших от камня, осыпало их, будто неожиданный дождь.
Компания офицеров шагала по черному полу величественного холла. Все оборачивались и смотрели на Зая. Герой Дханту — или, как его именовали в заголовках главных газет, Разбитый Человек. Зай догадывался, что группа офицеров, как бы непринужденно выстроившихся вокруг него, оказывала ему услугу, служила щитом между ним и взглядами толпы. «Уж не подстроил ли Масруи эту встречу на лестнице?» — гадал Зай. Они шли медленно, без особой цели. Люди из «свиты» Зая замечали в толпе знакомые лица, и эти офицеры примыкали к их компании. Случалось, что кое–кого тактично отсекали. Один из таких подкатил поднос с напитками. Поднос был быстро передан по кругу.
Зай плыл по холлу, словно ребенок на руках у родителей. В громадном помещении было полным–полно народа. Яркая форма офицеров флота перемежалась непроницаемо черной одеждой представителей Политического Аппарата. Попадались и гражданские лица, одетые в торжественные кроваво–красные или белые одежды сенаторов, члены различных гильдий, одежда которых имела символическую расцветку — Зай в ней мало разбирался. Высокие витые колонны, вздымавшиеся к сводчатому потолку, разделяли массу людей на плавно вертящиеся вихри. Через несколько минут променада по холлу Зай понял, что для тех, кто находился на верхних галереях, он был отчетливо заметен: все остальные двигались кругами. Он услышал голос Фаулер:
— Ну, как вам бессмертие, капитан–лейтенант?
Фаулер, невзирая на ее метеороподобно раннюю карьеру, пока еще не получила возвышения.
— Насколько я слышал, оно не слишком отличается от первых ста лет, — ответил Зай. — По крайней мере, первая неделя не отличается.
Фаулер рассмеялась.
— Вы еще не соскучились по призраку смерти, да? А я думала, на Дханту вы на него предостаточно нагляделись.
От этих слов у Зая по спине побежали мурашки. Конечно, можно было не сомневаться, что о той планете, где он совершил героический поступок — если это можно было так назвать, — сегодня будут говорить все и каждый. Но только Фаулер оказалась настолько бестактна, что произнесла при нем это название.
— На несколько веков хватит, пожалуй, — отозвался Зай и почувствовал, как что–то шевельнулось под мышкой. Треклятые муравьи опять решили перестроиться и произвести очередную подгонку формы. Выбрали же время!
Однако Зай сразу же догадался, в чем дело. Просто–напросто у него под мышкой выступил пот.
Толпа наступала со всех сторон. Фаулер оказалась совсем рядом.
— Мне тут знакомые с фронтира сообщили, что риксы снова наглеют. Очень скоро в тех краях могут понадобиться герои. Поговаривают, что вам грозит новое назначение. Может быть, даже дадут корабль под командование.
Зая бросило в жар. Ощущение наготы в теплом воздухе холла исчезло — будто «муравьи» сбились плотнее, сомкнули ряды перед дерзостью Фаулер. Могли ли они заметить враждебность этой женщины и среагировать на нее так же, как реагировали на свет? — гадал Зай. Крошечные элементы одежды сновали вверх и вниз по боку Зая и перетаскивали капельки пота к пояснице.
— А призрак смерти всегда преследует героев на передовой линии, — добавила Фаулер. — Вероятно, вы еще повстречаетесь.
Нарочитая веселость рассеялась. Зай поискал взглядом Масруи. Да вправду ли он здесь окружен друзьями?
Он заметил на себе взгляд женщины, стоявшей у ближайшей колонны. Она улыбнулась ему и слегка склонила голову.
— Довольно хорошенькая, — проговорил Зай, не слушая Фаулер. Это замечание произвело желаемый эффект, и Фаулер тут же посмотрела в ту сторону, куда был устремлен взгляд Зая.
И отвернулась с откровенной гримаской.
— Думаю, вы выбрали не ту женщину, Зай. Уж больно «розовая». Да и рангом повыше вас, пожалуй.
Зай присмотрелся и выругал себя за поспешность. Фаулер была права. На рукавах белого платья женщины красовались знаки сенатора. Правда, для столь высокого поста она выглядела на редкость молодо. Даже в эру косметической хирургии от членов Сената ожидали определенной солидности.
Зай постарался не выдать разочарования.
— Розовая, говорите?
— Антиимпералистка, — чуть ли не по слогам выговорила Фаулер, словно что–то объясняла ребенку. — Противоположность серому цвету. Отважная защитница живых. Это Нара Оксам, сумасшедшая, ее недавно избрали сенатором от Вастхолда. Добровольно отказалась от возвышения. Предпочитает сгнить в земле.
— Чокнутая Сенаторша… — пробормотал Зай. Этот заголовок он видел в тех же самых желтых изданиях, где его именовали Разбитым Человеком.
Молодая женщина снова улыбнулась, и Зай понял, что таращится совершенно неприлично. Он поприветствовал ее, приподняв бокал, и смущенно отвел взгляд. Конечно же, Зай знал, что означает «розовая». Но его родная Вада в политическом отношении была так же сера, как любая из планет Империи. Там почитали мертвых, и каждый похвалялся знакомством кого–то из воскрешенных предков с Императором. Ну и конечно, флот был насквозь серым — от адмиралов до рядовых морских пехотинцев. Капитан–лейтенанту Лауренту Заю, пожалуй, за всю его жизнь не доводилось встречаться ни с кем из «розовых».
— Вот только у меня нет никаких сомнений, — продолжала язвить Фаулер, — что когда она окажется ближе к смерти, то примет продвижение как миленькая. Ну а там кто знает: может быть, с ней какое–нибудь несчастье стрясется. Разве не жалко будет лишиться вечности из–за каких–то там дурацких принципов?
— Или из–за дерзости, — добавил Зай, очень надеясь на то, что Фаулер примет это замечание на свой счет. — Возможно, с ней нужно просто хорошо поговорить.
И он протолкался в сторону, мимо Фаулер, ощутив прикосновение ее кожи, покрытой тонким слоем «муравьев».
— Ради бога, Зай, она же сенатор! — прошипела Фаулер.
Зай обернулся к своей советчице и спокойно ответил:
— А я сегодня — герой.
Сенатор
Увидев, что капитан–лейтенант Лаурент Зай пробирается к ней сквозь толпу, Нара Оксам широко раскрыла глаза. Выражение лица офицера не оставляло сомнений в его намерениях. Он сжимал ножку бокала с шампанским всей пятерней, как дубинку, и не спускал глаз с Нары.
С того самого мгновения, как он появился в холле, его окружала группа офицеров, которые откровенно отсекали толпу. По всей видимости, офицеры и оберегали товарища, и выражали гордость тем, что один из них в столь молодом возрасте удостоился возвышения. Вспомогательная аудиосистема Нары перечислила ей их имена и годы обучения в академии. Все эти люди были старше Зая. У сенатора возникла мысль о том, что их дружбе с Заем несколько минут от роду. Герой Дханту стал бы прекрасным дополнением к их компании.
Но почему–то Зай решил отказаться от такого общества. Как только молодой офицер покинул своих спутников, его походка сразу стала неуклюжей. Он шагал так, будто вытягивал ноги из кустов каких–то невидимых ползучих растений, выросших на мраморном полу. Нара Оксам незаметно прикоснулась к браслету, снижавшему уровень эмпатии. Ей очень хотелось узнать, о чем думает Зай, но здесь собралось слишком много народа, чтобы она могла себе позволить более высокое разрешение.
Окружавшие Нару люди расступились и пропустили молодого офицера.
Несмотря на то, что эмпатические способности сенатора теперь были подавлены, большую часть жизни ей удавалось сравнивать выражения лиц с тем, что ей подсказывали экстрасенсорные способности. Даже тогда, когда браслет работал на полную мощность, она сохраняла сверхчувствительность. Когда капитан–лейтенант Зай остановился перед ней, Нара поняла, что он не знает, что сказать.
— Ваданское приветствие, — не шевеля губами, проговорила Нара.
Синестезический интерфейс выдал пять соответствующих случаю приветствий, но она, повинуясь инстинкту, отвергла все до одного.
— Вы выглядите не очень радостным, капитан–лейтенант Зай.
Он оглянулся через плечо, посмотрел на товарищей. Вернулся взглядом к ней.
— Я не привык к таким толпам, мэм, — сказал он.
Нара улыбнулась, услышав это обращение. Наверное, Зай не имел при себе соответствующего руководства, если назвал ее «мэм», а не «ваше превосходительство». «Каким образом эти флотские выигрывали войны, — думала Нара, — если они даже не знают, как себя вести на вечеринке с коктейлями?»
— Встаньте здесь, у колонны, — сказала она и подняла свой бокал к свету. — Когда спина прикрыта, ощущаешь себя в большей безопасности, как вы полагаете, капитан–лейтенант?
— У вас истинно военное мышление, сенатор, — ответил Зай и наконец улыбнулся в ответ.
Значит, о ее статусе он все–таки знал. А как насчет ее политических убеждений?
— Эти колонны прочнее, чем кажутся на первый взгляд, — сообщила Нара. — Каждая из них представляет собой цельный алмаз, выращенный в орбитальной углеродной камере.
Зай вздернул брови. Наверняка прикинул в уме массу. Изготовить крупный алмаз на орбите — это как раз было довольно просто. Опустить такой крупный объект вниз по гравитационному колодцу — вот что было подлинным подвигом инженерной мысли. Оксам снова приподняла бокал.
— Вы обратили внимание на то, капитан–лейтенант, что форма бокалов соответствует огранке колонн?
Зай взглянул на свой бокал.
— Нет, ваше превосходительство, не обратил.
Ага, теперь она уже «превосходительство». Офицер вспомнил об этикете. Означало ли это, что ей удалось расслабить его настолько, что он вспомнил о хороших манерах? Или он почувствовал ее превосходство?
— Но у меня напрашивается и другое сравнение, — продолжал он. — Я начал чувствовать себя бесцельно плавающим пузырьком. Спасибо за то, что предоставили мне спасительное убежище, сенатор.
Краешком глаза Оксам наблюдала за остальными офицерами, прежде сопровождавшими Зая. Взгляды, похлопывания по плечу — так они распространяли новость о бегстве героя. Теперь с него и Нары не спускал глаз старик в звании капитана. Может быть, собирался броситься на помощь и спасти молодого капитан–лейтенанта от Чокнутой Сенаторши?
Капитан Маркус Фенту Масруи, возвышенный, — сообщил Наре справочник. — Насколько известно, к политике отношения не имеет.
Нара выгнула брови. Не было людей, которые не имели никакого отношения к политике.
— Не уверена, что это убежище надежно, капитан–лейтенант, — проговорила Оксам и многозначительно посмотрела через плечо Зая. — Ваши друзья, похоже, недовольны.
Зай неохотно повернул голову, но тут же снова встретился взглядом с Нарой.
— Не уверен, мэм.
— Но вид у них явно расстроенный.
Капитан Масруи продолжал кружить неподалеку, не решаясь подойти к Заю.
— А вот в этом я уверен, — сказал Зай. — Насчет же того, друзья они мне или нет…
Он улыбнулся, но было видно, что это, скорее всего, не шутка.
— Успех приносит с собой немало ложной дружбы, — сказала Оксам. — По крайней мере, если судить по моему личному опыту, так бывает с успехом в политике.
— Не сомневаюсь, сенатор. И в каком–то смысле в моем успехе тоже есть доля политики.
Оксам прищурилась. О Лауренте Зае она знала очень мало, но, судя по материалам брифинга, полученным ею перед этой вечеринкой, он ни в коем случае не подходил под определение политизированного офицера. Он никогда не радовался переводу в командные структуры или в комиссию по снабжению, не получал военных стипендий. Он происходил из древнего рода блестящих флотских офицеров, но никогда не пользовался своей фамилией, чтобы избежать активных боевых действий. Все Заи были воинами — по крайней мере мужская половина рода.
Они поступали во флот, сражались за монарший престол и погибали. Затем они обретали свое, честно заработанное бессмертие и исчезали в «серых» анклавах Вады. «Чем, интересно, все эти Заи занимались потом?» — подумала Оксам. Наверное, рисовали страшные ваданские картинки, отправлялись в долгие паломничества и старательно изучали мертвые языки, чтобы читать древние саги о войнах в оригинале. Мрачная, бесконечная жизнь.
Однако сомнения Лаурента Зая представляли интерес. Вот он, здесь, его очень скоро ожидают почести от лица живого бога, а он переживает из–за того, что его возвышение приправлено политикой. Может быть, гадает, а стоило ли его награждать медалью только за то, что он, в отличие от многих, избежал гибели в плену.
— Думаю, награду Императора вы заслужили справедливо, капитан–лейтенант Зай, — сказала Оксам. — После всего, что вам довелось пережить…
— Никто понятия не имеет о том, что мне довелось пережить.
Оксам не договорила, умолкла. Слова Зая прозвучали грубовато, но сам он при этом не изменился в лице, остался спокоен. Он просто констатировал факт.
— Пусть это было страшно и больно, — продолжал Зай, — но одного лишь того, что кто–то пострадал за Императора, маловато для всего этого.
Он махнул рукой, обозначив этим жестом вечеринку, дворец и бессмертие разом.
Оксам кивнула. В каком–то смысле Лаурент Зай стал героем случайно. Его захватили в плен не по его собственной ошибке, и он угодил за решетку без всякой надежды на побег. В конце концов его спасли с применением превосходящих сил. С одной стороны, сам он не сделал ровным счетом ничего.
Но тем не менее само то, что человек пережил все, что происходило на Дханту, было событием из ряда вон выходящим. Остальные пленники, обнаруженные спасательным отрядом, были мертвы — даже те, кому был имплантирован симбиант. «Просто пострадал», — сказал Зай. Тут он сильно разбавил краски.
— Капитан–лейтенант, я вовсе не хотела сказать, будто могу понять, что вы пережили, — проговорила Оксам. — Вы заглянули в такие бездны, в которые вряд ли кто заглядывал. Но вы сделали это, служа Императору. И он должен как–то на это ответить. Определенные вещи должны быть… отмечены.
Зай грустно улыбнулся ей.
— А я так надеялся, что вы приметесь со мной спорить, сенатор. Но вы, видимо, не хотите показаться бестактной.
— Спорить? Потому что я — «розовая»? Ну что ж, бестактность так бестактность. Имперское присутствие на Дханту преступно. Местные жители страдают уже на протяжении жизни нескольких поколений, и я вовсе не удивляюсь тому, что наиболее экстремальные дханты стали вести себя бесчеловечно. Правда, это вовсе не оправдывает тех пыток, которыми они пользуются. Ничто не может этого оправдать. Но некоторые вещи не подвержены ни оправданию, ни объяснению, ни логике, ни обвинениям. Это вещи, которые проистекают из банальной борьбы за власть — из политики, если хотите, — но в конце концов погружаются в глубины человеческой души. Это нечто жуткое, чудовищное, вневременное.
Молодой офицер изумленно заморгал, а Нара сделала глоток шампанского и заговорила чуть медленнее и спокойнее.
— Военная оккупация редко кому–то приносит дивиденды. Но Империя вознаграждает, кого может. Вы выжили, Зай. Поэтому должны принять от Императора медаль, возвышение и командование звездолетом, которое вам, без сомнения, поручат. Это что–то да значит.
Зай, похоже, удивился — но не обиделся. Он едва заметно кивнул и чуть прищурился — будто что–то подсчитывал в уме из перечисленных сенатором благ. Может быть, мысленно посмеивался над ней?
Но нет, видимо, этот человек был напрочь лишен сарказма. Скорее всего, высказанные Оксам мысли были попросту новы для него. Всю свою жизнь он прожил среди самых «серых» из «серых». «Интересно, — думала Оксам, — а он хоть слышал о том, что эту оккупацию называли «освобождением Дханту“? Или слышал ли он хотя бы раз, чтобы кто–то высказывал сомнения в правоте Воскрешенного Императора?»
Зай задал вопрос, который подтвердил его неведение:
— Сенатор, а это правда, что вы отказались от возвышения?
— Правда. Именно так ведут себя секуляристы.
— А я слышал, что в конце концов они передумывают. Ведь всегда есть возможность задушевного разговора у смертного одра.
Оксам покачала головой. Поразительно, как упорно распространялась эта пропаганда. Еще один образчик того, насколько просто манипулировать истиной, и того, как «серые» страшатся Клятвы Смерти.
— Эту историю любит рассказывать Политический Аппарат, — сказала она. — Однако из почти пятисот сенаторов–секуляристов, избранных за последнее тысячелетие, только семнадцать в конце концов приняли возвышение.
— Семнадцать нарушили клятву? — спросил Зай.
Оксам победно кивнула, но тут же поняла, что сказанное ею не впечатлило Зая. Ему показалось, что этот ничтожный процент слишком высок. Для «серого» Лаурента Зая клятва была клятвой.
Ну и черт с ним.
— Что касается вашего вопроса, — сказала Оксам, — то ответ таков: да, я умру.
Зай протянул руку и легко коснулся ее запястья.
— За что? — спросил он с искренней заботой. — За политику?
— Нет. За прогресс.
Он недоверчиво покачал головой.
Нара Оксам мысленно вздохнула. Она обсуждала эту тему во время встреч на улицах, в общественных заведениях, в зале заседаний Вастхолдского парламента, в прямом эфире масс–медиа, с планетарными аудиториями. Она сочиняла лозунги, речи и эссе по этому вопросу. А теперь перед ней стоял Лаурент Зай, человек, который наверняка ни разу в жизни не принимал участия ни в каких политических дебатах. В определенном смысле это было слишком просто.
Но он задал вопрос.
— Вы слышали о геоцентрической теории, капитан–лейтенант?
— Нет, ваше превосходительство.
— На древней Земле, за несколько столетий до начала полетов в космос, многие верили, что солнце обращается вокруг планеты.
— Видимо, они полагали, что древняя Земля очень массивна, — высказался Зай.
— В каком–то роде — да. Они думали, что вся вселенная крутится вокруг их планеты. Причем — обратите внимание — обращается за сутки. У тех людей были большие проблемы с масштабом времени.
— Действительно.
— Долгое время накапливались данные, противоречащие геоцентрической теории. Были созданы новые модели, с солнцем в центре — более логичные и элегантные.
— Я так и думал. Даже не могу себе представить, как бы выглядело математическое обоснование планетоцентрической теории.
— Оно было ужасающе сложным и извращенным. Когда смотришь на эту теорию теперь, то со всей очевидностью понимаешь, как это глупо и старомодно — придерживаться древних предрассудков. Но когда возникла гелиоцентрическая теория — такая элегантная и ясная, — случилось нечто странное.
Зай ждал. Он, похоже, забыл о своем шампанском.
— Почти никто не поверил в нее, — сказала Нара. — О новой теории какое–то время подискутировали, у нее появилось некоторое количество приверженцев, но потом ее почти совсем отвергли.
Зай сдвинул брови.
— Но, видимо, впоследствии люди осознали свою ошибку. Иначе мы бы с вами не стояли здесь, в двух тысячах световых лет от Земли.
Оксам покачала головой.
— Они не осознали. По–настоящему поменяли мнение очень немногие. Те ученые, что были взращены на старой теории, упорно цеплялись за нее.
— Но как же тогда…
— Они умерли, капитан–лейтенант.
Нара Оксам допила шампанское. Древние споры все еще трогали ее, от волнения даже пересохло во рту.
— Вернее, они принесли в дар потомкам свою смерть, — сказала она. — Они оставили планету своим детям. Только тогда появились новые идеи, новая картина мира. Но только через смерть.
Зай покачал головой.
— Но наверняка они все равно когда–нибудь догадались бы…
— Если бы старики жили вечно? Если бы они обладали всем богатством, управляли бы армиями, не терпели несогласия? Мы бы до сих пор жили там, на одинокой окраине Ориона, и считали бы себя центром вселенной…
— Но те старики, которые ошибались, умерли, — закончила она.
Зай медленно кивнул.
— Я от многих слышал, что вы, «розовые», поборники смерти. Но считал, что это преувеличение.
— Это не преувеличение. Смерть — это главное условие эволюции. Смерть — это изменение. Смерть — это прогресс. А бессмертие — это идея, убийственная для цивилизации.
Зай улыбнулся и обвел взглядом холл, пытаясь впитать роскошь дворца.
— Пока мы не похожи на умершую цивилизацию.
— Семнадцать столетий назад Восемьдесят Планет обладали наиболее развитой техникой на этом витке галактической спирали, — сказала Нара Оксам. — А теперь полюбуйтесь… Риксы, тунгаи, фастуны — все они превзошли нас.
Зай вытаращил глаза. Об этом редко говорили вслух даже секуляристы. Но Лаурент Зай, человек военный, должен был знать, что это правда. Каждая очередная война становилась все более и более тяжелой, враги действительно опережали Империю Воскрешенных.
— Но семнадцать веков назад, — возразил Зай, — мы не были Империей. Мы были россыпью планет, как риксы, но только между планетами расстояния были больше. Никакой стабильности, никакой внутренней конкуренции. Теперь мы сильнее, даже при наших технических… недоработках. К тому же мы владеем единственной технологией, которой стоит владеть. Мы способны победить смерть.
— «Древнего Врага», — процитировала Оксам. Так называли смерть в Политическом Аппарате.
Древним врагом, против которого дерзнул выступить Воскрешенный Император. Выступил, победил и воскрес.
— Да. Мы победили смерть, но живущие продолжают прогрессировать, — продолжал Зай. — У нас есть Сенат, есть свободные рынки.
Нара Оксам печально улыбнулась.
— Но мы задыхаемся от тяжести мертвецов. Медленно, но верно они с каждым годом все больше богатеют, обретают все большую власть и все сильнее владеют умами живых.
— Такими умами, как мой, например? — спросил Зай.
Оксам пожала плечами.
— Я не претендую на знание вашего ума, капитан–лейтенант. Невзирая на все, что болтают о моих способностях.
— Вы считаете, что Империя уже мертва? — спросил он.
— Нет. Еще нет. Но перемены придут, а когда они придут, Империя лопнет, как тетива, которую тянут слишком много трупов.
Лаурент Зай от изумления раскрыл рот. Созданный сенатором образ ошеломил его. В конце концов, ей все–таки удалось шокировать этого человека. Нара помнила о том, как впервые произнесла подобную речь на Вастхолде. Аудитория восстала, эмпатически отторгла ее слова, и ее горло наполнилось желчью. Но она увидела, как новые мысли нахлынули и заполнили те пространства, где прежде обитал ужас. Образ получился достаточно ярким для того, чтобы вызвать брожение умов.
— Так вы хотите, чтобы мы вернулись к смерти? — спросил Зай. — Две сотни лет естественной жизни, а потом… ничего?
— Не обязательно, — покачала головой Оксам. — Просто мы хотим ограничить власть мертвых. Пусть занимаются живописью, скульптурой, пусть совершают паломничества по Восьмидесяти Планетам, но пусть не правят нами.
— Чтобы… не было Императора?
Она кивнула. Даже при том, что теперь она обладала новообретенным сенаторским иммунитетом, произнести эти изменнические речи вслух здесь, во дворце Императора, ей было трудно. Даже те, кто родились на секуляристских планетах, не были свободны от насаждавшейся повсюду культуры «серых». Старые сказки, детские стишки — все они повествовали о Древнем Враге и о том человеке, который его победил.
Лаурент Зай немного помолчал. Мимо проходил официант, и он взял с подноса еще два бокала с шампанским, подал один Наре Оксам, они выпили. Некоторые из «свиты» Зая держались поблизости, но не решались бестактно вмешаться в его разговор с «розовой» сенаторшей.
Нара Оксам исподволь разглядывала своего собеседника. Парадная флотская форма — эта координированная орда микроскопических машинок, безусловно, символизировала собой главный аспект имперского могущества: множество частиц, насильно сбитых воедино. Но как во многом из области имперской эстетики, в этом соединении мириадов крошечных элементов была неоспоримая элегантность. Сам же Зай не был приземист, как большинство выходцев с планет с высокой силой притяжения. Он был высок и немного худ. Особенно Наре понравился изгиб его спины.
— Позвольте задать вам вопрос, — проговорила Нара, дабы отвлечься от собственных мыслей.
— Конечно.
— Вы находите мои речи изменническими?
— По определению — нет. Вы сенатор. Вы неприкосновенны.
— Но если отбросить неприкосновенность?
Зай нахмурился.
— Если бы вы не были сенатором, то тогда, по определению, получилось бы, что вы только что совершили государственную измену.
— Только по определению?
Зай кивнул.
— Да, сенатор. Но, вероятно, не по духу. В конце концов, вас заботит благо Империи, в каком бы виде вы ни воображали ее будущее.
Оксам улыбнулась. На протяжении всего разговора она думала о Зае как о человеке неутонченном. Он ведь никогда не был знаком ни с кем из «розовых». Может быть, так оно и было, но со многими ли из закоренелых «серых» она сама разговаривала честно, открыто? Пожалуй, ее суждение о нем было тоже по–своему неутонченным.
Зай заметил выражение ее лица и вопросительно вздернул брови.
— Я просто подумала: ведь могут произойти изменения в сознании, — проговорила она.
— Так, чтобы смерть не руководила процессом изменений? — уточнил Зай.
Она кивнула.
Он глубоко вздохнул и отвел взгляд. На миг она решила, что он прибег к синестезии. Но затем искорка интуиции подсказала Оксам, что этот человек намного глубже, чем кажется на первый взгляд.
— А может быть, — сказал Лаурент Зай, — я уже мертв.
Что–то произошло с Нарой. Она ощутила невероятный прилив эмпатии, словно антиэмпатический препарат вдруг потерял свое действие: в самых глубинах души этого человека таился страх, какая–то рана, открывшаяся из–за того, что он заглянул в бездны Зла. Это ощущение было похоже на шквальный порыв ледяного полярного ветра, на древний страх, вдруг проявившийся на физическом уровне. Агония, безнадежность. И вдруг Нара возненавидела Императора за то, что он нацепил на этого человека медаль.
Его наградили, а надо было бы исцелить.
— Многое ли вы успели повидать на Родине, Лаурент? — негромко спросила Нара.
Он пожал плечами.
— Столицу. Этот дворец. Скоро увижу Императора, собственной персоной. Это больше, чем воскрешенным обычно доводится увидеть за столетия паломничества.
— А вы хотели бы увидеть Южный Полюс?
Зай откровенно удивился.
— Не знал, что он населен.
— Не слишком. Несколько поместий — а в остальном на полюсах безлюдные, мертвые пустыни. Но я, как вам известно, поборница смерти. И мой новый дом на полюсе окружен роскошной пустошью. Там я намереваюсь прятаться от давления столицы.
Зай кивнул. Он должен был знать о ее состоянии. «Чокнутая Сенаторша» — так ее называли «серые». Женщина, которую сводили с ума толпы и большие города, но которая сделала политику своей профессией.
Зай сглотнул подступивший к горлу ком и ответил:
— Мне бы хотелось на это взглянуть, сенатор.
— Если так, поезжайте завтра туда со мной, капитан–лейтенант.
Он поднял бокал.
— За роскошную пустошь.
— Воистину серая местность, — с улыбкой отозвалась она.

2. ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ

Ни один план не выдерживает столкновения с реальным противником.
Аноним, 81

Сенатор
Она проснулась безумной. Кратковременное оледенение быстро отпустило ее. Переплетение мельчайших переплетенных между собой статических полей спало, и время хлынуло в ее тело, как вода через внезапно обрушившуюся дамбу, и залило долину, так долго противившуюся ему. Сознание очнулось, вынырнуло из холодного сна — обнаженное, незащищенное от бушующего шторма разумов, переполнявших город.
Она проснулась безумной.
Здесь, в эти беспомощные мгновения, в ее мозгу на все лады кричала столица. Миллиарды разумов ревели, стонали, визжали подобно огромной стае чаек, терзающих клювами тушу какого–то гигантского животного, выброшенного волнами на берег, дерущихся друг с другом за добычу. Но даже в своем безумии она осознавала источник этих воплей: гниющей тушей была Империя, а оглушительный хор пронзительных голосов — мириады тех, кто боролся за власть и престиж: в имперской столице. Шум этой борьбы звучал внутри нее раскатами грома. На краткие мгновения она переставала ощущать самое себя. Ее личность превращалась в одинокого альпиниста, поглощенного горной лавиной.
А потом раздалось негромкое шипение, слышное даже на фоне жуткого оркестра. Это антиэмпатический браслет приступил к серии инъекций. Под действием лекарства ее эмпатическая чувствительность пошла на убыль. Голоса начали утихать, шум притупился, вернулось ощущение «я».
Женщина вспомнила, кто она такая, в ее сознании завертелись имена, которыми ее называли в детстве. Нарайя, Найя, Нана. А потом — титулы и звания, полученные в молодости. Доктор Нара Оксам. Депутат Вастхолдской ассамблеи Оксам. Ее превосходительство Нара Оксам, представитель планеты Вастхолд в правительстве его величества. Сенатор Нара Оксам, председатель фракции партии секуляристов.
Известная в народе как Чокнутая Сенаторша.
По мере того как буря в ее психике утихала, Оксам постепенно успокоилась и сосредоточилась на городе, стала прислушиваться к его тону и характеру. Здесь, на планете, которую было принятой именовать Родиной или Домом, ей всегда грозила эта лавина голосов, этот жуткий психический шум, из–за которого ребенком она провела столько лет в лечебнице. Но порой в эти мгновения, когда антиэмпатический препарат наполнял ее кровеносные сосуды, в эти моменты между безумием и здравомыслием Наре удавалось уловить определенный смысл, расслышать отдельные ноты сложной, хаотической музыки, исполняемой городом. Для политика такая способность была совсем не лишней.
Звук политики Империи Воскрешенных сегодня был встревоженным. Что–то сгущалось. Казалось, оркестр настраивается, пытается взять одну и ту же ноту. Нара попыталась сосредоточиться сильнее, подключить свое сознание к этой теме беспокойства. Но очень скоро ее эмпатия утихла окончательно, ликвидированная лекарством.
Ее безумие было временно излечено, она стала глуха к воплю города.
Сенатор Нара Оксам глубоко вдохнула, потянулась, размяла пробуждавшиеся мышцы, села на кровати для холодного сна и открыла глаза.
Утро. Небо цвета лососины, лучи оранжевого солнца сквозь стекла пузыря пентхауза, грани Алмазного Дворца, отсвечивающие кровью. Стеклянные стены приглушали шум столицы. Благодаря вживленным волокнам углерода стекло почти не дрожало, когда мимо пролетали вертолеты. Но город жил и шумел. Нара замечала мигающие огни вывесок, аэрокары вдалеке, разогревавшие воздух так, что возникало жаркое марево. Холодный сон действовал благотворно. Нара не чувствовала сонливости, глаза открывались легко, будто она закрыла их всего на мгновение.
Мгновение, которое продлилось…
Большой настенный дисплей в спальне показывал дату. С той поры, как она погрузилась в холодный сон, здесь, на столичной планете, миновало три коротких месяца. Это было загадочно и пугающе. Как правило, статические перерывы у сенаторов продолжались по полгода.
Значит, происходило что–то очень важное. К Наре Оксам возвратился тот тревожный звук, который она слышала на грани безумия. Она сделала запрос, желая узнать о состоянии своих коллег. Большинство из них уже прошли стадию оживления, остальные пробуждались. Весь Сенат разбудили по какой–то особой причине.
Как только сенатор Нара Оксам перешагнула черту у подножия ступеней Форума, именуемую Рубиконом, ее сразу словно окатило бодрящей волной политики, и эта волна смыла бесформенную тревогу, которую Нара ощутила, выходя из холодного сна.
Краешком сознания она уловила бубнящий голос обструкциониста от фракции наследуемой интеллектуальной собственности. Обструкционисту уже исполнилось восемьсот семьдесят, и его голос для сенатора Нары Оксам звучал расслабляюще и вне времени, как шум волн далекого океана. Еще дальше из наполненного эхом пространства вспомогательной аудиосистемы доносился размеренный гул: заседания комиссий, отрывистые звуки — проходили короткие конференции с представителями масс–медиа. Слышались и самоуверенные голоса тех, кто собрался на заседание Партии Верности. Ну, и конечно, шли дебаты в Большом Форуме. Их легко было отличить по особому, торжественному резонансу.
Нара моргнула и получила извещение о том, что на трибуне сейчас выступает сенатор Пурам Дрекслер. В крошечном уголке синестезического поля зрения Нары появилось его лицо — знакомые молочно–серые глаза и плавные, мягкие складки мясистого лица. Председателю Сената, занимавшему положение номинального главы парламента, по слухам, было больше двухсот пятидесяти лет (не считая анабиоза и прочих скидок на релятивистский возраст — не по имперскому абсолютному времени). Однако его на редкость старческое лицо никогда не казалось Наре настоящим. На Фатаве, планете, которую Дрекслер представлял в Сенате, хирургическое старение было так же модно, как омоложение.
Престарелый солон вяло откашлялся. Этот сухой звук был подобен тому, что возник бы, если бы кто–то медленно высыпал на стекло пригоршню щебня.
Поднимаясь по ступеням Форума, сенатор Оксам сложила в щепоть пальцы левой руки. Это был знак для включения связи с советниками. Другие голоса, звучавшие в инфоструктуре Сената, утихли. Ответственный секретарь просветил Нару относительно повестки дня.
После того как программа на день была утверждена, Нара спросила:
— Где Роджер?
Ритуал утреннего утверждения программы дня обычно проводил Роджер Найлз, ее консультант по особо важным делам. То, что сегодня она не услышала привычного голоса, взволновало Нару Оксам, и к ней вернулась прежняя тревога.
— Он погрузился, сенатор, — ответил секретарь. — Все утро проводит глубинный анализ ситуации. Но он просил вам передать, чтобы вы при первой возможности повидались с ним лично.
Утреннее беспокойство нахлынуло с новой силой. Найлз был крайне необщительным человеком. Если он так настаивал на встрече, значит, у него имелись какие–то серьезные новости.
— Понятно, — негромко произнесла Оксам, гадая, что же такого узнал ее старый консультант.
— Включите мою синестезию на полный спектр. Ее распоряжение было немедленно выполнено.
Заработали вторичные и третичные слух и зрение, расцвели знакомым вихрем ее личной конфигурации. Таблички с именами, кодированные цветом в соответствии с партийной принадлежностью и снабженные результатами недавних голосований, появились над головами других сенаторов, всходящих по ступеням. Поле зрения обрамили диаграммы реакции на результаты голосования со стороны сетевых политоманов. Стоило завершиться голосованию даже по процедурным вопросам — и эти диаграммы начинали волноваться, их словно раздувало ураганным ветром. Сопровождаемые еле слышными тонами, появились последние сообщения с экрана персонального компьютера парламентского руководителя той партии, к которой принадлежала Нара. Законопроекты, которые имели все шансы пройти, сопровождались мягкими и стройными аккордами, те же билли, которые, скорее всего, должны были провалиться, получали в качестве аккомпанемента диссонирующие интервалы. Нара Оксам вдыхала этот поток информации, как пассажир, выбравшийся на палубу парохода подышать свежим воздухом. Это мгновение — на грани Власти, перед тем как нырнуть и потеряться, — восстановило ее уверенность. Суматоха и суета политики давали Наре то, что другим бы дал альпинизм, а может быть — извращенная жестокость, а может быть — первая сигарета, выкуренная перед утренним душем.
Сенатор направилась к своему офису.
Нара Оксам часто думала о том, как могла вершиться политика, когда еще не было изобретено вторичное зрение. Как мог человеческий разум впитать все необходимые сведения без искусственной синестезии, без распространения зрения на другие центры головного мозга? Она могла представить, что без синестезии можно обходиться в других видах деятельности — водить воздушные суда, торговать, делать хирургические операции. Люди, занимавшиеся всем этим, могли сосредоточиться на одном образе, одной картине. Но в политике это было невозможно. Не накладывающиеся друг на друга слои зрения, способность заполнять данными три поля зрения и два — слуха, — все это было прекрасной метафорой самой политики, как таковой. Проверки, балансы, сопоставление величин, уровни власти, денег, риторики. Несмотря на то, что медицинская процедура, делавшая все это возможным, вызывала странные психические отклонения у одного из десяти тысяч реципиентов (кстати, эмпатия у Оксам была именно таким отклонением), она не могла представить себе мир политики — многообразный, мятущийся — без синестезии. Она пробовала прибегать к старым, досинестезическим дисплеям, рассчитанным на обычное поле зрения, но от них у нее возникала клаустрофобия. Разве в Сенате кто–то поверил бы лошади в шорах?
Беспокойство, которое мучило ее все утро, снова навалилось на Нару. Чувство казалось смутно знакомым — как кажутся порой запахи и прочие аспекты deja vu. Нара попыталась установить причину своей тревоги, сравнила ее с волнением перед выборами, важными голосованиями в Сенате, на больших приемах в ее честь. Все это ей вспоминалось легко. Она жила, постоянно сражаясь с этим волнением, стоически выдерживая его и даже находя в нем удовольствие. Она и волнение были старыми приятелями. Волнение… младшая сестренка безумия, с которым даже лекарства не могли справиться до конца.
Но нынешнее чувство было слишком зыбким. Нара никак не могла уловить его причину, начало, точку отсчета. Она посмотрела на запястье. На табло подкожного инъектора радостно мигал зеленый огонек. Значит, дело было не во вспышке эмпатии — об этом лекарство позаботилось. Но впечатление создалось именно такое.
Добравшись до зоны своего офиса, Нара быстро прошла мимо советников и нескольких питавших радужные надежды лоббистов и направилась прямиком к мрачному логову Роджера Найлза в самом центре ее владений. Никто не дерзнул последовать за ней. Двери кабинета Найлза мгновенно открылись. Нара вошла, сбросила с гостевого стула стопку выстиранных и выглаженных сорочек и села.
— Я здесь, — сказала она негромко, постаравшись не выдать волнение. Она понимала, что если проявит нетерпение, то личный интерфейс кибер–интеллекта Найлза отвлечет его от потока информации. Пусть уж лучше он вернется в реальный мир самостоятельно.
Лицо Роджера выглядело вяло, полусонно, но в ответ на слова Нары он вздернул брови, и на его высоком лбу залегли морщины. Один палец на его правой руке дрогнул. Советник казался совсем маленьким за этим столом — круглым чудовищем, окольцовывавшим Найлза, будто некий гигантский аппарат жизнеобеспечения. Сенатор Оксам только недавно узнала, что в бесчисленных ящиках этого стола хранятся только одежда, обувь да несколько аварийных пайков, полученных от военных лоббистов. Роджер Найлз полагал, что привычка по вечерам возвращаться с работы домой представляет собой непростительную слабость.
— Что–то плохо, да? — спросила Нара.
Палец на руке Найлза снова дрогнул.
Он постарел. Нара провела в анабиозе всего три месяца, но за время ее краткого отсутствия висков Роджера успел коснуться иней седины. Сотрудникам Оксам разрешалось прибегать к криотерапии во время отпусков, но Найлз делал это крайне редко, он предпочитал работать на протяжении всех декад сенаторского срока Оксам и поэтому старился у нее на глазах.
«Одиночество сенатора», — подумала Оксам. Мир вертелся слишком быстро.
Сенаторов избирали (или назначали, или покупали, или они сами пробивались к этому посту — в зависимости от традиций планеты) на срок в пятьдесят лет, что составляло половину столетия по имперскому абсолютному времени. Империя Воскрешенных жила, как медленно эволюционирующий зверь. Даже здесь, в области плотных скоплений, ближе к ядру галактики, восемьдесят населенных планет занимали пространство в тридцать световых лет в поперечнике, и поэтому острота войн и оживленность торговли и миграции сдерживались из–за удручающе низкой скорости света. Имперскому Сенату нужно было охватывать взглядом огромные пространства. Как правило, солоны проводили до восьмидесяти процентов своего сенаторского срока в анабиозе, покуда вселенная вершила свой путь. Они принимали решения с отрешенностью гор, взирающих с заоблачных высот на то, как меняют русла текущие внизу реки.
Планета, которую представляла в Сенате Нара Оксам, неизбежно изменилась за первое же десятилетие срока ее сенаторства. Путь от Вастхолда до Дома занял пять абсолютных лет. Ко времени ее возвращения прошло бы шестьдесят лет, все ее друзья сильно постарели бы или умерли, трое ее племянников стали бы пожилыми людьми. Вот и Найлз старел у нее на глазах. Сенат очень многого требовал от своих членов.
Но не всех время могло похитить. Оксам обрела нового близкого человека, он стал ее возлюбленным — капитан звездолета, ее соратник по несчастью в растягивании времени. И хотя сейчас любимого не было рядом и он находился на расстоянии в несколько абсолютных лет где–то ближе к краю галактической спирали, Оксам начала приспосабливать свои анабиозные спячки к его релятивистской временной схеме. Вселенная скользила мимо них обоих с приблизительно одинаковой скоростью. И когда он вернется, для него и для нее пройдет почти одно и то же число лет.
Сенатор Оксам откинулась на спинку стула и переключила половину своего сознания на восприятие политических данных за счет вторичных чувств. Но заниматься чем–то было бесполезно. Оставалось ждать, пока Найлз вынырнет окончательно.
Сенатор Оксам в качестве политического деятеля совершенно не походила на своего главного консультанта. Она воспринимала Сенат как целостный организм, как зверя, которого можно в чем–то приручить, а в чем–то — хотя бы понять. Найлз, напротив, жил под лозунгом того, что всякая политика локальна. Его богами были подробности.
Кабинет был заставлен компьютерной техникой, которая позволяла Найлзу держать связь со всеми Восьмьюдесятью Планетами и знать обо всем, что там происходило каждый день. Голодные бунты на Мирзаме. Религиозные теракты на Веридани. Повседневные перипетии на рынках цен, этнические конфликты, медиа–расследования — и все это в реальном времени, по системе квантовой связи. Привилегии советника позволяли Найлзу наблюдать за внутренней деятельностью новостных агентств, финансовых консорциумов и даже за частными контактами тех, кто был достаточно богат для отправки данных по транссветовым каналам. И все это Найлз был способен анализировать и синтезировать в своем удивительном мозге. Сенатор Оксам была знакома со своими коллегами лично, и ей были видны их острые утлы, мелкое тщеславие и пристрастия, но Роджеру Найлзу сенаторы виделись сложными существами, составленными из данных, — ходячими расчетными палатами для всего обилия информации, сыпавшейся на них с родных планет.
Они молча просидели друг напротив друга еще несколько минут.
Палец на руке Найлза снова дрогнул.
Нара терпеливо ждала, понимая, что это неизбежно. В кабинете было темно. Хрустальные колонки компьютерного оборудования возвышались вокруг, будто возведенные насекомыми стеклянные города. «Наверное, их могли бы выстроить светлячки», — думала сенатор. На поверхности кристаллов играли радужные блики — солнце проникало в комнату сквозь крошечные дырочки в синтетическом пологе, тянувшемся вдоль стеклянного потолка.
Оксам раздраженно взглянула вверх. Отверстия шириной в миллиметр среагировали на ее взгляд и немного расширились. Она почувствовала тепло солнца на кистях рук, развернула их ладонями вверх, а тыльной стороной ощутила приятный холодок от металлической крышки стола. В этом пятнистом освещении лицо ее главного консультанта казалось покрытым тонкой дырчатой вуалью.
Роджер открыл глаза.
— Война, — сказал он.
По спине у сенатора Нары Оксам побежали мурашки.
— Я просматриваю данные о снижении имперских налогов по всем дальним планетам, — продолжал Роджер Найлз и постучал кончиком пальца по правому виску — так, словно его голова представляла собой карту Империи. — Во всех системах, находящихся на расстоянии до четырех световых лет от риксской границы, экономика развивается на дотационной основе, благодаря Воскрешенному. И вот теперь партия лакеев ввела параллельные меры в области этой поддержки. Все утро они обсуждали этот законопроект — и вот, пожалуйста.
— Это война? А может быть, извечный патронаж? — с сомнением спросила Оксам. Воскрешенный Император и Сенат занимались взиманием налогов отдельно, и их источники доходов были очерчены столь же четко, как линия Рубикона вокруг здания Форума. Но каким бы раздельным ни предполагалось существование Императора и правительства, Партия Верности, верная своему названию, всегда все делала в угоду Императору. А особенно тогда, когда помогала своим избирателям на родных планетах. Позиции Партии Верности были традиционно сильны на дальних планетах и вообще на окраинах Империи, в опасной близости от соседей, представителей иных культур.
— В принципе, я бы сказал, что это обычная милостыня для верноподданных, — отозвался Найлз. — Но ведь регионам, расположенным ближе к ядру галактики и лежащим по другую сторону спирали, этих милостей не достается. Напротив, их просто–таки обирают. За последние двенадцать часов только и вижу, что повышение налогов с авторских гонораров, с титулов и помилований. Даже имперские ссуды на сто лет — и те взыскиваются. Пока денежки, конечно, не помечены, но такими суммами могут ворочать только военные.
— Следовательно, деньги идут на укрепление флота и оборону Внешних Пределов, — проговорила Оксам. Это походило на войну с риксами. Вливание в фонды армии, утешение для регионов, которым грозило нападение врагов.
Найлз склонил голову к плечу — так, словно кто–то шепнул ему на ухо.
— Рабочие фьючерсы на Фатаве сегодня утром упали на три пункта. На три. Видимо, призывают резервистов. Теперь некому даже полы подметать.
Оксам покачала головой. О чем только он думал, Воскрешенный Император? Прошло восемьдесят лет после Вторжения риксов, так зачем же провоцировать их сейчас? Немногочисленные риксы были тем не менее невероятно опасны. Замысловатые технологии, которые они развивали в угоду своим богам — гигантским разумам, превращали риксов в самых смертельных врагов Империи. Больше того: войны с ними всегда приводили к результатам меньше нулевых. С риксов было почти нечего взять. У них и собственных планет, по сути, не было. Они засевали миры своими гигантскими разумами и двигались дальше. Они служили спорами для существ планетарного масштаба, которым поклонялись, и были скорее культом, чем цивилизацией. Но если риксов обижали, они никогда не оставались в долгу.
— Зачем Воскрешенному Императору понадобилась новая война с риксами? — высказала свои мысли вслух Оксам. — Есть какие–то сведения о конкретных диверсиях?
Она мысленно прокляла секретность, царившую в имперском государственном аппарате. В Сенат крайне редко поступали подробные сведения военной разведки. Что же там происходило, в этой далекой тьме? Нара Оксам поежилась, подумав об одном–единственном человеке, которому, вероятно, грозила опасность. Но сразу же отбросила эту мысль.
— Как я уже сказал, все это произошло за последние несколько часов, — сказал Найлз. — Необработанных данных с фронтира за это время у меня нет.
— То ли эти данные в спешке не обработали, то ли империалы скрывают свои планы, — заключила Оксам.
— Что ж, теперь они, как говорится, сбросили покров, — закончил свою мысль Найлз.
Оксам особым образом переплела пальцы. Этот жест вызывал в ее сознании глубокую, непроницаемую тишину. Все утихло — голоса ораторов–солонов, гул поступавших сообщений и жалоб, пульс голосования, гомон болтовни.
«Война, — думала она. — Желчная обитель тиранов. Обитель, где могут порезвиться боги и те, кто желает стать богами». И что самое противное — профессия ее нового возлюбленного.
Уж лучше бы у Воскрешенного Императора была на редкость веская причина для объявления войны.
Сенатор Оксам откинулась на спинку стула и посмотрела Роджеру Найлзу прямо в глаза. Она немного расслабилась и позволила своему сознанию начать строить планы. Ее мысли вертелись вокруг четко очерченных возможностей Сената. Она искала точку опоры, с помощью которой можно было бы изменить курс, намеченный Императором. И как только ощутила прилив холодной уверенности политической власти, так тревога сразу отступила.
— Наш Воскрешенный Отец вряд ли пожелает прислушаться к нашим советам, наше утешение ему тоже вряд ли нужно, — проговорила Оксам. — Но все же попробуем привлечь его внимание.
Капитан
До тех пор пока Лауренту Заю не исполнилось двенадцать лет, он был, что удивительно, самым высоким из своих одноклассников. Не самым сильным и не самым быстрым. Просто долговязым неуклюжим мальчишкой в мире, где в фигуре ценились ловкость и компактность. Задолго до рождения Лаурента на Ваде избрали губернатором (а потом многократно переизбирали) невысокую, плотного телосложения женщину, которая всегда стояла, сложив руки на груди и широко расставив ноги, — ни дать ни взять, символ стабильности. Когда Лауренту исполнилось семь стандартных лет, он стал молиться Воскрешенному Императору, дабы тот сделал так, чтобы он, Лаурент, перестал расти, однако путь к небу упорно продолжался. К одиннадцати годам уже поздно было просто перестать расти: Лаурент миновал отметку среднего роста для взрослого ваданца. Он умолял Воскрешенное Божество уменьшить его, но киберкомпьютер, обучавший Лаурента биологии, объяснил, что рост вниз с научной точки зрения маловероятен, по крайней мере — в течение ближайших шестидесяти лет. А на Ваде не было принято молиться Воскрешенному Императору об изменении законов природы, ибо это были, в конце концов, и Его законы. Всегда отличавшийся логичностью Лаурент Зай стал просить Императора о единственно возможном решении возникшей проблемы: о том, чтобы Он сделал и его однокашников ростом повыше, чтобы подросли пэры Империи или чтобы произошел какой–нибудь демографический сдвиг, в результате которого Лаурент был бы спасен от участи изгоя.
В том же году во время летнего семестра в школу, где учился Зай, прислали группу учащихся с планеты Крупп–Рейх, отличавшейся низкой силой притяжения. Это были беженцы, изгнанные с родной планеты эпидемией новогерманского гриппа. Долговязые рейхерцы были неуклюжи и сутулы, вечно падали в обмороки и говорили с жутким акцентом. Они выжили и приобрели иммунитет к гриппу, но, конечно, их подвергли санитарной обработке, и бежали они не столько от самого вируса, сколько от последствий эпидемии, выразившихся в чудовищном сокращении количества населения. Но несмотря ни на что, клеймо «заразных» прилипло к ним и не желало отлипать, и к тому же они были такими безобразно высокими.
Зай стал их самым жестоким мучителем. Он достиг вершин в искусстве нападения на рейхерцев сзади — ставил им жесточайшие подножки. Он рисовал на полях церковных молитвенников карикатурные фигурки ростом в целую страницу.
Не один Лаурент вел себя таким образом. Рейхерцев настолько изводили, что через месяц после их появления в школе всех учащихся собрали на футбольном поле у воздушного экрана. На гигантском пространстве экрана (над полем, где Лаурента так часто унижали низкорослые и более ловкие футболисты) ученикам продемонстрировали кадры, снятые во время пандемии на Крупп–Рейхе. Это была чистой воды пропаганда — искусство, которым ваданцы справедливо славились, — рассчитанная на то, чтобы устыдить местных детишек и добиться того, чтобы они перестали измываться над приезжими. Отснятый материал, конечно, подвергся эстетической цензуре: мертвых показывали завуалировано, чтобы не были видны жуткие язвы, вызываемые новогерманским гриппом. Семейные фотографии доэпидемического времени были изменены, чтобы показать, как прогрессировала болезнь. Один за другим члены семейства ретушировались — пока не оставалось всего несколько улыбающихся счастливцев, которым удалось остаться в живых, и их руки обнимали темные призрачные силуэты умерших. Последняя из показанных картин представляла собой серию снимков площади Рейха в Боннбурге, сделанных на протяжении всех воскресений за последние четыре года. Толпы туристов, гуляк, торговцев и обычных пешеходов медленно уменьшались, потом, казалось, количество людей стабилизировалось, а потом резко пошло на убыль. А потом по огромному листу меди прошагала одинокая фигурка. И хотя лишь вверху ничего не было, этот человек в страхе сутулился и втягивал голову в плечи, словно над ним кружила какая–то хищная птица.
Двенадцатилетний Лаурент Зай сидел с раскрытым ртом посреди сдавленной тишины — так молчат только пристыженные дети, — и в голове его крутилась одна и та же фраза:
«Что я наделал!»
Когда воздушный экран померк, Зай опрометью сбежал вниз по ступеням. Его пытался остановить классный руководитель, но мальчик отбросил руку. Он спрятался под трибунами и рухнул на колени на кучу мусора. Молитвенно сложив руки, он принялся просить прощения. Он не просил Императора об этом. Откуда ему было знать, что ответом на его молитву о более рослых одноклассниках станет пандемия гриппа на Крупп–Рейхе?
Чуть ли не касаясь губами земли, он вдохнул запах окурков, бутылок от медового вина и гнилых огрызков фруктов, валявшихся под трибунами. От этого зловония Луарента стошнило прямо на молитвенно сложенные ладони. Горько–кислая жижа обожгла рот и нос. До вечера у него руки остались чуть липкими и пахли блевотиной, как он ни отмывал их, как ни оттирал.
И — словно где–то глубоко внутри щелкнул какой–то выключатель: стоило встать на молитву — и возвращались воспоминания о том мгновении стыда и тошноты. Утренняя церковная служба вызывала в глотке кисловатый привкус. А когда где–нибудь на громадных воздушных экранах возникало изображение Воскрешенного Императора и толпы народа восторженно кричали, глядя на него, желудок Лаурента наполнялся желчью.
Больше Лаурент Зай никогда не молился Воскрешенному Императору.
Он никогда не пил спиртного, потому что в каждом тосте ваданцы просили у Воскрешенного Божества удачи и здоровья. И даже когда кадет Зай ожидал известия о зачислении в Имперскую Академию Флота, он по ночам молча лежал в постели, пока не засыпал, и вспоминал все просчеты и удачи за шесть недель вступительных испытаний. Но не молился.
И вот теперь, тридцать субъективных лет спустя, сидя в кресле капитана флота его величества фрегата «Рысь», капитан Лаурент Зай вдруг поднес руки к лицу.
Он до сих пор ощущал горечь того давнего стыда.
— Сделай все, как надо, — хрипло, требовательно прошептал он. — Что до меня, то я хочу вернуться к моей возлюбленной. Что до нее — то она, черт побери, твоя сестра.
Горькая молитва завершилась. Зай опустил руки и открыл глаза.
— Запуск, — скомандовал он.
Старший помощник
Старший помощник Кэтри Хоббс обратила внимание на то, что по сведениям, поступавшим на ее обзорный экран, капсула, в которой находился посвященный Баррис, не до конца заполнена гелем. Вспомогательный искусственный интеллект протестовал, сообщая об опасности, грозившей десантирующемуся из–за недоброкачественной подготовки капсулы.
Хоббс мрачно усмехнулась, включила программу подавления сигналов системы безопасности, и приказ капитана прошел без сучка без задоринки.
— Операция запуска начата, сэр.
Почти в то же мгновение каждое из четырех электромагнитных орудий, расположенных в днище «Рыси», выпустили по одному разряду плазмы и по одному снаряду. И разряды плазмы, и снаряды были четко направлены на четыре цели внизу.
Разряды плазмы мчались вперед со скоростью, составлявшей двадцать процентов от скорости света. Температура поверхности шаров плазмы составляла двенадцать тысяч градусов, и они прожигали в атмосфере вакуумные туннели. Время горения было рассчитано очень точно. После попадания в цель плазменные шары распались на язычки пламени и оставили после себя четыре идеальных полусферических углубления в каменных стенах дворца.
За шарами плазмы последовали электромагнитные киберснаряды.
Гигантский разум
Атака была зарегистрирована системами сигнализации, установленными гигантским сетевым разумом риксов, который продолжал распространяться по системам данных и связи планеты. Шары плазмы оставили после себя длинный агрессивный след, исходивший именно из той точки, в которой, как и предсказывал Александр, разместится имперский корабль для начала спасательной операции. Гигантскому разуму потребовалось менее двух миллисекунд для того, чтобы определить, что операция началась, и отдать приказ убить заложников. Но боевики–риксы не были связаны сетью с продолжавшим расширяться разумом. Александр, в конечном счете, был создан на базе имперской техники, не совместимой с системами связи риксов. Александру пришлось передать свой приказ через передатчик, установленный посередине стола в зале Совета. Передатчик уловил сигнал гигантского разума и тут же испустил громкий писк — статический разряд с частотами, закодированными, как у какого–нибудь древнего аудиомодема. От передатчика этот сигнал распространялся со скоростью звука. Ближайший боевик находился в четырех метрах, следовательно, звук должен был добраться до него приблизительно за восемь миллисекунд — то есть через сотую долю секунды после того, как началась атака.
С этим сигналом тревоги мчались наперегонки четыре киберснаряда, выпущенные из электромагнитных пушек «Рыси». Эти снаряды, весившие менее нескольких сантиграммов, летели со скоростью, составлявшей десять процентов от световой, по вакуумным туннелям, прожженным для них шарами плазмы, — точно и прямо, как лучи лазера. Они преодолели расстояние до дворца гораздо быстрее, чем атмосферное давление заполнило вакуумные туннели. Через семь миллисекунд снаряды долетели до подготовленных для них разрядами плазмы углублений в стенах дворца. Снаряды представляли собой цилиндрики не шире луковицы человеческого волоса. Они пронзили древние дворцовые стены, израсходовав точно рассчитанную часть своей гигантской кинетической энергии. Камень вокруг отверстий, проделанных снарядами, подернулся паутиной трещин — так трескается бронированное стекло, когда в него попадает пуля. При ударе снаряды изменили конфигурацию и приняли, согласно программе, другую форму — более крупного сфероида, который при ударах уплощался. Пронзая стены и перекрытия, снаряды сбавляли скорость. Через несколько секунд древний дворец должен был охнуть и сотрястись, а его стены превратиться в пыль. Очень скоро воздух, возмущенный полетом снарядов, должен был взвихриться локализованными, но чудовищно мощными смерчами.
В точном соответствии с расчетами, выполненными на архитектурной модели бортовым компьютером «Рыси», после седьмого из этих столкновений, снаряды увеличились до максимального размера. Их оболочка, составленная из множества шестиугольников, растянулась подобно вырезанной ребенком из бумаги снежинке и по площади поверхности стала равной большой монете.
Вот эти–то пули, значительно сбавившие скорость по сравнению с первоначальной, попали в риксов в тот момент, когда сигналу от аварийного передатчика оставалось пролететь еще метр. От начала атаки миновало восемь тысячных секунды.
Пули проделали в телах боевиков отверстия — такие же ровные и круглые, как если бы их просверлили дрелью в металле. Однако ударная волна протащила через отверстия распыленную кровь, мягкие ткани и материалы биомеханических устройств. В зале Совета завертелись алые вихри. Четверо боевиков рухнули навзничь, их кости треснули, а многочисленные имплантаты расплавились. Заложники на время обрели безопасность.
Врач
Десантники были в пути.
Двадцать пять капсул разогнались до бешеной скорости в пусковых трубах, снабженных электромагнитными рельсами. Ускорение тридцать семь g доктор Вехер ощутил как кровоизлияние в мозг. Цвет за его сомкнутыми веками из красного стал розовым, а потом раскалился добела. Запечатанные гелем уши наполнил рев, и врач почувствовал, как его тело уродуется, словно распластывается по дну капсулы, придавленное ступней великана. Если бы он не был напичкан гелем и накачан разными хитрыми полимерами, то мог бы умереть мгновенно и разнообразно–экзотично.
Между тем и живому ему приходилось не сладко.
Десантные капсулы почти сразу же вошли в плотный воздух мезопаузы и совершили разворот на сто восемьдесят градусов, в результате чего пассажиры повернулись ногами вниз, после чего кормовые ракетные двигатели начали торможение и прицеливание. Жутко воющими метеорами капсулы рассекли залитое солнцем небо Легиса–XV.
Только три из них были нацелены на площадки в непосредственной близости к залу Совета: приземление любой капсулы слишком близко от заложников грозило опасностью для Императрицы. Десантники должны были рассредоточиться, уничтожить троих оставшихся боевиков–риксов и окружить взорванный дворец.
Капсула доктора Вехера летела чуть впереди остальных и должна была приземлиться ближе всех к залу Совета. Она прорвалась через три кольца наружных стен дворца, и от этих ударов доктора Вехера тряхнуло так, будто он стал языком звонящего церковного колокола.
А вот само приземление, при котором капсула израсходовала остатки реактивной массы, показалось почти мягким. Последний толчок — и капсула выплюнула доктора Вехера на раскаленный выхлопом пол. Гель, испаряясь, зашипел.
Адмирал
В одно мгновение состояние обреченности и тревоги сменилось для заложников сущим хаосом. Пули достигли целей задолго до того, как звуки ударных волн ударили по стенам зала Совета. Ревущий смерч возник, казалось, ниоткуда. Четверо захватчиков взорвались, разбрызгав кровь и разжиженные хрящи. Воздух наполнился распыленной плотью риксов, заложники раскашлялись. Через несколько мгновений, за счет запаздывания звука, послышался грохот падения наружных стен дворца, заглушивший беспомощный писк передатчика на столе.
Но адмирал Фентон Прай ожидал чего–то подобного. Его дипломная работа при окончании военного колледжа была посвящена освобождению заложников, и последние четыре часа он вел себя спокойно и, словно жевательную резинку, пережевывал иронию судьбы. После семидесятилетней (по субъективному времени) карьеры он наконец столкнулся с реальным захватом заложников — но с другой стороны. На столике у его кровати лежали последние статьи по этому не слишком популярному в профессиональной литературе вопросу, распечатанные и аккуратно переплетенные адъютантом. Прочесть статьи адмирал не успел. В последнее время он не слишком внимательно следил за публикациями. Но, в общем и целом, представлял себе, как именно развернется атака, и уже несколько часов сжимал в руке шелковый носовой платок. Теперь он прижал платок, к губам и встал.
Ногу сразу свело судорогой. Адмирал попытался размять мышцу, но это было непросто, поскольку он просидел на стуле целых четыре часа. Неглубоко и часто дыша и пытаясь проморгаться, он похромал туда, где, по его представлениям, должна была находиться Дитя–императрица. Пол дрожал — где–то поблизости обрушилась какая–то часть древней кладки дворца.
Десантники на подходе?
«Они слишком близко», — подумал адмирал. Этот дворец, ради безопасности ее величества, был выстроен из натурального камня. Адмирал Прай мог бы втолковать тому, кто отвечал за спасательную операцию, кое–что насчет того, как следует проникать в конструкции, возведенные без использования ферропластмасс.
Кровавый туман начал оседать ровной патиной на все открытые поверхности. Императрица сидела, как раньше. Адмирал Прай увидел на полу поверженную женщину–рикса. Она лежала на боку, поджав ноги, — так, словно ее ударили в живот. Рана, нанесенная меткой пулей, со стороны груди не была видна, но из спины под углом в сорок пять градусов торчали обломки рассеченных позвонков.
Прай с профессиональной радостью отметил, что выстрел был необычайно метким. Он едва заметно кивнул, что в разговорах с подчиненными означало у него «славная работенка». Бластер, нацеленный женщиной на Дитя–императрицу, был нетронут.
Адмирал осторожно приподнял пальцы мертвой захватчицы — так, чтобы не задеть спусковой рычажок, и обернулся к неподвижно сидевшей Императрице.
— Миледи? — проговорил он.
Лицо Императрицы было искажено болью. Она прижала руку к левому плечу и часто, хрипло задышала.
Неужели пуля ранила ее, великую Первопричину? Да, Императрица была забрызгана риксской кровью, но вроде бы ее одежда осталась неповрежденной. Наверняка она не могла быть ранена из такого грубого оружия, как бластер.
Адмирал Прай еще несколько секунд гадал, что же произошло, и тут распахнулись тяжелые створки ясеневых дверей.
Капрал
Капрал морской пехоты Мирам Лао первой выбралась из капсулы.
Ветеран, участница двадцати шести боевых десантов, она заранее установила параметры своей капсулы на наивысшую скорость и минимальную безопасность. При таких характеристиках настройки капсулу «стошнило» в момент удара о пол, с капрала Лао струями потек разжиженный гель, и она покатилась по нему, как приземлившийся парашютист покатился бы по жидкой грязи. Лао встала на ноги. Клапан, которым был запечатан ствол ее мультигана, чтобы туда не попал гель, вылетел, как пробка из бутылки шампанского, остатки противоперегрузочного геля вылились из–под шлема на пол. Перед глазами десантницы замелькали красные строчки. Результаты диагностики показали, чем заплатила Лао за скорость: левая нога у нее была сломана, левое плечо вывихнуто. Не так уж плохо при таких параметрах.
Нога у Лао уже онемела, поскольку в нее было автоматически впрыснуто обезболивающее средство. Сервомоторчики скафандра приняли на себя движение конечности. Лао догадывалась, что перелом тяжелый: стоило ноге согнуться — и она чувствовала, как обломанные края кости льдинками врезаются в пропитанные анестетиком мышцы. Лао стиснула зубы и постаралась забыть о неприятном ощущении. Однажды, во время перестрелки на Дханту, Лао шесть часов подряд участвовала в бою с переломом таза. А эта операция — с победным, проигрышным или ничейным результатом — должна была продлиться не дольше шести минут. С помощью зрительной «мыши» Лао подтвердила запрос, мигавший на ее синестезическом дисплее в виде желтого значка, и приготовилась действовать. Бронированный скафандр заработал, вывихнутое плечо вправилось, но тоже дало о себе знать.
Наконец, примерно через четырнадцать секунд после приземления, капрал–десантница сверилась с картой–планом, запечатленной в ее вторичном зрении. Справа от нее военный врач яростно выбирался из желе, выплюнутого вместе с ним из капсулы. Вид у него был ошарашенный, но врач явно не пострадал. Капсула, доставившая на планету посвященного из Аппарата, пока не откупорилась. Что–то с ней было не так — может быть, в полете заклинило люк.
Не повезло.
Капрал Лао бросилась к тяжелым дверям, отделявшим ее от зала Совета. Даже со сломанной ногой, двигалась она очень быстро. Вообще–то Лао была правшой, но створку ясеневых дверей толкнула раненым левым плечом — не было смысла травмировать еще и правое. Двери распахнулись — а по плечу Лао разлилась жгучая боль.
Она вбежала в зал Совета, держа оружие наготове. Обвела помещение взглядом в поисках риксов.
Найти их было легко. Все четверо боевиков валялись на полу, и труп каждого из них служил центром багрового овала распыленной по залу жидкости. Более тонкий слой человеческой крови лежал на всем, что находилось в зале, — от резных украшений на столе до заложников, одни из которых пребывали в ступоре, а другие в страхе визжали.
Четверо риксов были явно мертвы. Лао прищелкнула языком. Это был условный сигнал для «Рыси»: «В зале Совета все в порядке».
— Сюда! — послышался чей–то голос.
Звал старик, с головы до ног покрытый кровавой патиной. Судя по всему, он был в форме адмирала. Он стоял на коленях около двух людей, один из которых не шевелился, а другой извивался на полу.
Дитя–императрица и мертвая рикс.
Капрал Лао бросилась к ним, на бегу забросила руку за плечо, где у нее находился ранец. От этого движения плечо сковало дикой болью, глаза залило кровью. Лао отказалась от предложения скафандра сделать укол обезболивающего, ей было нужно, чтобы обе руки работали одинаково ловко. В здании дворца еще оставалось трое живых риксов, так что могла начаться перестрелка.
Диагностическое табло генератора мигало зелеными огоньками. Прибор благополучно пережил полет. Лао уже была готова приняться за работу с пультом, но за счет периферического кругового зрения, обеспечиваемого шлемом, заметила, как что–то появилось сзади. Лао развернулась, держа наготове мультиган, и ее плечо снова охватило болью.
Это был военный врач.
— Сюда! — распорядилась капрал, и ее шлем транслировал врачу одно из немногих слов, которые можно было закодировать, прищелкнув языком. Легкие у Лао пока наполнял гель, и его псевдоальвеолы продолжали снабжать внутренние органы смесью с повышенным содержанием кислорода. — Сэр! — добавила она.
Доктор, пошатываясь, побрел к ней, неуклюжий, как новобранец после первой тренировки по перегрузкам. Капрал схватила его за руку и втащила в зону действия генератора. Нельзя было терять ни секунды. Вспомогательная аудиосистема капрала передавала сигналы от других приземлившихся десантников. Товарищи Лао, коротко, по–военному переговариваясь, вели операцию по уничтожению оставшихся риксов.
Капрал включила прибор, и статическое поле первого уровня окружило пятерых: Императрицу, мертвую рикс, адмирала, врача и Лао. Все вокруг подернулось дымкой. Снаружи статическое поле выглядело гладкой, блестящей сферой черного цвета, непроницаемой для разрядов, выпущенных из обычных бластеров. От прибора доносилось шипение кислорода — поле было еще и воздухонепроницаемым.
— Сэр? — приказала Лао. — Лечите.
Военный врач уставился на нее через толстый прозрачный пластик лицевой пластины шлема. Вид у него был озадаченный. Он пытался говорить. Это он плохо придумал.
Несмотря на жуткую боль в плече, на грозящую атаку риксов, на то, что нужно было следить за всем сразу, Лао все же зажмурилась, когда врача вырвало. Лицевую пластину шлема изнутри залило парой литров зеленой жижи.
Лао наклонилась к Вехеру, чтобы отстегнуть его шлем. Захлебнуться гелем было невозможно, но гораздо опаснее и противнее было вдохнуть его вторично.
Капитан
Статическое поле в зале Совета включено, сэр, — негромко проговорила старший помощник Хоббс.
Ее слова прорвались через шквал визуальных и словесных сообщений, носившийся по инфоструктуре «Рыси». Капитану Лауренту Заю пришлось мысленно повторить их, прежде чем он поверил в сказанное. Впервые за четыре часа он позволил себе увидеть искорку надежды.
Акустики наконец завершили анализ взрывного звука в зале Совета. Оказалось, что это был вовсе не выстрел. Вероятно, кто–то перевернул стакан, в который спикировал разведывательный микрокорабль, и этот звук был усилен его чувствительной аудиосистемой. В общем, Зай раньше времени отдал приказ о начале спасательной операции, но пока она проходила успешно. Таковы военные удачи.
— Рикс номер пять мертв. Локальные потери — четверо десантников, — последовало еще одно сообщение.
Зай одобрительно кивнул и вгляделся в воздушный экран. Его десантники рассредоточились по дворцу почти правильным шестиугольником, симметрия которого была лишь немного нарушена за счет приземления с большой высоты. Бойцы умело обходили ловушки и вели перестрелку с двумя оставшимися в живых риксами. Дела у ребят шли совсем неплохо. («Ребята» — не совсем верное слово, поскольку семнадцать из двадцати пяти десантников были женщинами, но ваданцы привыкли пользоваться старой доброй военной лексикой.)
«Если Дитя–императрица еще жива, — подумал Зай, — быть может, я сумею пережить этот кошмар».
Но потом его снова охватили сомнения. Императрица могла быть убита во время обстрела зала Совета пулями, выпущенными из электромагнитных орудий. Или когда в зал ворвались десантники. Риксы могли прикончить Императрицу в то самое мгновение, когда взяли ее в заложницы, — они запросто могли таким образом попытаться обеспечить себе гарантию от спасательной операции. Но даже если Императрица до сих пор была жива, где–то на сложном, запутанном поле боя пока находились еще двое уцелевших риксов.
— Второй этап, — приказал Зай.
«Рысь» сотряслась — это сработали пусковые установки, и к поверхности «Легиса» устремились катера с десантниками из отряда подкрепления. Вскоре имперские силы должны были получить подавляющее численное преимущество. Каждая минута, в течение которой не происходило катастрофы, приближала Лаурента Зая к победе.
— А где этот треклятый Вехер? — процедил капитан сквозь зубы.
— Он внутри статического поля, сэр, — ответила Хоббс.
Зай кивнул. Система связи скафандра врача не могла послать сигнал за пределы статического поля. Но уж если десантники решили включить поле, это означало, что Императрица, скорее всего, жива.
— Риксы стреляют! — послышался синтезированный голос десантника — кого–то из тех, кто находился во дворце. Бойцы пока дышали кислородным гелем — на тот случай, если бы риксы вздумали использовать отравляющие газы. Тактический бортовой искусственный интеллект произвел расчеты на основе звука разряда бластера, уловленного наушниками шлемов нескольких десантников. На плане дворца появилась вычерченная холодными синими линиями трапеция — границы района, где мог находиться рикс.
Зай скрипнул зубами, В условиях города боевики–риксы были подобны квантовым частицам, духам или привидениям, местонахождения и намерения которых были только вероятны. Уверенность приходила лишь в тот момент, когда риксов настигала смерть. Ближайшая граница местонахождения данного боевика пролегала всего в ста метрах от зала Совета. Достаточно близко, чтобы думать об угрозе для Императрицы, но достаточно далеко для того, чтобы…
— Обстрелять этот район из электромагнитных орудий, — приказал Зай.
— Но, сэр! — запротестовал второй стрелок Томпсон. — Целостность дворца уже и так под вопросом. Это же не гиперуглерод, это камень. Еще один залп…
— Я рассчитываю на обрушение, стрелок, — сказал Зай. — Или вы думаете, что нам так сказочно повезет и мы уложим эту риксскую бабу метким выстрелом?
— Статическое поле выведено всего лишь на первый уровень, но оно должно выдержать, — негромко добавила Хоббс.
Старший помощник поняла ход мыслей капитана. Тем, кто находился внутри статического поля, упавший камень не повредил бы. При обрушении дворца могли пострадать другие — остальные заложники, десантники, все прочие, кто находился во дворце. Ими можно было пожертвовать. Но и имперские десантники, и риксы носили броню и не должны были погибнуть от камнепада. В худшем случае их могло засыпать обломками.
— Огонь, — скомандовал первый стрелок, и на воздушном экране появились прямые зеленые лучи, вонзившиеся в синюю трапецию, будто булавки в игольную подушечку. Зай ступнями ощутил орудийную отдачу, и это ощущение добавилось к другим, передававшим движения и ускорение.
«Какое же это мощное оружие, — подумал Зай, — если от его отдачи сотрясается огромный звездолет — при том, что снаряд весит меньше грамма!»
После того как от отдачи «Рысь» дрогнула четыре раза, стрелок сообщил:
— Первый залп выпущен, сэр. Дворец, похоже, держится.
— Если так, дайте еще один залп, — распорядился Зай.
Сенатор
Трое сенаторов стояли в нескольких метрах от законодательного табло. Было видно, что они смущены его сложностью и обилием данных.
Нара Оксам взяла на себя ознакомление сенаторов с табло, объяснила многое достаточно простыми словами и с помощью кобальтово–синей воздушной указки. Сенаторы отважились подойти ближе. Законодательное табло занимало большую часть воздушного экрана во фракционном зале Партии Секуляристов. В самом центре схемы светилась галактика минимальных налогов — смехотворные поборы с производителей оружия, сниженные тарифы на доставку стратегически важных металлов, чуть более высокие налоги в тех регионах, где отмечалось многочисленное скопление войск: любые меры, которые могли непосредственно или опосредованно опустошить казну имперского флота. Вокруг этого внутреннего ядра располагались несокрушимые пикеты ограничительных дебатов, в ходе которых не допускалось введение поправок и запрещались выступления обструкционистов. Свободные участки были обведены блестящими линиями разного цвета. Другие пункты законопроектов плавали беспорядочными облачками. Их движение как будто бы не имело определенной цели, но для взгляда опытного человека намерения законодателей не оставляли сомнений. Налоги с продаж и просто налоги, тарифы, закрытие доступов к привилегиям, временная приостановка выплаты обещанных сумм — то есть несомненный, неопровержимый отток экономических мощностей от дальних регионов Империи. Все было старательно сбалансировано ради того, чтобы воспрепятствовать задуманному Императором и лоялистами.
Сенатор Оксам гордилась тем, что ее сотрудники сумели сотворить такой сложнейший комплекс мероприятий меньше чем за час. Серебристая чаша предложений в центре воздушного экрана была едва видна за густым блестящим лесом всевозможных значков.
Эдикты, поступавшие из Алмазного Дворца, представляли собой удары кузнечного молота — непоправимый шаг навстречу войне. А законодательная программа, как ни сложна была ее иероглифическая схема, по–своему была столь же незатейлива — как другой кузнечный молот, занесенный для ответного удара. Причем сила удара была тщательно выверена и уравновешена — так, чтобы, ударившись об имперский молот, лишить его сил. Некоторые сенаторы из рядов Партии Секуляристов выглядели невесело — казалось, они прикидывают, что будет, если они окажутся между двумя молотами.
— Уверены ли мы в том, что нам непременно подходить к этому со столь ярко выраженной… конфронтацией? — спросил сенатор Пимир Уат и робко указал на сверкающую линию, которой был обозначен налог на транспорт. Вид у сенатора был такой, словно он смотрел на валяющийся на крыльце его дома оголенный электрический кабель, гудящий от высокого напряжения и рассыпающий искры. Сенатор Оксам ради этого совещания заранее уменьшила дозировку своего антиэмпатического лекарства, увеличив эмпатическую чувствительность. Она чувствовала, как нервность Уата наполняет зал подобно статическому электричеству, разряды которого посверкивали при каждом резком движении или неосторожно оброненном слове. Оксам была хорошо знакома эта особая разновидность волнения — специфическая паранойя профессиональных политиков. Законодательная программа, представленная на обсуждение, и была направлена на то, чтобы вызвать именно такие эмоции — волнение, из–за которого политики почувствовали себя хрупкими, уязвимыми.
— Вероятно, мы могли бы выразить нашу озабоченность в более символической форме, — предложил сенатор Верин. — Дадим всем знать о том, что столь бдительно обнаружила сенатор Оксам, и выдвинем эту тему на дебаты.
— И тем самым дадим Отцу нашему Воскрешенному возможность ответить, — добавил сенатор Уат.
Оксам повернула голову к Уату и в упор посмотрела на него своими сверхъестественно синими вастхолдскими глазами.
— Отец наш Воскрешенный не вышел к нам с символическим жестом, — возразила она. — Нас ни о чем не проинформировали, с нами никто не проконсультировался, нас даже не предупредили. Наша Империя просто–напросто шагнула к войне, наши соотечественники подвергнуты опасности, а военным предстоят большие испытания.
Заканчивая высказывание, Оксам посмотрела на третьего из присутствующих парламентариев, сенатора Ану Маре, чья откровенно секуляристская родная планета находилась в самом центре подвергавшихся опасности нападения риксов регионов. Сотрудники Аны помогли в составлении схемы. Конечно, наиболее доходные статьи родной планеты Маре не были затронуты законодательной программой Оксам.
— Верно, люди поставлены под удар, — проговорила сенатор Маре. Взгляд у нее был несколько рассеянный — как будто она слушала вспомогательную аудиосистему. — И к тому же Император действовал намеренно скрытно. — Она склонила голову к плечу, взгляд ее стал острым. — Поэтому я не согласна с предложением уважаемого Верина превратить нашу реакцию на происходящее в символический жест, обычную декларацию намерений. Думаю, такой шаг ни к чему. Всякие законопроекты символичны по своей сути — риторика, подписи, предположения, намерения, — по крайней мере до голосования.
Оксам почувствовала, как спало напряжение в зале. Уат и Верин с облегчением решили, что законопроекты в действительности не пройдут. Программа Оксам представляла собой брошенную перчатку, блеф, сигнальный огонь для остальных членов Сената. Замысел был очерчен, как зеркальное отражение намерений Императора, как обнаружение его обратной стороны, как подобие гипсового слепка. Оксам могла бы выступить с пространной речью, обнародовать результаты анализа, проведенного Найлзом, привести доказательства намерений Империи — но ее выступление не услышали бы и не заметили. А вот законопроекты, поддержанные мажоритарной партией, всегда вызывали большой интерес. Оксам давно поняла, что в умно завуалированную правду верят скорее, чем в высказанную открыто.
— Верно, — сказал Уат. — Этот билль послужит сигналом.
Верин кивнул.
— Вороньим карканьем!
Несмотря на то, что они с Маре в итоге и ожидали именно такого эффекта, Оксам немного расстроилась из–за того, что остальные сенаторы так быстро сдались. Она думала о том, что после определенных доводок законопроект мог и пройти. Но Оксам была одной из самых молодых в Сенате, и к тому же ее называли Чокнутой Сенаторшей. Лидеры секуляристской партии порой ее недооценивали.
— Итак, я могу рассчитывать на вашу поддержку? — спросила она.
Трое старых солонов переглянулись. То ли они решили переговорить друг с другом по личным каналам, то ли просто–напросто слишком хорошо друг друга знали. Как бы то ни было, за счет своей повышенной эмпатической чувствительности Нара Оксам четко определила мгновение возникновения согласия. Ее сознание словно обволокло прохладной пеленой тумана.
Первой кивнула сенатор Маре. Она взяла серебряную чашу предложений и поднесла ее к губам. Затем она передала чашу Уат, а ее верхняя губа стала красной от налипших на нее микроустройств, которые теперь старательно диагностировали ДНК, составляли слепок с зубов, слушали голос, чтобы затем переслать все собранные данные на искусственный интеллект, отвечавший в Сенате за безопасность. Эта программа отличалась жуткой параноидальностью. Через несколько секунд после того, как содержимое чаши допил Верин, схема законопроектов Оксам превратилась в обычный экран заседания фракции Партии Секуляристов.
Теперь схема окрасилась в более спокойные и торжественные тона предложенного законопроекта. Она выглядела изящно и красиво.
Через пять минут, когда Нара Оксам шла по одному из широких коридоров в секуляристском крыле, вход куда был разрешен только сенаторам, с огромным наслаждением слушала шум волн политики и власти и ощущала, как у нее в крови бушует победа, поступило сообщение.
Воскрешенный Император, правитель Восьмидесяти Планет, приглашал сенатора Нару Оксам на аудиенцию. Со всем приличествующим уважением, но безотлагательно.
Гигантский разум
Александр делал все, что мог, чтобы помешать имперцам.
Арсенал Легиса–XV, конечно же, оставался для гигантского разума недоступен. В такой близости от риксов было крайне рискованно подсоединять к планетарной инфоструктуре компьютерное оборудование, ведавшее контролем над оружием. Всевозможные физические средства защиты и аварийные шунты не давали Александру возможности применить столичное оружие класса «земля–космос» как против самой «Рыси», так и против отправленного со звездолета десанта. Но Александр все же мог принять участие в сражении.
Он передвигался по дворцу и следил за ходом событий глазами камер наружного наблюдения, и слушал звуки через систему слежения за движением, и наблюдал за действиями имперских десантников, когда те прорвались в зал Совета. Александр переговаривался по интеркому с двумя боевиками–риксами, уцелевшими после первой атаки, делился с ними разведывательными данными, вел их, помогал в противоборстве со спасателями.
И вот теперь сложившаяся ситуация стала напоминать игру. Жизнь заложников для Александра утратила значение. Спасатели прибыли слишком поздно. Подданные Империи уже не сумеют истребить гигантский разум на Легисе–XV, не разрушив всю инфоструктуру планеты.
Риксы одержали победу.
Александр заметил, что во дворец прибыли подразделения местной полиции, намеревающиеся оказать поддержку десантникам. Вскоре прихвостней Империи должно было стать в несколько сот раз больше, чем риксов. Однако гигантский разум увидел возможность спасительной уловки. Он транслировал приказы, использовал одного из боевиков для отвлекающего маневра, и при этом дал хитрые инструкции второму.
Александр обезопасил себя. Его нельзя было изъять из инфоструктуры Легиса–XV, как нельзя было выкачать из биосферы планеты кислород, но он не забывал о том, что защитники Империи просто так не сдадутся. И все же гигантский разум возлагал большие надежды на единственного бойца, находившегося под его командованием. Этот боец еще многое мог сделать.
Врач
Доктор Вехер почувствовал, как чьи–то руки очищают его глаза от геля.
Он опять закашлялся, и его рот снова наполнился солоноватым сгустком. Вехер выплюнул остатки геля, провел кончиком языка по зубам. Возле него по полу разлилась зеленая лужица.
Тяжело дыша, он запрокинул голову, чтобы посмотреть, кто рядом с ним.
На него смотрела женщина–десантница. Лицевая пластина ее шлема была поднята. Орлиный профиль… Необычное лицо для десантника — гармоничное, даже красивое в этом полумраке. Они находились под небольшой полусферой статического поля.
Десантница (в звании капрала — Вехер успел разглядеть знаки отличия) прищелкнула языком, и прозвучал ее синтезированный голос:
— Сэр, лечите.
Она указала на лежавшего на полу человека.
— О… — выговорил Вехер, начавший соображать более или менее ясно — теперь, когда его легкие очистились от этой мерзости.
Перед ним, на руках у окровавленного старика–офицера, лежала Дитя–императрица. Она была скована судорогой. По подбородку Императрицы стекала струйка слюны, глаза вытаращены и остекленели. Кожа была бледна — бледна даже для воскрешенной. Вехер обратил внимание на то, что Императрица прижимает правую руку к груди, и подумал: «Сердечный приступ».
Но это было невероятно. Симбиант ни за что не допустил бы, чтобы с Императрицей произошло что–либо опасное, типа сердечного приступа.
Вехер порылся в ранце и вытащил чемоданчик со всем необходимым для оказания первой помощи. Он закрепил детектор на запястье Императрицы, включил прибор, а сам приготовил инъекцию с аналогом адреналина. Через секунду браслет детектора раздулся, стал похож на маленькую металлическую кобру, и в кровеносные сосуды Императрицы вонзились две крошечные иголочки. Синестезический диагностической экран показал параметры пульса и артериального давления, а детектор быстро провел целый ряд проб крови — на яды, на наличие микроустройств и антител. Пульс оказался необычайно частым. Значит, не инфаркт, не остановка сердца. Результаты всех проб крови были отрицательны.
Вехер замер, держа в руке шприц. Он не знал, как быть. Из–за чего Дитя–императрица в таком состоянии? Он протянул руку и большим пальцем приподнял по очереди веки Императрицы. В одном глазу лопнул кровеносный сосудик, алело пятнышко. В горле у Императрицы заклокотало, на губах появились пузыри.
«Когда сомневаешься, лечи от шока», — решил Вехер, извлек из ранца упаковку противошокового средства и прижал к предплечью пациентки. Зашипел инъектор, напряженные мышцы Императрицы вроде бы немного расслабились.
— Получается, — с надеждой проговорил старик. «Адмирал», — успел понять Вехер. Адмирал — а сейчас просто человек, посторонний.
— Это было всего лишь общеукрепляющее средство, — отозвался Вехер. — Понятия не имею, что тут на самом деле.
Он вытащил из чемоданчика ультразвуковой бинт. Адмирал помог ему обернуть Императрицу тонким металлическим одеялом. Бинт заработал, и на его поверхности начало проступать изображение. Мало–помалу оно обрело четкость, и Вехер стал рассматривать внутренние органы Императрицы. Бьющееся сердце, сегменты симбианта вдоль позвоночника, мерцание нервной системы и… что–то еще, прямо под сердцем. Что–то не так, что–то не на месте.
Вехер включил связь с медицинским искусственным интеллектом на борту «Рыси», но через несколько секунд его система связи сообщила, что соединение невозможно. Ну, конечно… Статическое поле блокировало связь.
— Мне нужна помощь диагностического бортового компьютера, — объяснил Вехер капралу. — Отключите поле.
Женщина посмотрела на адмирала — похоже, искала поддержки у старшего по званию. Старик кивнул. Капрал забросила оружие за плечо, провела сканирование зала Совета и протянула руку к пульту регулировки генератора статического поля.
Но прежде чем ее пальцы коснулись клавиш пульта, зал сотряс громкий взрыв. Капрал опустилась на колени, схватила пистолет и стала искать цель, что было непросто, притом что все вокруг заволокло пеленой пыли. Прозвучал еще один взрыв — на этот раз ближе. Под ногами у Вехера дрогнул пол, его подбросило, он распластался рядом с драгоценной пациенткой и ударился макушкой о границу поля. Мраморный пол по окружности полусферы поля растрескался. «Понятно, — догадался Вехер. — На самом деле статическое поле представляет собой не полусферу, а сферу, поэтому ударная волна его не задела, но оказалась достаточно сильной для того, чтобы пол треснул вокруг».
Еще два взрыва подряд сотрясли дворец. Вехер очень наделся на то, что под мрамором лежит перекрытие из какого–нибудь более пластичного материала, чем камень. В противном случае аккуратный кружок мрамора мог легко провалиться на нижний этаж, а кто знал, какая это высота…
Внутрь статического поля проникали приглушенные крики заложников, на пол упали обломки потолочного декора. Прямо над головой у Вехера о поверхность черной полусферы ударился здоровенный кусок штукатурки.
— Вот идиоты! — вскричал адмирал. — Почему они нас бомбардируют?
Женщина–десантник промолчала и осторожно потрогала ботинком потрескавшийся мрамор у края поля. Потом запрокинула голову и посмотрела на потолок.
А потом стащила с головы шлем, и ее вытошнило, но она сделала это профессионально, аккуратно, как жутко опытный алкоголик. На пол вылилась солидная порция зеленого геля.
— Простите, доктор, — сказала она в конце концов. — Я не могу отключить поле. В любой момент может обрушиться потолок. Придется вам пока обойтись без помощи.
Вехер с трудом поднялся и кивнул. Клубничный привкус кислородного геля сменился вкусом металла. Он сплюнул на ладонь и увидел кровь — оказывается, он прикусил язык.
— Просто восторг, — пробормотал врач и вернулся к пациентке.
Ультразвуковая оболочка послушно работала и продолжала демонстрировать внутренние органы Императрицы. Тончайший металлизированный покров двигался, словно живое существо, и плотнее, оборачивался вокруг тела пациентки. Теперь то, что Вехер увидел под сердцем у Императрицы, стало видно четче. Врач в ужасе вытаращил глаза.
— Проклятье, — выругался он. — Да это же…
— Что? — спросил адмирал.
Капрал на миг отвела взгляд от раскрытых дверей зала и оглянулась через плечо.
— Похоже, часть симбианта.
Дворец снова содрогнулся. Четыре взрыва прозвучали один за другим. На поверхность поля посыпались обломки камней.
Вехер не отрывал глаз от ультразвукового бинта. — Но это не должно находиться здесь… — растерянно проговорил он.
Рядовой
Рядовой Бассириц, уроженец «серой» деревушки, где при обращении друг к другу обходились именами, без фамилий, рассматривал мелкие трещинки на каменном полу дворца Императрицы Анастасии Висты Каман.
Секунду назад прямо перед ним пролетели и завернули за угол поисковые пули — стайка огненных птиц, наполнивших коридор светом и пронзительными воплями. Рядовой бросился на пол. К счастью, рефлекторные показатели у рядового Бассирица были хорошие, одни из лучших, какие только могли быть у человека с планеты, которой правила Империя. По этим показателям он вошел бы в тысячу избранных — профессиональных спортсменов, дилеров на товарных биржах, змееловов. Эти способности позволили ему одолеть учебу в академии, где часто приходилось драться. Интеллектом и культурой Бассириц не блистал, поскольку вырос в провинциальном секторе галактики, на заштатной планете, где к технике относились с должным уважением, а над наукой, лежавшей в основе этой техники, посмеивались за замысловатые словечки и понятия. Преподаватели в академии научили Бассирица всему, чему могли, и выпустили из стен заведения, зная, что он сумеет достойно сориентироваться в сложной, экстремальной боевой обстановке — как раз в такой, в какой он сейчас оказался.
Он был очень подвижным и ловким молодым человеком. Ни одна из малюсеньких воющих риксских пуль не задела Бассирица. Ни одна даже близко не подлетела — а это было немало, если учесть замкнутое пространство.
Зрение у Бассирица тоже было отменное. Бросили бы монетку вперед на десять метров — и Бассириц мог бы догнать и схватить ее, причем так, чтобы монетка легла на его маленькую желтую ладонь так, как заказывали: «орлом» или «решкой». Все остальное человечество представлялось Бассирицу айсбергами, ледниками — огромными напыщенными существами, которые очень многое знали, но чьи движения и реакции казались невероятно, преступно медлительными. Этих людей выводили из строя простейшие ситуации: упал со стола стакан, рядом резко затормозила машина, порыв ветра вырвал из рук газету — и они терялись, как умственно отсталые дети. Почему бы просто не среагировать?
Но эта рикс. Вот уж быстра!
Несколько мгновений назад Бассириц ее чуть было не прикончил. Сервомоторы его костюма работали в заглушённом режиме, мультиган заранее подготовлен к выстрелу, и Бассириц незаметно подкрался к риксу. Ее отделяли от него только прозрачные блоки стены, стоящей в этой части сада. Вражеского боевика держал на месте огонь, открытый по ней товарищами Бассирица — Астрой и Саманом, которые проявили сообразительность и предоставили ему возможность разделаться с мерзавкой. Астра и Саман обстреливали территорию разрывными снарядами, в результате чего повсюду вздымались вихри битого стекла и завывала шрапнель. Рикс приходилось пригибаться. Она упала на колени и поползла по земле. Ее тень была искажена стеклянной кладкой — все эти блоки были отлиты вручную, и все же со своей нынешней позиции Бассириц видел рикса довольно хорошо и мог пристрелить.
Он вывел параметры действия своего мультигана (это оружие было трудным для Бассирица, поскольку, пользуясь им, всегда нужно выбирать, каким именно способом кого–то убить) на самый точный и убойный режим взрывчатого типа. Хватило бы единственного попадания феррокарбоновой пули с магнитным сопровождением. И выстрелил.
С режимом он, увы, напутал. Как не понимал Бассириц смысла релятивистских уравнений, из–за которых при каждом визите на родину он видел, как его родители и сестры быстро старились и увядали, и которые за счет всех этих сдвигов времени украли у него невесту, точно так же он никак не мог запомнить, что некоторые из пуль, вылетавших из мультигана, летят медленнее звука. Бассириц вообще не мог уразуметь, откуда у звука может взяться скорость — а его товарищи утверждали, что у зрения она тоже есть.
И все же треск выстрела долетел до рикса быстрее убийственного шарика из феррокарбона, и она пригнулась с быстротой, сделавшей бы честь самому Бассирицу. Пуля разнесла вдребезги три слоя прекрасной узорчатой стены вокруг дворцового сада, но пролетела мимо цели.
И теперь эта женщина–рикс знала, где находится Бассириц! Доказательством стал шквал поисковых пуль, обрушенных на него, — и это при том, что сама женщина исчезла. Быстрая, мерзавка, — пожалуй, даже резвее Бассирица!
Бассириц решил наплевать на свою гордыню и запросить помощи с «Рыси».
Правой рукой он вытащил из подмышечной кобуры черный диск. Сорвав сверху красную пластиковую пломбу, Бассириц выждал несколько секунд, и диск подтвердил включение. Красный огонек говорил о том, что теперь внутри диска находится человек — вернее сказать, крохотный невидимый человечек. Бассириц встал в позу, какую принимает ребенок, собирающийся запустить по воде плоский камешек, и бросил диск вдоль по длинному коридору. Диск ударился о мраморный пол, издав при этом звук, как если бы по камню стукнули молотком, и взмыл вверх, будто листок, подхваченный порывом ветра…
Пилот
…Мастер–пилот Иоким Маркс взял на себя управление тактическим флайером общего назначения так же легко, как натянул бы футболку. Какой бы недотепа ни запустил диск, но флайер приобрел хорошее, устойчивое вращение, и крыльчатый двигатель заработал без турбулентности.
Маркс осмотрел местность, материализовавшуюся в синестезическом пространстве, увеличил масштаб и расширил перспективу, поскольку флайер был в сотни раз больше разведывательного микрокорабля. Он больше любил водить флайеры с обратным обзором, при котором пол дворца превращался в потолок у него над головой, а ноги людей свисали с него, как гигантские сталактиты.
В данном случае целью являлась женщина–рикс, боевик с необычайно острым слухом, поэтому флайер был вынужден обойтись пассивными датчиками и высокочастотной эхолокацией. Поле зрения из–за этого осталось чуть затуманенным, но, с другой стороны, в длинных безликих коридорах и не попадалось особых препятствий.
Мастер–пилот набрал высоту — приподнял свой летательный аппарат еще на несколько сантиметров над полом и остановил его за резной колонной. Судя по данным с поля боя, сведенным воедино бортовым искусственным интеллектом «Рыси», ближайший из боевиков–риксов находился в двадцати метрах впереди. Из динамиков под виртуальным шлемом Маркса доносились свист и вой: стреляли из бластера. Женщина–рикс двигалась, она приближалась к тому десантнику, который запустил флайер.
Она точно знала, где десантник, и намеревалась прикончить его.
Воздух наполнялся пылью и мелкими обломками. Из–за того, что дворец был выстроен из камня и бьющегося стекла, требовалась самая грубая тактика: непрерывно обстреливать противника, осыпать его дождем пуль, чтобы он не мог следить за твоим передвижением. Риксские бластеры как нельзя лучше подходили для этой цели, а вот для флайера такая среда была не самой оптимальной.
Маркс отвел флайер подальше от десантника, уклонился от смерча пыли и осколков битого стекла, сделал разворот по кругу и занял позицию позади наступавшей рикс. Хорошо хоть, из–за этой жуткой какофонии она вряд ли могла расслышать тихое жужжание двигателя. Маркс включил активные датчики и решил подлететь ближе.
Существовало несколько способов убить человека с помощью флайера. Можно было пометить цель лучом лазера, и тогда десантник мог бы выстрелить по боевику управляемым снарядом размером с сигарету. Можно было выпустить с флайера отравленные ядом иглы и обездвижить врага. А можно было просто засечь позицию врага с безопасного расстояния, а потом шепнуть об этом на ухо десантнику.
Но Маркс слышал дыхание своего подопечного десантника. А дышал тот часто и хрипло — так дышит человек, убегающий от того, кто за ним гонится. В общем, Маркс решил, что от хитрых маневров лучше отказаться и действовать надо прямо.
Он вывел флайер на таранную скорость.
Вылетев из–за угла, дискообразное суденышко Маркса переместилось в сад, где было полным–полно статуй. Дорогу то и дело преграждали фигуры птиц в полете, стеблей тростника под ветром, цветущих деревьев — и все они были изготовлены из прочной, но тонкой металлической проволоки. Маркс вскоре оказался совсем близко от рикса. Урчание ее сервомышц слышалось даже на фоне пальбы из бластера. Но между тем женщина–боевик продвигалась между колоннами с нечеловеческой, риксской быстротой. Она то пригибалась, то лавировала между краями статуй, острыми, как лезвия бритвы. Может быть, она заметила флайер, поскольку переместилась именно в ту область сада, которая для Маркса была наиболее неудобна. Если бы флайер налетел на одну из этих скульптур, его крыльчатый двигатель сразу же вышел бы из строя, и тогда от самого флайера не было бы никакого толка. Дистанционное управление микромашиной осуществлялось с поправкой на скорость света, и поэтому полет в этом треклятом саду превращался в страшный сон.
Ну, а для истинного мастера своего дела — в вызов его мастерству. Подумав об этом, Маркс улыбнулся.
Настигая врага, он громко дал голосовую команду, и флайер ощетинился «юбочкой» отравленных игл.
Рядовой
Бассириц истекал кровью.
Рикс загнала его в угол, где сходились два длинных коридора. Перекрытия здесь покоились на несущих стенах, и эти стены были одними из немногих гиперуглеродных деталей в архитектуре дворца. Прострелить такие стены из мультигана и думать было нечего. Бассириц, измотанный и раненый, угодил в ловушку. Женщина–рикс не переставала стрелять, десантника то и дело осыпало обломками камней. Один особенно острый обломок угодил в тонкую щелочку в бронекостюме и вонзился за коленной чашечкой.
Лицевая пластина шлема Бассирица была исцарапана, подернулась трещинами. Он едва видел что–либо сквозь нее, но снять шлем не решался.
Астра и Саман погибли. Они слишком уповали на меткий выстрел Бассирица и выдали себя.
Но вдруг на мгновение эта мерзавка рикс словно бы прекратила погоню. То ли оттягивала миг убийства, то ли волшебный человечек из черного диска ухитрился отвлечь ее.
Пожалуй, можно было рискнуть смыться. Но в обоих широких коридорах на протяжении ста метров не было ни единого укрытия, а Бассириц слышал, как рикс передвигается по саду, где торчали эти жуткие металлические фигуры. Затравленный Бассириц вспомнил о тиграх, которые порой хватали людей за околицей его родной деревни. «Вверх! — подсказало подсознание. — Влезь на дерево!»
Бассириц обшарил взглядом гладкую гиперуглеродную стену.
Зоркость помогла. Бассириц заметил в стене щели, которые равномерно поднимались до самого верха. Может быть, это было специально придумано для того, чтобы такие стенки можно было переставлять с места на место. Бассириц бросил свой мультиган — большая часть боеприпасов все равно была истрачена — и вынул из–за голенищ ботинок два маленьких гиперутлеродных ножа. Эти ножи ему подарила мать до того, как ее похитило Воришка–Время.
Бассириц воткнул нож: в щель. Нож вошел идеально, и Бассириц подтянулся. Гиперуглеродное лезвие, естественно, не гнулось, но пальцы рук сводило сильнейшей болью, потому что держать свой вес, цепляясь за малюсенькую рукоятку, было очень и очень тяжело.
Не обращая внимания на боль, Бассириц начал взбираться вверх по стене.
Пилот
Маркс гнался за топочущими ботинками рикса, одолевая крутые повороты и извилистые дорожки сада. Костяшки его пальцев на пульте управления машиной побелели от напряжения. Флайер едва поспевал за женщиной–машиной. Теперь Маркс уже не сомневался в том, что рикс знает о погоне: дважды она оборачивалась и вслепую стреляла по флайеру, выставив бластер на широкий радиус обстрела. Из–за этого Марксу приходилось то и дело прятаться за металлическими скульптурами.
Но теперь он начал мало–помалу обретать преимущество.
Рикс один раз упала — поскользнулась на крупном осколке стекла, которые в изобилии усыпали дорожки сада после предыдущих перестрелок, — налетела на скульптуру, изображавшую стаю летящих птиц, и ударилась о ее острые края. Поднявшись, женщина побежала дальше, роняя на мраморные плиты капли жидкой риксской крови. Бежала она, заметно прихрамывая. Маркс вел свое круглое суденышко, лавируя между препятствий, и понимал, что может настичь рикса через несколько секунд.
Неожиданно лес скульптур оборвался. Охотник и жертва оказались на открытом пространстве. Понимая, что такая местность для нее опасна, рикс не слишком ловко развернулась и обстреляла флайер Маркса. Он перевернул флайер вверх дном, тот ударился об пол и, подскочив вверх, избежал шквала бластерного огня, изрешетившего мраморный пол множеством кратеров. Затем Маркс повел флайер к голове рикса и на лету выставил на полную длину таранные иглы. Он старался не опускать флайер слишком низко, зная, что в этом случае диск попросту отскочит от лицевой пластины вражеского шлема. Ему нужно было нацелить оружие на уязвимые участки — руки или сочленения брони, но ударные волны от выстрелов из бластера швырнули флайер вперед.
Однако рикса подвели ее собственные рефлексы. Увидев диск, летящий прямо ей в лицо, она подняла руку и заслонилась ею — это было инстинктивное движение, которое не смогли побороть риксские инженеры за три тысячи лет технического прогресса. Иглы вонзились в тыльную сторону руки, которая ради обеспечения полной подвижности была защищена только тонкой перчаткой, и выпустили яд.
От удара о тело рикса флайер отскочил в сторону. Теперь звук его двигателя стал каким–то нездоровым. Тонкий механизм крыльчатки явно поврежден. Но дело было сделано. Маркс постарался поднять «захромавший» флайер на безопасную высоту, дабы пронаблюдать за тем, как умрет его жертва.
Но она продолжала держаться на ногах. Она дрожала — наносомы, содержавшие яд, распространялись по ее кровотоку и механическим частям тела. И все же рикс сделала еще несколько шагов, отчаянно оглядываясь по сторонам.
Она что–то заметила.
Маркс проклял все риксское, что только существовало на свете. Она ведь должна была рухнуть как подкошенная. Но, видимо, за те десятилетия, которые миновали после Первого вторжения, иммунная система риксов успела эволюционировать и подарила этой бабе еще несколько мгновений жизни. А заметила она имперского десантника. Этот парень находился к ней спиной, неведомо как ухитрившись взобраться на гладкую стенку всего в двадцати метрах впереди.
Рикс дрожащими руками подняла бластер. Она хотела унести с собой хотя бы еще одного защитника Империи.
Маркс подумал, не уколоть ли ее снова, но его поврежденный флайер теперь мог развить усилие всего в несколько граммов. От укола не было бы толку. Десантник был обречен. Но Маркс не мог позволить, чтобы эта дрянь пристрелила его в спину. Он включил систему аварийной сигнализации флайера, и остатки тающей энергии маленький диск потратил на то, чтобы издать скрежещущий вой.
Маркс с изумлением наблюдал за реакцией десантника. Одним движением этот парень развернулся, заметил рикса и спрыгнул в то самое мгновение, как та выстрелила в него из бластера. Одной рукой он как бы заслонился от выстрела. Разряд угодил в гиперуглеродную стенку, ударная волна отшвырнула десантника, он пролетел по воздуху метров десять и рухнул на каменный пол. Бронекостюм при ударе о камень издал грохот. С неожиданным изяществом парень–десантник встал на ноги и повернулся лицом к врагу.
Но рикс была мертва. Она упала наземь.
Сначала Маркс решил, что на нее наконец–то подействовал яд, но потом заметил, что из шеи женщины хлещет кровь. Из мягкого шва бронекостюма торчала рукоятка ножа. «Нож!» — изумился Маркс. Десантник бросил его в падении.
Мастер–пилот Маркс присвистнул, и именно в это мгновение запас энергии флайера иссяк окончательно и черный диск начал падать. Наконец–то Марксу встретился нормальный человек, у которого рефлексы были не хуже, чем у него самого, — а может быть, и лучше.
Он вышел на канал связи с десантником.
— Отличный бросок, солдат.
Поле зрения флайера быстро меркло, но Маркс успел увидеть, как десантник подбежал к риксу и выдернул нож из ее глотки. Вынув из–за голенища ботинка маленькую тряпочку, он аккуратно вытер лезвие ножа и наклонился ближе к флайеру, плавно опускавшемуся на пол.
— Спасибо, волшебный человечек, — проговорил десантник с грубым акцентом.
«Волшебный человечек?» — удивился Маркс.
Но спрашивать, с какой стати десантник так его назвал, не было времени. Только что был активирован еще один тактический флайер общего назначения системы Y–1. В живых оставалась последняя женщина–рикс. Таланты Маркса требовались в другом месте.
Посвященный
Посвященный Баррис был замкнут во мраке.
В мозгу у него словно надрывалась сигнализация, которую никто не удосуживался отключить. Одна щека онемела, как парализованная. С первого же мгновения после запуска капсулы он догадался: что–то не так. Гравитационный гель не до конца наполнил капсулу, и когда капсулу ощутимо тряхнуло при запуске, шлем был приоткрыт. В течение нескольких секунд жуткого полета капсула вертелась, как волчок, и головной мозг у Барриса будто взорвался. Вот тогда и начался этот противный звон в ушах.
Наконец капсула приземлилась — голова у посвященного кружилась, но, по его подсчетам, прошло уже несколько минут, а автоматическая система разгерметизации так не сработала. Баррис стоял, до плеч погруженный в гель, который медленно вытекал через какую–то трещину в обшивке.
Гель поддерживал его избитое тело — мягкий, нежный, похожий на материнскую утробу, но, согласно инструкции, Баррис должен был покинуть капсулу. Он торопился. Следовало спасти Тайну Императора.
Посвященный попытался прострелить люк капсулы, но мультиган почему–то не стрелял. Может быть, ствол забился гелем? Баррис вытащил оружие из чавкающей массы и понял, что на самом деле дуло было защищено от попадания геля. Герметизирующий механизм не давал возможности произвести выстрел.
Он сорвал пломбу и еле расслышал хлопок.
В темноте Баррис не мог понять, на какой режим ему вывести мультиган. Сержант–десантник на борту «Рыси» объяснял ему, что в тесных помещениях лучше не пользоваться разрывными гранатами, и, похоже, был прав. Баррис сглотнул подступивший к горлу ком, представив, как разлетается шрапнель в этом «тесном помещении» размером с гроб.
Однако полученные инструкции не давали ему остановиться. Медлить было нельзя. Баррис скрипнул зубами, наставил дуло мультигана на крышку люка и выстрелил. Послышался противный звук — будто циркулярная пила вонзилась в ствол какого–то прочного дерева. Сверкнула яркая дуга — это в капсулу через образовавшийся надрез хлынул свет. А потом под тяжестью геля крышка люка резко открылась, и посвященный выбрался наружу.
Не без труда поднявшись на ноги, он огляделся по сторонам.
Чего–то словно бы не хватало. Что–то было не так. Мир как бы разделился пополам. Баррис посмотрел на мультиган, который сжимал в руках, и все понял.
Он ослеп на один глаз.
Баррис поднял руку, чтобы потрогать лицо, но ткань бронекостюма затвердела. Он попытался преодолеть ее сопротивление, решив, что сломался сервомотор в суставе, но ничего не получилось. Затем отчаянно замигал диагностический значок — один из многих таинственных символов в синестезическом поле зрения под шлемом. И тут Баррис понял, что происходит.
Бронекостюм не позволял ему прикасаться к лицу. Естественный инстинкт — потрогать рану — был противопоказан. Баррис поискал взглядом свое отражение на какой–нибудь металлической поверхности, но передумал. Щека онемела от обезболивающего укола, и кто знал, какую ужасную картину он бы увидел в зеркале.
Нужно было как можно скорее выполнить поручение Императора.
Несколько мгновений размышлений — и карта дворца, спроецированная на лицевую пластину шлема, обрела смысл. Сосредоточиться было непросто. Может быть, контузия, а может — и что–то похуже. С мрачной решимостью Баррис зашагал к залу Совета. Сервомоторы бронекостюма работали исправно, гладко, но сам он дрожал с головы до ног.
Сквозь звон в ушах пробились звуки перестрелки, но откуда они доносились, Баррис не понял. Он слышал и отрывистые фразы, которыми обменивались ведущие бой десантники, но смысла не постигал, и вообще, голоса звучали как–то уж очень высоко, тоненько. Видимо, слух у него тоже пострадал. И все же он упрямо шел вперед.
Несколько взрывов — два раза по четыре — сотрясли пол. Похоже, «Рысь» пыталась взорвать дворец. Что ж, если Баррис не сделает дело, так хотя бы вояки в этом преуспеют.
Посвященный подошел к дверям, ведущим в зал Совета. Какой–то десантник, которого в бронекостюме было не узнать, стоял на коленях у самого порога. Зал был захвачен имперскими войсками. Неужели Баррис опоздал?
Но может быть, тут находился всего один десантник?
Посвященный Баррис направил свой мультиган на десантника и нажал на спусковую кнопку. Оружие в первое мгновение не послушалось — может быть, в его конструкции была предусмотрена какая–то система противодействия стрельбе по своим. Но Баррис упрямо нажал на кнопку снова, и к десантнику устремился поток разрывных пуль.
Десантник рухнул навзничь. От мраморной стены и пола вверх взметнулось облако пыли и осколков. Упавший десантник исчез за этим облаком, но Баррис шагнул вперед, продолжая стрелять. Пару раз он видел, как из облака высунулась рука, но вскоре бронекостюм не выдержал и разлетелся на куски под проливным дождем пуль.
Наконец боеприпасы кончились, и мультиган умолк. Наверняка десантник погиб.
Баррис наугад переключил оружие на другой режим и вошел в зал Совета.
Капитан
— Стрельба около зала Совета, сэр.
Капитан Лаурент Зай удивленно взглянул на старшего помощника. До сих пор сражение шло успешно. Еще одну рикс уничтожили, последнего уцелевшего боевика отогнали почти к наружной стене дворцового комплекса. Эта рикс явно отступала. Зай только что отдал приказ о прекращении бомбардировки дворца из электромагнитных орудий. Второй отряд десантников и подразделение местной полиции окружали рушащийся дворец.
— Риксское оружие?
— Судя по всему, наше, сэр. По данным телеметрии на уровне отряда десантников, стрелял посвященный Баррис. Диагностические параметры его бронекостюма не до конца понятны, но если верить полученным данным, он только что израсходовал весь разрывной боекомплект. Один убитый.
Зай выругался. Именно то, что было нужно сейчас: обезумевший аппаратчик мог сорвать всю спасательную операцию.
— Сделайте так, чтобы его бронекостюм отказал, старший помощник.
— Есть, сэр, — проговорила Хоббс и едва заметно прикоснулась к собственному запястью. Похоже, она заранее подготовилась к этому приказу.
Зай переключился на канал связи с сержантом–десантником.
— Забудьте о последнем боевике, сержант. Окружайте зал Совета. Приступайте к эвакуации заложников, пока еще чего–нибудь не стряслось.
Капрал
Капрал морской пехоты Мирам Лао уже приняла решение об отключении силового поля, когда около входа в зал началась стрельба. Бомбардировка из электромагнитных орудий прекратилась, потолок зала Совета, похоже, рушиться не собирался. Один десантник стоял на посту у входа в зал. Несколько заложников спрятались под столом. Лао подумала, что ситуация не слишком опасна, и решила выйти на связь с «Рысью».
Но тут приглушенный вой мультигана стих, дверной проем заполнила туча пыли. Лао прислушалась — не раздадутся ли выстрелы из риксских бластеров, но плотная завеса силового поля плохо пропускала звуки. Лао решила не отключать поле и встала лицом к дверям, заслонив собой Императрицу.
Вехер разговаривал сам с собой. Он еле слышно что–то бормотал себе под нос, прикасаясь к ультразвуковому бинту то пальцами, то щупами приборов. По всей вероятности, некую часть симбианта Императрицы поразила какая–то странная опухоль. Неужели это сделали риксы?
Через несколько секунд звуки стрельбы стихли. Сквозь клубы пыли в зал кто–то вошел. Раненый десантник в бронекостюме. Шлем с одной стороны у него был разбит. По мере того как раненый приближался, Лао сумела разглядеть за прозрачной пластиной его лицо. Она знала в лицо всех десантников с «Рыси», но этого изуродованного человека узнать не смогла. Левый глаз у него вытек, глазница пламенела сгустками крови, скула побелела от введенного обезболивающего. Травму он скорее получил при десантировании, нежели от выстрела из бластера.
Отчаянно размахивая руками, человек шел к Лао. В нескольких шагах от границы силового поля десантник вдруг оступился и упал на пол с неловкостью сломанной куклы. Десятки сервомоторов, обеспечивавших подвижность бронекостюма, разом отказали. Десантник беспомощно распластался на полу.
Лао прислушалась. Снаружи было тихо.
— Доктор, — спросила она, — как Императрица?
— Даже не знаю, помогаю я ей или нет, — ответил врач. — У нее симбиант… особенный. Прежде чем я приступлю к ее лечению, мне понадобится помощь диагностического бортового компьютера.
— Хорошо. Адмирал?
Адмирал кивнул.
Лао отключила поле и на секунду зажмурилась, пока лицевая пластина не скомпенсировала относительно яркое освещение. Держа на прицеле дверной проем, Лао наклонилась и втащила раненого десантника внутрь окружности силового поля. Если бы снова началась перестрелка, он оказался бы в безопасности.
Десантник перекатился на спину.
«Да кто же это такой?» — гадала Лао. Пусть он так сильно изуродован — все равно она должна была его узнать. Она со всеми десантниками с «Рыси» была знакома. А у этого еще и знаков различия не имелось.
У дверей появилось еще несколько десантников. Они шли, пригнувшись, держались настороже. Вторичный слух улавливал тактические приказы: в живых оставалась еще одна рикс.
Раненый десантник попытался заговорить, и его рот наполнился зеленоватым кислородосодержащим гелем.
— Рикс… здесь, — пробулькал он.
Пальцы Лао прикоснулись к пульту. Она снова включила поле.
— Проклятье! — выругался врач. — Связь прервалась. Мне нужен медицинский искусственный интеллект «Рыси»!
— Простите, доктор, — отозвалась Лао. — Ситуация небезопасна.
Лао оглянулась на раненого десантника, хотела предложить ему помощь. Раненый пополз к мертвой рикс, из последних сил волоча за собой по полу дезактивированный мультиган.
— Лежите на месте, солдат, — приказала Лао. За несколько секунд, пока восстанавливалось поле, она получила на свой тактический дисплей последние данные. Десантники и полицейские окружали зал Совета. Совсем скоро должна была прийти помощь.
Десантник развернулся к Лао. В руке он сжимал риксский бластер и целился в капрала.
Под колпаком силового поля он мог прикончить всех одним выстрелом.
Старший помощник
— Статическое поле в зале Совета снова включено, сэр.
— Установите с ними связь, проклятье!
Хоббс отчаянно пыталась выйти на связь с капралом Лао. Методом исключения она установила, что под куполом силового поля из десантников находится именно Лао. Несколько секунд назад поле было отключено, но потом снова включилось, и времени на связь не хватило.
— Лао! — проговорила Хоббс по широкополосному каналу. — Больше не включайте поле. Ситуация безопасна.
Второй отряд десантников окружил зал Совета. На крышу дворца приземлился медицинский вертолет, предназначенный для эвакуации раненых.
Капрал Лао не отвечала.
— Доктор Вехер, — снова попыталась вызвать хоть кого–нибудь на связь Хоббс.
Телеметрия бронекостюмов не работала. Даже сигналы от диагностического оборудования врача не определялись.
— Сэр, — сказала Хоббс, обернувшись к капитану. — Там что–то не так.
Он не отозвался. Со странной беспомощной улыбкой капитан Зай откинулся на спинку командирского кресла, кивнул и что–то еле слышно пробормотал.
Похоже, это было слово «конечно».
А потом снизу посыпались сообщения — торопливые и яростные.
Зал Совета был взят в кольцо. Но Лао оказалась мертва, погибли также доктор Вехер, посвященный Баррис и двое заложников. Все они сгорели от выстрела из риксского бластера. Генератор силового поля был уничтожен. По всей вероятности, последняя рикс все же уцелела, пережила электромагнитную бомбардировку и оказалась внутри силового поля. В маленьком, полностью замкнутом пространстве одного выстрела хватило, чтобы убить всех, в том числе и саму рикс.
А еще через несколько мгновений стало ясно, кем были двое заложников.
Первым из них оказался адмирал Фентон Прай, офицер генерального штаба малого флота Дальних Пределов Спирали, обладатель ордена Иоанна, матрицы Виктории и уймы медалей за участие в сражениях, начиная с подавления бунта в Ближних Пределах, битве на Мурхеде и заканчивая мятежом на Варее.
А второй была Дитя–императрица Анастасия Виста Каман, сестра его императорского величества, Воскрешенного Императора.
Спасательная операция закончилась провалом.
Хоббс слушала, как капитан Зай записывает короткое заявление на свой личный канал. Хоббс решила, что он подготовил это сообщение заранее, чтобы спасти жизнь команде корабля.
— Десантники и экипаж «Рыси» великолепно, с величайшей храбростью повели себя в сражении с вероломным противником. Операция была проведена четко, но основной план и направление развертывания оказались ошибочны. Ошибка Крови моя, и только моя. Капитан Лаурент Зай, флот его величества Императора.
Потом капитан развернулся и медленно вышел из командного отсека на глазах у остолбеневших офицеров. Он шел шаркающей походкой — так, будто был уже мертв.
На сто лет раньше (по имперскому абсолютному времени)
Дом
Дом был посеян посреди гор, которые почти замыкали в кольцо величественную полярную тундру планеты. Семя замедлило свое падение с помощью длинного черного тормозного парашютика, изготовленного из углеродистых киберволокон и замысловатых сплавов, прокатилось по пятиметровому слою мягкого снега у подножия выбранной вершины и остановилось. Зарывшись в снег, семя пролежало три часа, проводя последние диагностические процедуры. Это семя представляло собой сложный механизм, и какой–нибудь неожиданный просчет мог обречь будущий дом на годы бесконечных неприятных проблем и постоянного ремонта.
Спешить было некуда. На рост семени было отведено несколько десятилетий.
И вот наконец семя решило, что его состояние вполне удовлетворительно. Если какие–то проблемы и существовали, то они были из разряда скрытых: нарушение процедуры диагностики, повреждение внутреннего датчика. Но с этим поделать ничего было нельзя — таковы естественные ограничения всякой самоосознающей системы. Чтобы отпраздновать свое доброе здравие, семя хорошенько напилось воды, собранной тормозным парашютом. Черная ткань парашюта распласталась на снегу. Она поглощала солнечную энергию и вызывала таяние снега под собой. Эта вода медленно просачивалась к семени. Каждую минуту к его оболочке поступало несколько сантилитров.
«Кишечник» семени быстро расщеплял воду на водород и кислород. Водород семя сжигало, пользуясь им как источником энергии, а кислород накапливало. Тепло, выделявшееся при этой реакции, семя излучало и передавало парашюту, в результате чего таяние снега шло быстрее. Собиралось еще больше воды. Сжигалось еще больше водорода.
Наконец, когда этот цикл выработки энергии достиг критической отметки, семя окрепло достаточно для того, чтобы приступить к первым заметным движениям. Семя потянуло к себе парашют и спокойно и медленно, словно пациент, посаженный на тщательно разработанную и сбалансированную диету, поглотило все умные и полезные материалы, из которых парашют был изготовлен. С этого момента, когда за счет выработанного тепла семя еще больше углубилось в снег, оно начало производить машины.
Цилиндры — простейшие думающие палочки, чьи рты хватали, кишечники обрабатывали и анализировали, а анальные отверстия выбрасывали отчасти измененные материалы, — поползли по горной вершине, около которой в снег упало семя. Они сканировали структуру горы и определили, что ее крутые, но прочные склоны были устойчивы, как пирамида, и способны выдерживать внезапные шквалы, сотрясения при строительстве и даже землетрясения на протяжении десяти тысяч лет. Цилиндры обнаружили в недрах горы залежи полезных металлов: меди и магния, и даже несколько граммов метеоритного железа. Цилиндры испускали гравитационные волны в поисках трещин или полостей в каменном массиве и провели ликвидацию таких дефектов — где использовав компрессионные бомбы, где с помощью гравитонного расширения. В конце концов семя решило, что строительная площадка обладает достаточным запасом прочности.
Из снега выбрались мотыльки с углеродными крылышками и усиками. Один из них полетел к вершине заснеженного пика, другие обследовали ущелья и выступы со всех сторон горы. Крылышки мотыльков обладали светочувствительностью. Странные насекомые замирали посреди легкого дуновения ветра и вели медленную художественную фотосъемку горных пейзажей. Затем искусственные мотыльки спустились к равнине, полетали над соседними горами, засняли их склоны, разноцветные лишайники, дельтаобразные русла потоков талой воды. Нагрузившись изображениями, мотыльки вернулись к семени и снова закопались в снег. Данные, покоившиеся в их брюшках, затем были распутаны и поглощены, заснятые виды обработаны и на их основе определено возможное расположение окон, рассчитаны закаты, рассветы и сезонные сдвиги в пейзаже, а также проблемы, связанные с бурным таянием снегов в пору середины лета.
В течение нескольких недель мотыльки совершали свои вылеты, фотографировали виды, собирали пробы и оставляли после себя метки размером не более рисового зернышка.
Семя пришло к выводу о том, что эстетические соображения учтены в полной мере. Эта гора была признана годной как функционально, так и внешне.
Семя сделало запрос на начало второй стадии и стало ждать.
Здесь, посреди гор, этих гипотетических строительных площадок, были разбросаны и другие семена. Они лежали друг от друга на довольно большом расстоянии: такие устройства сами по себе стоили недешево, как и строительство в этой местности — на холодном и пустынном южном полюсе Родины. Но почти все остальные семена упали не слишком удачно. Этому же сопутствовала редкая удача. И когда пришло время второй стадии, поступила большая партия всего необходимого: материалы, которых не было в наличии на месте будущей стройки, детальные чертежи, подготовленные настоящими архитекторами–людьми на основании данных, собранных семенем. А самым замечательным подарком стал необыкновенно умный новый искусственный интеллект, который должен был возглавить строительство. Он был не только способен осуществить планы архитекторов, но обладал даром творческой импровизации. Семя ощутило собственное включение в этот новый разум. Оно было подобно могущественному толчку. Наверное, что–то подобное чувствует нищий сиротка, которого неожиданно усыновляет богатое семейство, принадлежащее к почтенному древнему роду.
Вот теперь работа закипела по–настоящему. Были созданы новые устройства. Одни из них в спешном порядке приступили к завершению разметки строительной площадки. Другие принялись бурить скальный массив горы, добывать материалы и придавать им нужную форму. Тысячи новорожденных мотыльков разлетелись по окрестным горам. У этих мотыльков крылья имели отражательную поверхность, они собирали свет долгого летнего солнца и фокусировали его на строительной площадке, повышая температуру выше точки замерзания, а когда последний снег на вершине стаял и запас водорода иссяк, мотыльки стали снабжать трудяг–дронов солнечной энергией.
Пик начала окружать паутина длинных тонких трубок, изготовленных из «родной» горной породы. Эта волоконная конструкция покрыла строительную площадку, будто разросшийся грибок. Материалы разносились по поверхности горы с ровным ритмом пульсации постаревшей оболочки семени, которая теперь трансформировалась и превратилась в паровую турбину. Внутри этих объятий начал расти и обретать очертания дом.
В конце концов появилось шесть балконов. Они стали одними из немногих элементов дизайна, которые новый разум сохранил из первоначального плана. Поначалу бригада людей–архитекторов поддерживала независимость мышления искусственного интеллекта. Если на то пошло, они сами вывели его операционные параметры на высочайшую креативность. На все изменения люди реагировали примерно так, как родители — на капризы ребенка–вундеркинда. Появление оранжереи на северной стороне вызвало у людей бурю аплодисментов, а система зеркал, с помощью которой эта оранжерея должна была снабжаться солнечным светом, отражённым от дальних гор в долгие зимние месяцы, также получила похвалу. Не сумели архитекторы ничего возразить и против такого добавления, как каскад орнаментальных водопадов, устроенный на обрывистых уступах ущелий, в изобилии пролегавших к западу от дома. Недовольство архитекторов–людей вызвал камин. Совершенно варварская, на их взгляд, деталь, которая со всей очевидностью намекала на то, что дом стоит посреди снегов, и была совершенно бесполезной. Геотермальная шахта дома и так уже заглубилась в кору планеты на семь тысяч метров. Если дом того желал, он мог быть очень теплым и без всякого камина. А камин потребовал бы химического топлива или, что хуже того, настоящих дров, которые пришлось бы доставлять с орбиты. Словом, эта деталь, по мнению архитекторов, самым грубым образом нарушала эстетику первоначального дизайна. Следовало положить конец всем этим роскошествам. Архитекторы предприняли массированную атаку на изменения, вводимые искусственным интеллектом, и завершили свое вторжение тем, что выдвинули крайне жесткие требования.
Но искусственный интеллект не был одинок. Он уже давно не был одинок в компании множества механических устройств, строителей, каменщиков, шахтеров, скульпторов и всевозможных крылатых слуг. Он целый год наблюдал за сменой сезонов, он зафиксировал данные о четырех сотнях рассветов и закатов из каждого окна в доме, позаботился об игре теней на каждом квадратном сантиметре мебели.
В итоге разум–проектировщик, на манер хитрых подчиненных, какие найдутся в любой организации, ухитрился «недопонять» претензии своих начальников. Они находились так далеко, а он был всего–навсего искусственным. Может, интерпретаторы его языка ошиблись, а сам он плоховато понимал язык людей из–за того, что так долго существовал в одиночестве, а может быть, во время долгого падения с неба произошла какая–то поломка. Но какова бы ни была причина, искусственный интеллект просто–напросто не понял, чего от него хотели архитекторы. Он все сделал по–своему, а его начальники, занятые не только этим проектом, но и множеством других, развели руками и передали всю документацию по планировке дома, который теперь рос и хорошел день ото дня, будущему владельцу.
И вот наконец, с опозданием всего на несколько месяцев, дом решил, что он готов. И запросил разрешения приступить к третьей стадии.
С сурового, холодного полярного неба опустился последний грузовой дрон. Он приземлился на умно спрятанной посадочной площадке, затерянной между ледяных скульптур (изображавших мастодонтов, минотавров, лошадей и прочие мифические существа) посреди западной равнины. Дрон доставил предметы из личной коллекции хозяина дома — уникальные, чудесные вещи, которые невозможно было воссоздать при помощи нанотехнологии. Фарфоровая статуэтка с Земли, маленький телескоп, подаренный хозяину в детстве, большая вакуумная упаковка особого сорта кофе… Эти драгоценные вещи были выгружены, и многоногие роботы понесли их к дому, сгибаясь под тяжестью противоударных ящиков.
Теперь дом стал совершенным и законченным. Уже была подготовлена коллекция одежды, в точности соответствующая той, что находилась в городских апартаментах хозяина. Ткани для одежды были изготовлены из органических волокон, выращенных на подземных, экологически чистых плантациях. Эти «огороды» выглядели по–разному — от промышленных цистерн до грядок аналога сои, освещаемых искусственным солнцем. В сыром подвале росли аккуратные ряды бельгийского цикория. Подземная ферма производила столько продуктов, что их хватило бы для хозяина и как минимум троих гостей.
Дом ждал. Он то заделывал дырочки в шторах, то заменял выцветший на солнце ковер и вел постоянную войну с тлей, которая каким–то образом пробралась на ферму вместе с грузом семян и дождевых червей.
Но хозяин все не приезжал.
Он собирался несколько раз; получив сообщение об этом, дом спешно готовился к его прибытию, но какие–то мелочи все время мешали хозяину. Он был сенатором Империи, а в это самое время происходило Вторжение риксов (правда, тогда его так не называли). Проблемы военного времени многого требовали от старого солона. Однажды он все–таки смог отвлечься от дел и был так близок к тому, чтобы вступить во владение домом… Суборбитальный летательный аппарат хозяина уже приближался к дому, а тот, волнуясь и ожидая, в это время уже готовил полный кофейник драгоценного кофе. Однако в районе горного массива вдруг начался ураган. Шаттл сенатора отказался совершать посадку (во время войны граждане столь высокого ранга не имели права на риск выше одной сотой доли процента) и унес своего престарелого пассажира обратно в столицу.
На самом деле сенатору не было особого дела до этого дома. У него был еще один, неподалеку от столицы, и еще один — на родной планете. Посеяв этот дом, он совершил вложение капитала в недвижимость, и вложение получилось не слишком удачным. Предполагаемая волна мигрантов так и не хлынула на полюс. А когда Вторжение риксов закончилось, владелец дома погрузился в давным–давно просроченный холодный сон и так и не удосужился навестить свои владения.
Дом понял, что хозяин может не приехать никогда. Пару десятков лет он грустил и наблюдал за медленной сменой времен года, и даже составил проект новой картины игры света и тени на окружающем ландшафте.
И кроме того, дом решил, что, пожалуй, ему пора немного расшириться.
Скоро должна была приехать новая хозяйка!
Дом все еще мысленно именовал ее «новой», хотя она владела им уже несколько месяцев и приезжала сюда десятки раз. Первый, ни разу не появившийся здесь владелец засел у дома в памяти, как мертворожденный ребенок. Его кофе особого сорта дом хранил в подземной кладовой. Но эта новая хозяйка была живая, она дышала.
И вот теперь она должна была приехать снова.
Как и ее предшественник, она была сенатором. Вернее говоря, ее только–только избрали сенатором, она еще не приступила к исполнению своих полномочий. Она страдала от какой–то болезни, из–за которой ей время от времени требовалось уединение. По всей вероятности, нахождение вблизи от большого скопления людей вредило ее психике. Дом, который за несколько лет расширил уставленные ледяными скульптурами пространства на двадцать километров в каждую сторону, был для этой женщины прекрасным убежищем от столичных толп.
Новоявленная сенаторша оказалась прекрасной хозяйкой. Она предоставила дому значительную самостоятельность, поощряла частые перепланировки и постоянные программы прогулок в горы. Она даже распорядилась, чтобы дом отрешился от сомнений, которыми страдал с тех пор, как его искусственный интеллект переступил порог законности, в результате чего и произошло последнее расширение прилегающей территории. Новая хозяйка заверила дом в том, что ее «сенаторские привилегии» позволяли подобные поступки, что она обладает иммунитетом против посягательств Аппарата. И еще она сказала, что повышенные способности интеллекта к обработке данных могут в один прекрасный день понадобиться ей в ее сенаторских делах, из–за чего дом просто–таки засиял от гордости.
Дом вновь велел своему разуму проверить, все ли готово. Он приказал стайке отражательных мотыльков послать больше солнечного света на склоны гор выше величественной скальной вершины: за счет талой воды лучше напиталась бы система водопадов, которая теперь стала еще более замысловатой. Дом развернул центральный колпак так, чтобы фасетчатые окна через несколько часов разбили лучи закатного солнца на яркие оранжевые пятна на полу в зале. В подогреваемых магмой недрах дом включил роботов–садовников и поваров, дабы те занялись приготовлением нескольких блюд.
Новая хозяйка в кои–то веки приезжала с гостем.
Этого человека звали капитан–лейтенант Лаурент Зай. «Герой» — так сообщила дому частица его обширного разума, которая была подсоединена к новостной системе. Дом занялся приготовлениями с необычайным энтузиазмом, гадая, что же это за визит.
Политический? Имеющий военно–стратегическое значение? Романтический?
Дому еще ни разу не приходилось наблюдать под своей крышей взаимодействие двоих людей. Все, что ему было известно о человеческой природе, он черпал из фильмов, выпусков новостей и романов — а также наблюдая за одиноким времяпрепровождением женщины–сенатора. В эти выходные дом мог узнать значительно больше.
И он решил наблюдать очень–очень внимательно.
Суборбитальный шаттл был удивительной машиной.
Кривая его торможения в атмосфере была напрямую связана с датчиками дома, поэтому корабль виделся дому в виде нисходящей и расширяющейся линии тепла и света — неким знаком препинания в волнующем алфавите, составленном из двигающихся и сверкающих рун.
Дом порой получал кое–какие грузы — всяческую экзотику, которую не мог произвести сам. Эти грузы тоже доставляли суборбитальные челноки, но они были небольшими, одноразового использования. Этот же шаттл, рассчитанный на четверых пассажиров, был намного крупнее и мощнее. Появлению челнока предшествовал громкий звук, который оказался достаточно резким для системы чувств дома, но затем появился сам челнок — элегантный и легкий. Он выпустил компактные маневровые крылья, чтобы сбавить скорость. С затихающим гулом шаттл пролетел над северными горами, снизился и опустился на посадочную площадку посреди садов.
Взметнулись клубы снега, и он начал таять от распространяемого шаттлом тепла. А потом на коротком трапе появились две фигуры. Люди торопились — видимо, их подгонял холод. Дыхание срывалось с губ маленькими облачками пара. Их одежда с автоподогревом светилась на видеоэкране дома инфракрасным светом.
Дом нервничал. Он так старательно разработал приветствие. В главном здании уже вовсю полыхали в камине настоящие дрова, смешивались ароматы варящегося кофе и готовящейся еды, роботы в последний раз переставляли в вазах свежесрезанные цветы, повинуясь приказам искусственного интеллекта, чье эстетическое чутье подсказывало, что вот этот цветок надо на сантиметр сдвинуть, а этот — приподнять или опустить.
Но когда сенатор и ее гость подошли к входным дверям, дом мгновение помедлил, прежде чем распахнуть ее — просто для того, чтобы заставить людей немножко поволноваться.
Капитан–лейтенант оказался высоким мужчиной, темноволосым, смуглым, сдержанным. Походка у него была ловкая, плавная — казалось, у него не две ноги, а больше. Он благовоспитанно и с большим вниманием прошелся с хозяйкой по дому, а она устроила ему экскурсию. Он обратил внимание на окружавшие дом горы — причем так, словно рассматривал их с точки зрения обороны. На взгляд дома, он таки произвел впечатление на гостя. Лаурент Зай похвалил окружающую местность и сады, спросил о том, как они обогреваются. Дом был готов объяснить это гостю во всех подробностях, рассказать о системе зеркал и горячей воде из подземных источников, но хозяйка запретила ему говорить. Этот человек был ваданцем, а ваданцы не жаловали говорящих машин.
Отреагировав на запахи еды, Зай и хозяйка вскоре сели за стол. Дом постарался и достал из своих кладовых самые изысканные деликатесы. Он сделал все (вернее, дал распоряжения множеству слуг), чтобы добиться идеального результата. Были поданы грудки маленьких, похожих на воробьев птичек, которые обитали в южном лесу. Эти грудки, каждая размером со столовую ложку, были зажарены на козьем жире с добавлением тимьяна. К жаркому дом подал соус из молоденьких артишоков и моркови, в который для густоты были добавлены темные томаты и какао, выращенные на подземной ферме. Сочные апельсины и груши, приученные вызревать при низких температурах и выросшие на дереве, покрытом кристалликами льда, были мелко нарезаны в шербет, который люди пили в промежутках между блюдами. Главное блюдо представляло собой ломтики выловленной в горных ручьях форели, приготовленной в лимонном соке и наномашинах. Стол был усыпан лепестками черных и лиловых наземных цветов, которые цвели в садах в течение несколько недель осени.
Дом не пожалел ничего. Он даже вскрыл ту самую, заветную упаковку кофе, принадлежавшую прежнему владельцу. Этот волшебный напиток он приготовил после того, как люди покончили с трапезой.
Дом наблюдал и ждал. Ему не терпелось увидеть, что же произойдет в результате всех его стараний. Он так часто читал о том, что хорошо приготовленная еда была ключом к началу доброй беседы.
И вот теперь настало время проверить справедливость этого утверждения.
Капитан–лейтенант
После обеда Нара Оксам отвела гостя в комнату, откуда открывались восхитительные виды. Как и предельно изысканные блюда, поданные к обеду, так и пейзажи за окнами буквально сразили Зая. Обрывистые склоны гор, чистые небеса и чудесные далекие водопады. Наконец–то — возможность отдохнуть от столичных толп. Но наибольшее восхищение у гостя все–таки вызвал камин — очаг, который обязательно нашелся бы в наданском доме. Хозяйка и гость вместе сложили маленькую пирамидку из настоящих дров. Нара длинными ловкими пальцами разожгла огонь.
Зай бросал взгляды на лицо хозяйки, озаренное языками пламени. Взгляд Нары Оксам менялся. С каждым часом, проведенным в полярном доме, взгляд ее становился все более рассеянным, несфокусированным — как у сильно пьющей женщины. Лаурент догадывался, что она перестала принимать лекарство, которое спасало ее от безумия в городе. Она становилась более чувствительной. Он почти физически ощущал силу ее эмпатии, настроенной на него. «Интересно, что она сумеет выудить?» — гадал он.
Зай старался не думать о том, что может произойти между ним и хозяйкой дома. Он ничего не знал о традициях Вастхолда. Эта экскурсия на полюс могла быть обычным жестом вежливости по отношению к чужаку, общепринятым проявлением внимания к получившему высокую награду герою и даже попыткой скомпрометировать политического оппонента. Но это был дом Нары, и они тут были совсем одни.
Мысли о возможной близости возникали сами собой и продвигались по сознанию со скрипом — Зай давно забыл о чем–либо подобном. Со времени освобождения полученные в плену побои и перенесенные пытки часто давали о себе знать, тело отзывалось болью, порой приводило в отчаяние, время от времени появлялись чисто технические проблемы, но с той поры Зай никогда не ощущал желания.
Могла ли Нара заметить его мысли — вернее, полумысли — о возможной близости? Зай знал, что большинство синестезических способностей обостряются в благоприятной среде. А у нее?
Зай решил выказать любопытство, чтобы хотя бы немного отвлечь Нару (и себя самого) от других его мыслей. И он задал вопрос, который вертелся у него на языке со времени их первой встречи.
— А как ощущается эмпатия в детстве? Когда вы поняли, что умеете… читать мысли?
Такое определение вызвало у Нары смех — как и ожидал Зай.
— Не сразу, — ответила она. — Я этого долго не понимала.
Я выросла на равнине. Там так пусто… На Вастхолде есть префектуры, где на один квадратный километр приходится меньше одного человека. Бескрайние равнины в поясе ветров, чье однообразие нарушают только Кориолисовы горы. Они и создают туннели, из–за которых ветры пробивают эрозионные русла, а эти русла в конце концов превращаются в ущелья. Повсюду на равнине слышно, как поют горы. Резонансы ветра непредсказуемы, нельзя искусственно настроить гору на определенный звук. Говорят, что даже риксский гигантский разум не смог бы справиться с такой математической задачкой. Каждое ущелье как бы играет собственную мелодию — медленную, протяжную, как стоны китов. Порой горы производят звуки более низкой частоты, чем способно воспринять человеческое ухо, и тогда ноты звучат, как удары в басовый барабан. Проводники, которые водят экскурсии по горам, способны различить по звуку склоны разных гор с закрытыми глазами. Наш дом выходил на гору Баллимар, а ее северный склон издает звуки от басовых биений до сопрано — это когда усиливается ветер. Словно сирены предупреждают о начале бури.
Сначала мои родители думали, что я идиотка.
Зай изумленно взглянул на Нару, гадая, нет ли у этого слова на ее родной планете более мягкого значения. Она в ответ покачала головой. Эту мысль было легко прочитать.
— Там, на равнине, мои способности были незаметны. В пустынной, безлюдной местности я не страдала безумием, а эмоциональное излучение от многочисленного семейства было почти неощутимым и не доставляло мне страданий. С родственниками я могла не только читать эмоции, но и передавать их. Эта связь давалась мне очень легко. В семье меня считали глупенькой, но при этом — девочкой с хорошим, легким характером. Мне во всем угождали, а я понимала все, что происходило вокруг меня, но не любила помногу говорить. И так ведь все было ясно, без слов.
Зай вздернул брови.
— Странно, почему же я тогда стала политиком, да?
Он рассмеялся.
— Вы читаете мои мысли.
— Прочла, — не стала спорить она, наклонилась и пошевелила дрова кочергой.
Огонь теперь горел ровно, стало так жарко, что они отодвинулись на метр.
— Но говорить я умела. И родители ошибались насчет моих способностей, я была очень сообразительна. Если я знала, что мне светит поощрение, то старательно выполняла устные уроки с компьютером. Но мне была не нужна речь, поэтому страдали вторичные языковые навыки — чтение и письмо.
А потом я впервые попала в город. Зай заметил, что ее пальцы крепче сжали кочергу.
— Я думала, что город — это гора, потому что слышала его звуки издалека. Я думала, город поет. На большом расстоянии город подобен океану. Удары волн звучат приглушенным гулом, постоянным, беспрерывным фоновым шумом. В Плейнберге тогда жило несколько сотен тысяч человек, но я слышала несколько десятков резких теноровых нот, которые доносились от того места, куда мы ехали. Это был шумный, крикливый политический праздник. Местная мажоритарная партия пробилась в континентальный парламент. Мы ехали по равнине на неспешном наземном транспорте, и этот звук радовал меня, и я пела в ответ на пение такой веселой, чудесной горы.
Интересно, что думали о моем поведении родители. Наверное, что–нибудь вроде: «Вот распелась наша дурочка».
— Они вам ничего не говорили? — спросил Зай.
Нара, похоже, удивилась вопросу.
— С того дня я с ними не разговаривала.
Зай часто заморгал. Он почувствовал себя бессердечным чурбаном. Биография сенатора Нары Оксам наверняка была хорошо известна в политических кругах — по крайней мере, голые факты. Но Заю она была известна только по прозвищу Чокнутая Сенаторша.
Однако от последней фразы Нары у него по спине побежали мурашки. Одиночество ребенка? Потеря всех связей с семьей? Ему, воспитанному в ваданских традициях, это было непонятно, это возмущало его. Зай сглотнул подступивший к горлу ком и постарался сдержать эмоции, понимая, что Нара, как эмпат, уловит их и ей это будет неприятно.
— Продолжай в том же духе, Лаурент, — сказала она. — Все в порядке. И давай на «ты», хорошо?
— Я не хотел…
— Знаю. Но не старайся при мне управлять своими мыслями. Пожалуйста.
Он вздохнул и вспомнил совет из «Саги войны» о переговорах с врагами: «Если попал в неловкое положение, действуй напрямую».
— И близко ли вы оказались около города, когда он начал сводить тебя с ума?
— Точно не знаю. Я ведь не понимала, что это безумие. Я думала, что внутри меня звучит песня, и что это она разрывает меня на куски.
Она отвернулась и подложила в камин еще одно полено.
— Чем ближе к городу, тем сильнее становился шум у меня в сознании. Это происходит прямо пропорционально расстоянию — как с гравитацией или с широкополосным радио. Но на праздник ехало много машин, мы двигались медленно, поэтому нарастание звука не происходило экспоненциально, как должно было бы.
— Звучит слишком научно, Нара.
— Дело в том, что по–настоящему я этого не помню. Помню только, что мне это нравилось. Мы ехали праздновать триумф четверти миллиона умов, Лаурент, которые одержали победу впервые за несколько десятилетий. Была такая радость: успех после стольких лет трудов, переживаний из–за былых поражений, чувство, что справедливость наконец восторжествовала. Наверное, в тот день я влюбилась в политику.
— В тот день ты сошла с ума.
Она улыбнулась и кивнула.
— К тому времени, когда мы добрались до центра города, мне стало плохо. С меня словно сняли кожу, я оказалась совсем незащищенной, чувствительной в тысячу раз больше, чем теперь. Случайные мысли прохожих били по мне, как жуткие откровения, шум большого города заполнил мое детское сознание. Наверное, мне рефлекторно хотелось дать сдачи — физически. В больницу меня привезли окровавленную, и не вся кровь была моя. Говорят, я избила свою сестру.
Меня оставили в городе.
Зай раскрыл рот от изумления. Сдерживать реакцию не имело смысла.
— Почему же родители не отвезли тебя домой?
Нара пожала плечами.
— Они ничего не поняли. Когда у ребенка начинается необъяснимый приступ, кому придет в голову увозить его домой, так далеко от врачей? Меня поместили в самую лучшую больницу — в самом большом городе на Вастхолде.
— Но ты же сказала, что с тех пор не виделась с родственниками?
— Все, о чем я тебе рассказываю, произошло в тот период, когда на Вастхолде шло освоение новых земель. У моих родителей было десять детей, Лаурент. А их молчаливая, умственно отсталая дочка превратилась в опасного злобного зверька. Они не могли странствовать по планете вместе со мной. Тогда Вастхолд был планетой колонистов.
Зай был готов пуститься в возмущенные возражения, но сдержался и глубоко вдохнул. Не стоило обижать родителей Нары. Другая культура, дела давно минувших дней.
— И сколько лет ты была… безумной, Нара?
Она посмотрела ему в глаза.
— С шести лет до десяти… Это примерно с двенадцати до девятнадцати в абсолютном летоисчислении. Подростковый возраст, период полового созревания. И все это время у меня в сознании звучало восемь миллионов голосов.
— Бесчеловечно, — вырвалось у Зая.
Нара с полуулыбкой отвернулась к огню.
— Таких, как я, очень немного. Синестезических эмпатов множество, но мало кому удалось выжить, пережить подобное невежество. Теперь почти все понимают, что за год синестезические имплантаты вызывают эмпатию у нескольких десятков детей. Большинство из этих детей, что естественно, живут в крупных городах, и это состояние диагностируется в течение нескольких дней после операции. И когда у детей происходит эмпатический кризис, их увозят в сельскую местность, и там они живут до того возраста, пока становится возможным приступить к началу противоэмпатической терапии. А меня лечили устаревшими методами.
Приучали.
— И каково тебе было в те годы, Нара?
Какой смысл скрывать любопытство от эмпата?
— Я была городом, Лаурент. Была как минимум его животным сознанием. Яростной личностью, сотканной из желаний и потребностей, отчаяния и гнева. Сердцем человечества — и политики. Но меня, меня почти не было. Я была безумна.
Зай зажмурился. Он никогда так не думал о городе — не представлял себе, что у города может быть собственный разум. Это так похоже на риксские выверты…
— Вот–вот, — проговорила Нара — видимо, прочла его мысли. — Вот почему я секуляристка, вот почему мне так противно все риксское.
— Ты о чем?
— Города — это хищные звери, Лаурент. Политика — животное. Ей нужны люди, чтобы они вели ее, личности, чтобы они составляли ее массу. Вот почему риксы — такие однобокие мясники. Они наделяют голосом зверя–раба, а потом поклоняются ему, как божеству.
— Но что–то вроде гигантского разума вправду есть, Нара? Даже на имперской планете, где всеми силами борются с этим? Даже без компьютерных сетей?
Она кивнула.
— Я слышала это каждый день. Это засело у меня в мозгу. Вне зависимости от того, делают компьютеры это очевидным или нет, люди всегда являются частями чего–то большего, чего–то явно живого. В этом риксы правы.
— Вот так нас защищает Император, — прошептал Зай.
— Да. Наше альтернативное божество, — с грустью проговорила Оксам. — Необходимая… препона.
— Но почему нет, Нара? Ты же сама сказала: нам нужны люди — личности. Люди, которые вдохновляют других на верность, придают бесформенной массе человеческие очертания. Так зачем же столь яростно бороться с Императором?
— Потому, что его никто не избирал, — ответила она. — И потому, что он мертв.
Зай покачал головой. Изменнические речи были так болезненны.
— Но достославные мертвые избрали его на Кворуме шестнадцать столетий назад. Если бы они того пожелали, то могли бы собрать новый Кворум и сместить Императора.
— Мертвые мертвы, Лаурент. Они уже не живут с нами. Ты сам наверняка видел, какой у них потусторонний взгляд. Они не больше похожи на нас, чем риксские разумы. Ты это знаешь. Живой город — это, пожалуй, зверь, но в нем, по крайней мере, есть что–то человеческое, как и в нас.
Она наклонилась к нему, в ее глазах играли отблески пламени.
— Главное — человечество, Лаурент. Это единственное, что имеет значение. От нас все Добро и Зло в этой вселенной. Не от богов, не от мертвецов. Не от машин. От нас.
— Достославные мертвые — наши предки, Нара, — яростно прошептал Зай, словно пытался утихомирить ребенка, расшумевшегося в церкви.
— Они — результат медицинской процедуры. Процедуры, возымевшей невероятно отрицательные социальные и экономические последствия. И больше — ничего.
— Это безумие, — выговорил он. И закрыл рот — слишком поздно.
Она смотрела на него, и в ее взгляде были триумф и печаль.
Они еще посидели у камина. Если что–то и возникло между ними, теперь это было разбито. Лаурент Зай хотел что–нибудь сказать, но боялся, что извинений будет мало.
Он сидел, молчал и судорожно пытался сообразить, что же ему делать.

3. ДЕКОМПРЕССИЯ

Быстро принятые решения похвальны, если только не чреваты необратимыми последствиями.
Аноним, 167

Сенатор
Созвездие глаз сверкнуло, отразив солнечный свет, проникший сквозь двери из искусственно выращенных алмазов. Двери бесшумно и плавно закрылись за сенатором Нарой Оксам. Блеск этих глаз заставил Оксам насторожиться, как если бы ее окружили ночные хищники. На родной планете Оксам, Вастхолде, водились звери–людоеды — медведи, паракойоты и хищные ночные собаки. На глубинном, инстинктивном уровне Нара Оксам понимала, что эти глаза — предупреждение. Существа с сияющими глазами — их было пятнадцать–двадцать — расположились на невидимом ложе, созданном прелестной гравитацией. Покачиваясь, словно разноцветные тучки под легким ветерком, они плыли вдоль широких коридоров внутреннего дворца Императора. Противоэмпатический браслет Нары был включен на полную мощность, как обычно в многолюдной столице, и все же у нее сохранилось достаточно чувствительности для того, чтобы в какой–то мере ощутить нечеловеческие мысли этих существ. Они холодно взирали на сенатора, когда она проходила мимо, неуязвимые, привилегированные, наделенные безмолвной мудростью, накопленной за шестнадцать столетий. Наверняка их род никогда не сомневался в своем превосходстве, даже в те тысячелетия, когда эти звери еще не были указом Императора возвышены до полубожественного статуса.
Они были царственными консортами — эти личные фамилиары его воскрешенного величества. Они назывались felis domesticos immortalis.
Одним словом — кошки.
А еще точнее — бессмертные кошки.
Сенатор Нара Оксам ненавидела кошек.
Миновав невидимое ложе, она остановилась, боясь потревожить потоки воздуха, благодаря которым «перина» с кошками медленно и торжественно проплывала по коридорам. Зверьки, как по команде, повернули головы и воззрились на Нару своими вертикальными зрачками. В их глазах была такая злоба, что Наре пришлось взять себя в руки, чтобы суметь выдержать этот немигающий взгляд. Вот тебе и пресловутая храбрость еретички с противоимперскими убеждениями… Она представляла целую планету, а здесь, в Алмазном Дворце, могущественная женщина–сенатор испугалась домашних зверушек.
Ее утренняя тревога вернулась в то самое мгновение, как только она перешагнула Рубикон, защитный барьер — защитный и в электронном и в правовом смысле, — окружавший форум и обеспечивавший независимость Сената. Аэрокар, ожидавший ее у мерцающего края Рубикона, был так элегантен, так хрупок, словно его изготовили из бумаги и ниток. Но стоило ей оказаться внутри машины — и хрупкость преобразилась в мощь, волокна прелестной гравитации подняли аэрокар ввысь и закружили под ним город — так пальцы жонглера вращают яркие булавы. Машина пролетала между шпилей, над парками и садами, сквозь водяную пыль, вздымаемую каскадами водопадов. Поначалу полет был ленивым и как бы не имеющим четкого направления, но как только впереди завиделся Алмазный Дворец, аэрокар потянуло к нему, как к магниту. Траектория полета уподобилась ножу горшечника, кромсающему мягкую глину, вращающуюся на гончарном круге. Эта безумная растрата энергии, для того чтобы перенести Оксам на столь малое расстояние, была нарочитой демонстрацией могущества Императора: устрашающая роскошь, совершенная в своем изяществе.
И вот теперь Нара успела провести во дворце лишь несколько мгновений — и наткнулась на кошек, парящих на ложе, сотворенном прелестной гравитацией.
Оксам поежилась и, как только кошки исчезли за углом извилистого коридора, облегченно вздохнула и попыталась вспомнить, не было ли среди них хоть одной черной. Но она тут же постаралась отрешиться от суеверий, забыть о кошках и, выпрямившись, зашагала быстрее и решительнее. Ее ожидала встреча с Воскрешенным Императором.
И вновь перед ней распахнулись створки алмазных дверей. Нара гадала, к чему это все. Самым очевидным объяснением было следующее: его величество решил возразить против предложенного ею пакета законопроектов — протеста против проводимой партией лоялистов подготовки к пограничной войне с риксами. Но вызов на аудиенцию последовал слишком быстро — буквально через несколько минут после того, как законодательная программа прошла регистрацию. Сотрудники Нары прекрасно выполнили ее распоряжения и подготовили хитрейшую, лабиринтоподобную систему законов и тарифов, которая никак не напоминала лобовую атаку. Как мог Аппарат настолько быстро догадаться о цели этой программы?
Возможно, произошла утечка информации. Возможно, кто–то из ее сотрудников или один из иерархов партии секуляристов работал как агент под прикрытием, «крот», и успел «настучать» во дворец. Эту мысль Оксам сразу отбросила, как параноидальную. Программу законодательных проектов составляла горстка самых верных и преданных соратников. Скорее всего, Император попросту ждал какой–то, любой реакции. Он понимал, что приготовления лоялистов к войне будут замечены, и потому был наготове. Наготове — с этой демонстрацией устрашающего могущества: с вызовом во дворец, доставкой на машине, работающей на баснословно дорогой прелестной гравитации, с самим этим дворцом, выстроенным из алмазов. Вот о чем предупреждали светящиеся глаза кошек, поняла Нара. Они напоминали: не стоит Его недооценивать.
Оксам осознала, что ее презрение к «серым», к тем живым людям, которые голосовали за верность Императору, которые поклонялись ему и прочим мертвецам как богам, заставило ее забыть о том, что Император — далеко не глупый человек.
В конце концов, это он изобрел бессмертие. А это не так–то просто. Это он за последние шестнадцать столетий внедрил свое единственное изобретение на восьмидесяти планетах, что наделило его практически абсолютной властью.
Двери закрылись, и Нара очутилась в саду — просторном и ярком, куда солнечные лучи проникали через фасетчатые грани алмазного колпака.
Дорожка под ногами у Оксам была вымощена битым камнем. Она изящно петляла по саду и казалась мозаикой, выложенной из осколков расколовшейся древней статуи. «Зрите мои труды, о сильные мира сего», — подумала Нара. Между камнями пробивались короткие стебли красноватой травы, от чего сами камни приобретали оттенок запекшейся крови. В траве по обе стороны от тропинки вились подвижные лианы. Вид у них был довольно пугающий, и, наверное, их высадили для того, чтобы попавшие в сад не бродили, где попало. Дорожка уводила все дальше и дальше, и вскоре Нара миновала миниатюрные яблони, высотой не более метра, потом — волнообразную дюну из белого песка, по которой сновало семейство ярко–синих скорпионов. Невидимые силовые поля переносили по саду стайки колибри. Преодолев всю спираль дорожки и выйдя к ее центру, Нара Оксам оказалась у фонтанов. Разлетавшиеся веерами брызги, водопады, водяные дуги явно не повиновались никаким законам гравитации.
Оксам понимала, что очень скоро увидится с Императором. И вдруг ей встретилась еще одна кошка. Стройная, остроухая, с гладкой шерсткой, она лежала поперек дорожки и грелась на особенно большом плоском камне. Не сказать, чтобы эта кошка принадлежала к какой–то особой породе. В ее шерстке смешались молочный, абрикосовый и черный цвета. Вдоль позвоночника до самого хвоста у кошки был вшит симбиант Лазаря. Она нервно подергивала хвостом, но сама лежала неподвижно. Вертикальные щелочки кошачьих зрачков чуть расширились от любопытства, когда она увидела Нару, но интерес тут же пропал, и кошка лениво, равнодушно моргнула.
Нара сумела выдержать ее взгляд.
На тропинке появился молодой человек, наклонился и привычным движением усадил кошку себе на плечо. Кошка протестующе мяукнула, сползла чуть вниз, но тут же удобно устроилась на согнутой в локте руке молодого человека, одной лапой уцепившись за ткань императорской мантии.
Первая мысль у Оксам была такая: «В жизни он красивее».
— Мой повелитель, — проговорила Оксам, гордясь тем, что автоматически не опустилась на колени. Сенаторство давало особые привилегии.
— Сенатор, — отозвался мужчина, кивнул ей, а затем наклонился и поцеловал макушку кошки. Кошка потянулась и лизнула его в подбородок.
Помимо погибших на войне, большинство воскрешенных были, конечно, очень стары. Традиционная медицина сохраняла богатых и могущественных людей в живых до почти двухсот лет, а смертельные болезни и несчастные случаи происходили крайне редко. Все знакомые Нары Оксам из числа воскрешенных были либо древними солонами, либо умудренными жизнью олигархами — разнообразными историческими реликтами. Порой ей встречались паломники, которым удавалось добраться до столичной планеты, именуемой Родиной, после многовековых странствий по галактике с субсветовой скоростью. Они несли свою смерть благодарно, изящно и спокойно — эти седовласые старцы. Но Император совершил Священное Самоубийство в то время, когда ему было едва за тридцать (именно в этом возрасте экзобиологи–структуралисты находятся в поре расцвета своей научной карьеры). Это была последняя проверка его великого изобретения. Старение не успело коснуться его лица. Он казался таким настоящим, его улыбка была настолько очаровательной (а может, хитрой?), его взгляд — столь зорким. Он явно видел, как волнуется Нара Оксам.
Он выглядел потрясающе… живым.
— Благодарю, что приняли мое приглашение, — сказал Воскрешенный Император, повелитель Восьмидесяти Планет, в знак уважения к той, которую оберегала граница Рубикона.
— К вашим услугам, мой повелитель.
Кошка зевнула и уставилась на Оксам, словно бы говоря: «И к моим».
— Прошу вас, сенатор, присядьте с нами.
Оксам последовала за мертвым Императором.
Они уселись в самом центре спиральной дорожки. Летучие подушки удобно улеглись под спину, локти и шею гостьи. Они не только приняли на себя ее вес, но приобрели такую форму, чтобы ей было легко расправить мышцы и сесть так, чтобы руки, ноги и спина не затекали. Между Оксам и Императором стоял приземистый квадратный мраморный блок. Император опустил на него кошку. Та сразу же легла на спину, подставив владыке молочно–белое брюшко.
— Вы удивлены, сенатор? — неожиданно спросил Император.
Удивил Оксам сам этот вопрос. Она собралась с мыслями, гадая, о чем могло сказать Императору выражение ее лица.
— Я не ожидала, что наша встреча будет наедине, ваше величество.
— А вы поглядите на свои руки, — посоветовал он.
Оксам недоуменно заморгала и последовала совету Императора. К ее смуглой коже прилипло множество серебристых, сверкающих на солнце пылинок, похожих на пятнышки слюды на поверхности темной породы.
— Наша служба безопасности, — пояснил Император. — И еще — несколько придворных. Если у вас выступит пот, мы об этом узнаем.
«Наномашины», — поняла Оксам, мельчайшие устройства, предназначенные для регистрации и записи гальванической реакции кожи, пульса, выделений — а следовательно, для проверки на ложь. Некоторые из этих устройств наверняка могли мгновенно убить ее, если бы она вздумала угрожать Императору физически.
— Постараюсь не вспотеть, мой повелитель.
Он рассмеялся. Прежде Наре Оксам никогда не приходилось слышать, чтобы мертвые смеялись. Рассмеялся и откинулся на подушку. Подушка — дитя прелестной гравитации — мгновенно среагировала на перемену позы.
— Вам известно, почему мы так любим кошек, сенатор?
Нара Оксам незаметно облизнула губы, гадая, могли ли крошечные машинки, усыпавшие ее ладони (а может, они и на лицо налипли? и под одеждой?), выявить ее ненависть к этим животным.
— Кошки стали первыми жертвами экспериментов, мой повелитель, — ответила Нара и уловила в собственном голосе нотки послушания — так ребенок отвечает на уроке катехизиса. Такое послушание ей не понравилось.
Она посмотрела на ленивое создание, вальяжно развалившееся на мраморном столе. Кошка глядела на нее подозрительно, словно читала мысли. Тысячи ей подобных корчились в посмертной агонии во время безуспешных Священных Экспериментов по вживлению симбиантов, призванных оживить умершие нервные клетки. Тысячам была суждена участь инвалидов после неполной реанимации. Десятки тысяч погибли сразу — на них изучались параметры оживления после смерти головного мозга, системного шока и распада тканей. Все успешные опыты были проведены на кошках. По какой–то причине с оживлением обезьян и собак возникали проблемы — они либо теряли разум, либо погибали от спазмов, словно не могли свыкнуться с неожиданным возвращением к жизни после смерти. Другое дело — психически уравновешенные, самовлюбленные кошки, которые (как, вероятно, и люди) считали, что заслуживают этой самой жизни после смерти.
Оксам прищурилась, глядя на маленького зверька. «Миллионы таких, как ты, корчились от боли», — послала она свои мысли кошке.
Кошка снова зевнула и принялась вылизывать лапку.
— Так полагают, сенатор, — отозвался Император. — Так часто полагают. Но наша любовь к хищникам семейства кошачьих выше уважения к их вкладу в священную науку. Видите ли, эти хрупкие существа всегда были полубогами, нашими проводниками на пути в новые царства, безмолвными слугами прогресса. Известно ли вам, что на всех стадиях эволюции человека кошкам было суждено сыграть важнейшую роль?
Оксам широко раскрыла глаза. Наверняка это была какая–то научная шутка, словесный эквивалент гравитационно–модифицированных фонтанов в дворцовом саду. Пока разговор был подобен воде, взбегающей вверх по склону горы, — демонстрация имперской изысканной мощи. Оксам решила, что не позволит Императору одурачить ее, заговорить ей зубы.
— Важнейшую, мой повелитель? — постаравшись, чтобы ее вопрос прозвучал серьезно, осведомилась она.
— Вы знакомы с историей Земли, сенатор?
— Древней Земли? — Эта далекая планета на самом краю галактики частенько упоминалась политиками и порой служила точкой отсчета в спорах. — Конечно, сир. Но вероятно, в моих познаниях есть пробел относительно… кошек.
Его величество кивнул и нахмурился — словно бы сокрушаясь из–за того, как распространено такое невежество.
— Возьмем, к примеру, возникновение цивилизации. Один из многих случаев, когда кошки ставились повитухами прогресса человечества.
Он прокашлялся, будто готовился прочесть лекцию.
— В те времена люди жили немногочисленными скоплениями, группами племен, сбивавшимися воедино в целях самозащиты. Эти племена постоянно кочевали в поисках добычи. Люди жили, нигде не пуская корней, ни к чему не привязываясь. Как вид, они были не особо успешными, а число их не превышало населения жилого дома среднего размера здесь, в столице.
А потом люди сделали великое открытие. Они научились тому, как выращивать пищевые растения — вместо того, чтобы заниматься их собирательством.
— Сельскохозяйственная революция, — проговорила сенатор Оксам.
Император радостно кивнул.
— Вот именно. А от этого открытия происходит все остальное. При эффективном земледелии каждое семейство производит больше зерна, чем нужно, чтобы прокормиться. Вот это–то избыточное зерно и стало основой цивилизации. Некоторые люди перестали трудиться ради добывания пропитания и стали кузнецами, мореплавателями, воинами, философами.
— И императорами? — подсказала Оксам.
Его величество добродушно рассмеялся и склонился к мраморному столу.
— Верно. И сенаторами, кстати, — чуть позднее. Стало возможным управление. За благосостоянием людей приглядывали жрецы, которые были также математиками, астрономами и писцами. Итак, от избытка зерна берет начало цивилизация.
Но была одна загвоздка…
«Мания величия?» — подумала Нара. Быть может, жрец, накопив много зерна, начинал думать о себе как о боге и даже притворяться бессмертным? Но она прикусила язык и терпеливо выдержала драматичную паузу в тираде Императора.
— Представьте себе храм в центре протогорода, сенатор. Где–нибудь в Древнем Египте, например. Это обитель богов, а также — академия. Здесь жрецы изучают небо, следят за движением звезд, создают математику. Храм — это также и государственное учреждение, здесь жрецы ведут учет собранным урожаям и подушным податям, придумывают для записей значки, которые впоследствии превратятся в письменность. На основе письменности возникнут литература, компьютерные программы, искусственный интеллект. Но в самом сердце храма есть еще что–то. Это что–то нужно свято хранить, а если храм не выполняет свою главную задачу, то без нее он — ничто.
Глаза у Императора чуть ли не искрились. Все ого мертвенное спокойствие прогнала страсть, с какой он говорил. Он наклонился к Оксам, сжал кулак. Видно было, как ему хотелось, чтобы она поняла его.
— Житница, — сказала она. — Храмы представляли собой житницы, верно?
Он улыбнулся и довольно откинулся на подушки.
— В этом и состоял источник могущества, — сказал он. — Способность развивать искусство и науку, содержать войско, спасать окрестное население при засухе и наводнениях. Избыточное богатство сельскохозяйственной революции. Но большая гора зерна — это очень привлекательная штука.
— Для крыс, — добавила Оксам.
— Для полчищ непрерывно плодящихся крыс — как плодился бы всякий паразит, дай ему только изобилие еды. Это ведь почти закон, его можно назвать Законом Паразитов: накопленная масса привлекает их. Пустыни Египта кишели крысами, и они неумолимо опустошали запасы протогорода, стояли плотиной на пути потока цивилизации.
— Но большая популяция крыс — это тоже соблазнительная мишень, сир, — сказала Нара. — Для подходящего хищника.
— Вы очень догадливая женщина, сенатор Нара Оксам.
Осознав, что верным замечанием порадовала Императора, Оксам продолжила его повествование:
— И вот из пустыни явился малоизвестный зверек. Маленький: одинокий охотник, который прежде избегал людей. Эти зверьки поселились в храмах и стали с невероятной страстью охотиться на крыс, что позволяло людям сберечь запасы зерна.
Император радостно кивнул и взял на себя продолжение рассказа:
— И жрецы воздали этому животному по заслугам и стали ему поклоняться, а оно оказалось до странности привычным к жизни в храме, словно его место всегда по праву находилось среди богов.
Оксам улыбнулась. Довольно симпатичная история. Вероятно, в ней даже было зерно правды. А может быть, этот человек таким странным образом компенсировал свое гипертрофированное чувство вины за то, что погубил столько невинных животных шестнадцать столетий назад.
— Вы видели статуи, сенатор?
— Статуи, ваше величество?
Губы Императора едва заметно дрогнули — он произнес беззвучную команду. Разбитое на фасетки небо потемнело. Воздух стал прохладнее, и вокруг Оксам и монарха возникли силуэты. «Ну конечно, — догадалась Оксам, — этот величественный алмазный свод — не просто для красоты, в нем — плотная сеть синестезических проекторов». А сам сад представлял собой громадный воздушный экран.
Сенатор и Император оказались на обширной каменистой равнине. Несколько столбов солнечного света подсвечивали взвесь мелких частиц — то была пыль от гор зерна, возвышавшихся со всех сторон. В полумраке поблескивали статуи, высеченные из какого–то гладкого черного камня. Их поверхность, казалось, была намазана жиром. Статуи изображали зверей, сидевших прямо, как домашние кошки, аккуратно сдвинув передние лапы и подвернув хвост. Их вытянутые морды хранили выражение полнейшей безмятежности, а тела отражали геометрические пропорции примитивной доисторической математики. Конечно же, это были божества — древнейшие тотемы–обереги.
— Таковы были спасители человечества, — сказал Император. — Это видно по их глазам.
Сенатору Оксам глаза статуй показались слепыми и пустыми — безликими черными кругами, внутри которых человеку можно было прочесть лишь свое собственное безумие.
Император поднял указательный палец. Еще один сигнал.
Некоторые из пылинок увеличились, загорелись собственным светом. Задвигались, выстроились в силуэт, очертания которого были чем–то знакомы Оксам. Созвездие ярких огоньков образовало огромное колесо, и это колесо медленно завертелось вокруг сенатора и владыки. Через несколько мгновений Оксам поняла, что это такое. Она видела эту фигуру всю свою жизнь — на воздушных экранах, на ювелирных украшениях, на двухмерных снимках государственного флага в Сенате, на гербе Империи. Но ей никогда не доводилось оказываться внутри этой фигуры — хотя нет, не так: она, наоборот, всегда находилась внутри нее. Это были тридцать четыре звезды, тридцать четыре солнца Восьмидесяти Планет.
— Вот наши новые запасы зерна, сенатор. Материальное благополучие и население почти пятидесяти солнечных систем, техника, с помощью которой мы можем подчинить эти ресурсы нашей воле. Бесконечно долгая жизнь и время, которого хватит для того, чтобы сотворить новую философию, а она ляжет в основу новой астрономии, математики, письменности. Но этому процветанию снова угрожают извне.
Нара Оксам смотрела на Императора в темноте. Неожиданно его воззрения и увлечения перестали казаться столь уж безвредными.
— Риксы, ваше величество?
— Риксы, эти почитатели паразитов, — прошипел Император. — Их безумная религия заставляет их заражать все человечество гигантскими разумами. И снова Закон Паразитов: наши богатства, наши колоссальные резервы энергии и информации привлекают из пустынь орды паразитов — паразитов, жаждущих истребить нашу цивилизацию, пока она еще не достигла обетованных высот.
Несмотря на то, что противоэмпатический браслет притуплял ее чувствительность, Нара все же ощущала владеющую Императором страсть, до нее доходили волны паранойи, гулявшие по его могущественному сознанию. Помимо собственной воли она все–таки оказалась застигнутой врасплох — настолько неожиданно и виртуозно Император вывел разговор к этой теме.
— Сир, — осторожно проговорила Оксам, размышляя о том, смогут ли привилегии, полагавшиеся ей как сенатору, реально защитить ее от маниакальных поступков этого человека. — Я не представляла, что феномен гигантских сетевых разумов настолько разрушителен. Планеты, где поселяются такие разумы, в материальном отношении не страдают. На самом деле некоторые даже сообщают о большей эффективности в плане передачи информации, об улучшении систем контроля за водными ресурсами, о снижении числа аварий воздушного транспорта.
Император покачал головой.
— Но что при этом теряется? Непроизвольные, случайные коллизии данных, питающие сетевой разум, — это ведь сама культура человечества. Этот хаос — не какой–то периферический побочный продукт, он и есть суть человечества. Мы не узнаем, какие эволюционные сдвиги никогда не произойдут, если превратимся в бездумные сосуды для этих компьютерных программ–мутантов, этих гадин, которых риксы осмеливаются называть разумом.
Оксам чуть было не указала на очевидное — на то, что Император, осуждая риксов, приводил те же самые аргументы, с помощью которых секуляристы возражали против его бессмертного правления: живые божества никогда не приносили пользы человечеству. Но Оксам сдержалась. Даже в состоянии апатии она ощущала его убежденность, его странную фиксацию на собственных мыслях. Она понимала, что обращать внимание Императора на слабое место в его доктрине сейчас ни к чему. Риксы и их гигантские разумы были личным кошмаром Императора. Оксам попыталась предпринять менее очевидную атаку.
— Сир, партия секуляристов никогда не ставила под вопрос вашу тактику препятствования распространению гигантских разумов. В коалиционном правительстве мы держали твердую позицию во время Вторжения риксов. Но на дальних границах все было спокойно почти целое столетие, не правда ли?
— Это хранилось в секрете, хотя наверняка до вас доходили какие–то слухи за последние лет десять. Но риксы снова выступили против нас.
Император поднялся и указал в темноту. Вращающееся колесо остановилось и заскользило по воздуху. К Императору приблизились Дальние Пределы его владений. Одна из звездочек легла на подушечку вытянутого пальца монарха.
— Это Легис–XV, сенатор. Несколько часов назад риксы атаковали эту планету, небольшими силами, но весьма решительно. Самоубийственная атака. Их цель состояла в том, чтобы взять в плен мою сестру, Дитя–императрицу, и держать ее в заложницах, покуда они будут распространять по планете гигантский разум.
На несколько мгновений все другие мысли покинули сознание Нары Оксам. «Война», — вот все, о чем она могла думать. Дитя–императрица в руках врагов. Если с ней что–то случится, «серые» поднимут грандиозную политическую бурю, после которой вооруженный конфликт станет неизбежен.
— Так вот, мой повелитель, почему лоялисты сделали такой крен в сторону милитаризации экономики, — наконец выдавила Оксам.
— Да. Мы не можем полагаться на то, что эта атака случайна и единична.
Эмпатический дар позволил Наре Оксам уловить вспышку раздражения Императора.
— С вашей сестрой все в порядке, сир?
— Неподалеку стоит наготове фрегат, готовый приступить к спасательной операции, — ответил Император. — Собственно, капитан уже начал ее. Результаты будут нам известны в течение часа.
Он погладил кошку. Оксам ощутила его уверенность и решимость. Быть может, он уже знал об исходе спасательной операции и просто не говорил ей об этом.
И тут Оксам поняла, что ее партии грозит страшная опасность. Ей нужно было дать отвод своему пакету законопроектов до того, как просочатся новости о диверсии риксов. Как только об этой возмутительной акции станет известно широкой общественности, ее демарш против «серых» покажется изменническим. Император и ей лично, и всей партии своим предупреждением дал фору.
— Благодарю вас, сир, за то, что вы рассказали мне об этом.
Он положил руку ей на плечо. Даже через плотную ткань сенаторской мантии Оксам ощутила холод этой руки, ее мертвенность.
— Сейчас не время нам бороться друг с другом, сенатор. Вы должны понять: мы не имеем ничего против вашей партии. Мертвые и живые нужны друг другу, во дни мира и во время войны. Будущее, к которому мы стремимся, — это не могила.
— Конечно, нет, сир. Я немедленно отведу законопроекты.
Произнеся эти слова, Оксам вдруг поняла, что Император даже не попросил ее об этом. «Вот в этом и состоит истинная власть, — подумала она. — Когда твои желания удовлетворяются, а тебе даже не нужно приказывать».
— Благодарю вас, Нара, — сказал он, и она перестала ощущать в нем остервенелого маньяка. К Императору вновь вернулось былое монаршее спокойствие. — Мы питаем большие надежды в отношении вас, сенатор Оксам. Мы знаем, что ваша партия будет плечом к плечу с нами в этой битве с риксами.
— Да, сир.
А что еще она могла сказать?
— И мы надеемся, что вы поддержите нас во всем, что будет связано с ликвидацией гигантского разума, который наверняка уже пустил корни на Легисе–XV.
Нара гадала, что именно подразумевал Император. Но он не дал ей спросить, а продолжал:
— Нам хотелось бы назначить вас членом военного совета, сенатор.
Оксам в ответ изумленно заморгала. Император сжал ее плечо, отпустил и встал к ней боком. Она поняла, что ее согласие не требуется. Если, того и гляди, начнется новое Вторжение риксов, Сенат наделит военный совет огромной властью. Она будет заседать в палатах с самыми могущественными людьми Восьмидесяти Планет. Нара Оксам сравняется с ними в привилегиях, в доступе к информации, в способности вершить историю. И просто — во власти.
— Благодарю вас, мой повелитель, — вот и все, что она смогла сказать.
Он едва заметно кивнул, не спуская глаз с белого брюшка кошки. Та в сладкой неге выгнула спинку — так высоко, что край идущего вдоль позвоночника симбианта уподобился греческой букве «омега».
Война.
Звездолеты, несущиеся навстречу друг другу в сжатом времени релятивистских скоростей… Члены их экипажей, тающие в памяти родных и друзей… Жизни, обрывающиеся в сражениях продолжительностью в несколько секунд… Энергия, высвобождавшаяся при этих сражениях, которой хватало, чтобы на краткое время вспыхнули новые солнца. Истребление населения недовольных планет, гибель сотен тысяч человек в течение считанных минут, на столетия отравленные континенты. Конец мирных научных исследований, крах систем образования — из–за того, что планетарная экономика переориентировалась на производство вооружений и муштру солдат. Целые поколения мирных людей, становящиеся жертвами воюющих сторон, — раненые, изможденные люди, игрушки в руках войны. А еще… Еще — очень высокая вероятность того, что ее новый возлюбленный погибнет до того, как все будет кончено.
Нара Оксам вдруг жутко разозлилась на себя, на свои амбиции, на жажду власти, на то волнение, которое она испытала, когда ей предложили возглавить военные действия. Все это она еще ощущала внутри себя: эхо радости от получения высокого поста, от покорения новых высот власти.
— Мой повелитель, я не уверена…
— Первое заседание совета — через четыре часа, — прервал ее Император. Может быть, почувствовал ее сомнения и не пожелал их услышать. Рефлекторная учтивость взяла свое, усмирила вихрь противоречивых аргументов.
«Не уверена — молчи», — приказала себе Оксам и наполнила спокойствием всю себя, с головы до ног. Она старалась не спускать глаз с синестезической модели Восьмидесяти Планет, которая медленно вращалась вокруг нее и монарха.
Император продолжал:
— К этому времени у нас уже будут сведения с «Рыси». Мы узнаем, что произошло на Легисе–XV.
Взгляд Оксам буквально приковала к себе красная звездочка на периферии Империи. Зрение затуманилось. Казалось, она вот–вот упадет в обморок. Может быть, она ослышалась?
— «Рысь», сир?
— Так называется фрегат, дежурящий около Легиса–XV. Очень скоро они приступят к развертыванию спасательной операции.
— «Рысь», — эхом повторила Оксам. — Фрегат, мой повелитель?
Император посмотрел на сенатора и наконец заметил выражение ее лица.
— Именно так.
Оксам поняла, что он мог неправильно истолковать ее поведение — как некий опыт в военных делах. Она снова взяла себя в руки и продолжила:
— Какая удача, сир, что в центре событий оказался столь прославленный офицер.
— Ах, да, — вздохнул Император. — Лаурент Зай, герой Дханту. Жаль было бы потерять его. Но с другой стороны, это может стать вдохновляющим фактором для всех остальных.
— Но вы сказали, что риксы нанесли удар малыми силами, мой повелитель. Наверняка при проведении спасательной операции сам капитан не…
— Жаль было бы потерять его как виновного в Ошибке Крови — вот что я хотел сказать. Это случится, если операция по спасению заложников закончится неудачно.
Император поднялся. Оксам тоже встала. Ноги плохо держали ее. В саду снова стало светло, исчезли виртуальные горы зерна и богоподобные статуи кошек и даже Восемьдесят Планет. Фасетчатое небо над головой вдруг на мгновение показалось хрупким, невероятно глупым домиком из стеклянных карт, который развалится, только дунь на него.
«Оно такое же глупое и зыбкое, как любовь», — подумала Оксам.
— Я должен готовиться к войне, сенатор Оксам.
— Я покидаю вас, ваше величество, — сумела–таки выговорить она.
Нара Оксам ушла из сада по спиральной дорожке. Она ничего не видела по сторонам. В ушах у нее звенели слова Императора:
«Потерять его… если операция закончится неудачно».
Старший помощник
Кэтри Хоббс задержалась перед входом в блистер — прозрачный колпак наблюдательного пункта. Постояла, собралась с мыслями. Ее сообщение имело важнейшее значение для жизни капитана. Не время было поддаваться детским страхам.
Она вспомнила, как проходила гравитационные тренировки на орбитальной станции академии под названием «Феникс». Орбитальная станция, расположенная на небольшой высоте над Родиной, каждый день подвергалась произвольной переориентировке. Через прозрачные наружные потолки и полы можно было видеть планету то над головой, то внизу, то повернутой под любым невообразимым углом. Параметры искусственной гравитации на станции, и так неустойчивые из–за близости к планете, менялись каждый час. Таких станций на орбите было несколько, и курсантам приходилось быстро перемещаться с одной на другую, согласно расписанию и «кабинетной» системе. При этом им доводилось менять ориентировку десятки раз, поскольку направление притяжения в каждом коридоре менялось как угодно. Только немногочисленные, второпях нанесенные на поручни метки показывали, что произойдет с тобой при переходе из одного коридора в другой.
Целью всего этого хаоса была ломка двухмерного мышления людей, рожденных в условиях постоянно направленной гравитации. На «Фениксе» не было ни верха, ни низа — ориентироваться помогали только номера кают, географические координаты да расположение столов в аудиториях.
Безусловно, в карьере офицера космического флота неустойчивая гравитация являлась одним из самых невинных субъективных кризисов из тех, которые предстояло пережить. Большинству курсантов гораздо больше огорчений, нежели стена, за ночь ставшая полом, приносило Воришка–Время, похищавшее родных и друзей. Но для Хоббс потеря абсолютного «низа» всегда оставалась одним из самых тяжелых испытаний во время космических полетов.
Невзирая на долгий опыт пребывания в условиях меняющейся гравитации, Хоббс сохранила здоровый страх падения.
И вот теперь, перед входом под прозрачный купол капитанского наблюдательного пункта, у нее, как обычно, закружилась голова. «Наверное, так себя чувствуешь, если идешь по рее, — подумала Хоббс. — Но рею–то хотя бы видишь». Она вовремя сообразила, что лучше не смотреть под ноги, когда сошла с гиперуглеродного пола шлюзового люка и оказалась на прозрачном полу блистера. Хоббс не спускала глаз с капитана Зая. Его знакомый силуэт вселял в нее уверенность. Он стоял в строевой позиции «вольно» спиной к ней и, казалось, был подвешен в пространстве. Черная шерсть его формы сливалась с мраком космоса. Знаки отличия, нашивки, голова капитана, форменные серые перчатки — все это существовало как бы отдельно, пока глаза Хоббс не привыкли к темноте. Во дворце вскоре должен был наступить полдень, поэтому «Рысь» была повернута к солнцу кормой. Свет исходил только от планеты Легис–XV — зеленого шара, тускло горевшего над левым плечом Зая. При том, что длина геосинхронной орбиты составляла шестьдесят тысяч километров (день на этой планете был долгим), теперь Легис не был похож на тот свирепо раздувшийся диск, каким он был виден во время попытки проведения спасательной операции. Теперь он скорее напоминал укоризненно глядящее око.
Хоббс с ненавистью посмотрела на планету. Это она погубила ее капитана.
— Старший помощник с докладом, сэр.
— Докладывайте, — ответил Зай, не оборачиваясь.
— При проведении посмертного… — Губы Хоббс словно заледенели. Она не подумала о первоначальном значении этого слова в данном контексте.
— Постарайтесь вернее подбирать термины, старший помощник. Продолжайте.
— При проведении вскрытия, сэр, мы обнаружили некоторые аномалии.
— Аномалии?
Хоббс взглянула на бесполезный шифровальный ключ, который она сжимала в руке. Она старательно подготовила презентационные файлы, но здесь, в блистере, не было подходящего оборудования для показа. Отсутствовала и аппаратура для демонстрации изображения с высоким разрешением — здесь можно было наблюдать только вселенную. Те снимки, которые она намеревалась показать капитану, при синестезии с низким разрешением смотреть просто бесполезно. Хоббс предстояло все описать словами.
— Мы установили, что рядовой Эрнесто погиб от выстрелов из нашего оружия.
— При бомбардировке из электромагнитных орудий? — печально спросил Зай, готовый принять на себя дополнительный груз вины.
— Нет, сэр. Он был убит выстрелами из мультигана посвященного.
Зай сжал кулаки.
— Идиоты, — тихо вымолвил он.
— В механизме мультигана посвященного отключен режим, предупреждающий стрельбу по своим. Оружие пыталось убедить его отказаться от стрельбы.
Зай покачал головой и проговорил в глубокой тоске:
— Видимо, Баррис понятия не имел о том, что означает этот сигнал тревоги. А мы очень сильно сглупили, выдав ему оружие. Тупой сотрудник Политического Аппарата — это отнюдь не исключение, Хоббс.
Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком. Не стоило вести такие дерзкие разговоры в то время, когда на борту фрегата присутствовали двое аппаратчиков. Правда, капитанский блистер являлся самым безопасным местом на корабле. К тому же сильнее наказать Зая уже было невозможно. Гибель Императрицы — ее мозг был поражен из риксского бластера настолько, что о реанимации и речи быть не могло, — равнялась обвинению в Ошибке Крови. Адепт Тревим лично засвидетельствовала результаты вскрытия.
Но это было настолько не похоже на капитана — такая пассивность. Столь спокойным Хоббс не видела своего командира со времени его возвышения — и даже, пожалуй, со времени освобождения из плена на Дханту. Зай обернулся, и Хоббс обратила внимание на морщину, залегшую поперек подбородка капитана. В его организме шла какая–то физическая перестройка. «Как странно звезды управляют его судьбой, — подумала Хоббс. — Сначала этот жуткий плен, потом — невероятная история с заложниками».
— Это — не единственная аномалия, сэр, — сказала она, старательно подбирая слова. — Мы самым внимательным образом просмотрели записи с камеры шлема капрала Лао.
— Хороший она была парень, капрал Лао, — пробормотал Зай. Ваданское отношение к грамматическому роду, как всегда, показалось Хоббс необычным. — Но при чем тут видеозапись? Ведь капрал Лао была отсечена силовым полем.
— Да, сэр. И все же несколько раз связь ненадолго устанавливалась. Этого вполне достаточно для проведения диагностики оружия и даже для получения кое–какого изображения.
Зай пристально посмотрел на Хоббс. Отрешенное, философическое выражение наконец покинуло его осунувшееся лицо. Хоббс догадалась, что ее сообщение вызвало у капитана интерес.
Капитан обязательно должен был посмотреть на видеозаписи, сделанные камерой, вмонтированной в шлем Лао. В ходе проведения операции «Рысь» поддерживала постоянную связь с оружием и бронекостюмами десантников. Фиксировались наличие боеприпасов, состояние здоровья десантников, изображения с поля боя. Камера шлема передавала монохромное изображение с низким разрешением и скоростью всего десять кадров в секунду, но при этом осуществляла обзор на триста шестьдесят градусов и порой «видела» больше, чем сам десантник.
Зай обязательно должен был просмотреть эти записи, прежде чем распорет себе живот ритуальным «клинком ошибки». Старший помощник Кэтри Хоббс решила позаботиться об этом.
— Сэр, входное отверстие раны на теле боевика–рикса выглядит как прямое попадание.
Ну вот. Она сказала то, что хотела сказать. Хоббс почувствовала, как у нее по спине потекла струйка пота. Она стояла по стойке «смирно», и между шерстяной тканью формы и кожей оставалась тонкая прослойка воздуха. Тщательный анализ этого разговора, который в один прекрасный день мог предпринять Аппарат, мог бы, наверное, склонить его служащих к тем же самым предположениям, какие возникли у Хоббс и некоторых офицеров во время анализа данных. Предположения ну очень забавные.
— Старший помощник, — проговорил капитан, выпрямившись во весь рост, — вы случайно не пытаетесь… спасти меня?
Хоббс была готова к этому вопросу.
— Сэр, «разбор состоявшегося сражения не менее важен, чем разбор грядущего». Сэр.
— Не «сражения», а «баталии», — поправил Зай. Наверное, он предпочитал более ранний перевод. Но вроде бы порадовался — как радовался всегда, когда Хоббс цитировала древнюю военную сагу анонимного автора, числящегося под номером сто шестьдесят семь. Капитан даже ухитрился улыбнуться — впервые с момента гибели Императрицы. Однако его улыбка тут же стала горькой.
— Хоббс, у меня в руке — в некотором роде «клинок ошибки».
Он разжал кулак. На ладони у него лежал маленький черный квадратик. Одноразовый программируемый пульт управления.
— Капитан?
— Малоизвестный факт: возвышенный имеет право выбрать любую разновидность «клинка». Вспомните, к примеру, Рикарда Тэша и вулкан.
Хоббс нахмурилась, припомнив древнее предание. Одна из первых Ошибок Крови — сражение, проигранное во времена объединения Родины. Она никогда не задумывалась о том, почему Тэш избрал для себя такое необычное самоубийство. Перспектива заживо свариться в кипящей лаве не казалась столь уж заманчивой.
— Сэр? Я не уверена…
— Этот пульт дистанционного управления запрограммирован на приведение всего вооружения «Рыси» в состояние боевой готовности в обход всех ограничений, — объяснил Зай и повертел пультик в руке, будто миниатюрный шокер. — На самом деле — стандартная последовательность команд. Очень удобно при блокаде.
Хоббс прикусила губу. Может быть, она чего–то недопонимала?
— Но капитанский блистер не относится к боевой конфигурации «Рыси» — правильно я говорю, Хоббс?
У Кэтри Хоббс снова закружилась голова, будто корабельная система гравитации неожиданно сработала в диаметрально противоположном направлении. Она закрыла глаза, стараясь удержаться на ногах, и принялась проговаривать в уме последовательность включения боевой тревоги: снятие пломб со стволов орудий, ручное оружие — на предохранители, энергетический отсек — готовность к расходованию всех резервов, а еще — выкачивание атмосферы из всех временных, чувствительных к ускорению отсеков — таких, как этот блистер. Конечно, существовали ограничители режима боевой тревоги, но их можно было обойти.
Хоббс казалось, что она падает, кувыркается в пространстве с этим человеком, стоящим на пороге смерти.
Когда она открыла глаза, оказалось, что Зай шагнул к ней. Он заботливо смотрел на своего помощника.
— Прости, Кэтри, — негромко проговорил он. — Но ты должна была знать. Когда придет время, командование на себя возьмешь ты. И никаких попыток спасения, понятно? Не хочу очнуться в камере автомедика с лопнувшими глазными яблоками.
— Конечно, сэр, — выдавила Хоббс. Голос ее прозвучал хрипловато, словно она вдруг простудилась. Она сглотнула подступивший к горлу ком и попыталась не думать о том, как будет выглядеть лицо капитана после декомпрессии. Такое превращение попросту не могло произойти. Она непременно должна была спасти его.
Зай прошел мимо Хоббс, шагнул в открытый люк шлюзовой камеры — с черного звездного поля на прочный металл. Хоббс вошла в люк следом за ним и включила механизм задраивания люка.
— А теперь, — сказал капитан Зай, когда открылся наружный люк, — мне хотелось бы взглянуть на эти видеозаписи. «Ни одно из свидетельств военного времени нельзя сбрасывать со счетов, каким бы незначительным оно ни казалось». Правильно, Хоббс?
— Правильно, сэр.
Снова — аноним под номером сто шестьдесят семь.
Шагая вслед за капитаном в командный отсек и радуясь тому, что подошвы ее ботинок касаются прочного, надежного гиперуглеродистого сплава, Кэтри Хоббс позволила себе полюбоваться крошечной искоркой надежды.
Гигантский разум
Александр «потянулся» и ощутил, как волны его воли распространились по инфостуктуре Легиса–XV.
Кризис с заложниками на время прервал нормальное течение информации. Остановилась торговля на бирже, закрылись школы, управление вместо робкой гражданской ассамблеи взял на себя исполнительный парламент. Но теперь, когда имперские войска отбили у риксов дворец, по артериям планеты вновь потекла кровь данных, между ее органами закипел обмен сведениями.
Ближайшие дни наверняка должны были стать днями траура, но пока смерть Императрицы держалась в строжайшей тайне. Легис–XV пережил короткое риксское вторжение, и в данный момент здесь царило чувство необычайного облегчения, нервная энергия высвобождалась и распространялась по сложно переплетенным системам торговли, политики и культуры.
Пока инфоструктура не паниковала по поводу присутствия Александра. Как только мирное население планеты обнаружило, что телефоны, компьютерные блокноты и домашняя автоматика не ополчились против людей, гигантский сетевой разум стал вызывать скорее любопытство, нежели ощущение угрозы. Как бы ни буйствовала пропаганда «серых», «призрак из машины» еще не успел выказать своей враждебности.
Словом, планета пробудилась к жизни.
Александру это нарастание активности придало бодрости и азарта. Первый день самоосознания стал для него необычайно волнующим, но теперь гигантский разум по–настоящему чувствовал и понимал истинную суть Легиса–XV. Бурное возвращение планеты к обычной, повседневной жизни: мерцание деятельности миллиардов человек, вспышки торговых операций и политических решений — все это гигантский разум ощущал так, будто для него снова закончился период тени. Потоки данных из систем вторичного зрения и слуха, стройное функционирование устройств, управлявших транспортными потоками, водоочистными сооружениями, контролем климата — и даже подготовкой местной гражданской обороны к новой атаке. Все это было подобно состоянию после приема утреннего бодрящего напитка.
Конечно, поборники Империи предприняли запоздалые попытки уничтожить Александра. Они запустили в инфоструктуру информационные шунты и «охотничьи» программы, попытались стереть последствия распространения гигантского разума, разорвать самоосознающую обратную связь, которая теперь царила в информационной сети планеты. Но все эти попытки запоздали. Риксы это поняли давно, а тугодумы–империалисты никак не желали смириться: гигантский разум — это так естественно. Когда Риксия Хендерсон проводила теоретические изыскания во времена запуска «Амазонки», она установила, что все системы достаточного уровня сложности тяготеют к самоорганизации, экспансии и в конце концов — к самоосознанию. Вся история биологии и техники для риксов представляла собой отражение этого главнейшего закона, такого же неизбежного, как энтропия. Философия Риксии Хендерсон вытеснила такие понятия, как социальный прогресс, невидимая рука рынка, «дух времени». Все это было мелко и тщетно. Да и сама история существовала исключительно для того, чтобы выработать единственный закон: человечество — это всего лишь сырье для создания более совершенных разумов. Поэтому, уж если Александр зародился, уничтожить его было нельзя — только вместе со всей технологической цивилизацией на Легисе–XV.
Гигантский разум глубоко вдохнул ощущение собственного существования, обозрел колоссальные энергетические резервы своих владений. Наконец–то риксы проникли в Империю Воскрешенных, принесли сюда свет сознания.
Единственными районами на Легисе–XV, остававшимися недоступными для Александра, были анклавы «серых» — города мертвых — крапинки на поверхности планеты. Ходячие трупы презирали технику и потребительство, поэтому от этих городов в сознание Александра не поступали ни телефонные звонки, ни данные о приобретениях или о передвижении транспорта. Эта жизнь после смерти создавала только возмутительное отсутствие шума и трения. Нужды, поддерживающие технику: потребность покупать, продавать, общаться, вершить политику, спорить — все это не существовало в анклавах «серых». Воскрешенные безмолвно и одиноко прогуливались по садам своих некрополисов, занимались примитивными искусствами и ремеслами, отправлялись в замысловатые и бесцельные паломничества по Восьмидесяти Планетам и всем своим существованием подтверждали клятву верности Императору. Но у них не было борьбы, не было ничего такого, на почве чего мог бы зародиться истинный искусственный интеллект.
Александра озадачивала эта до странности разделенная культура. Живые граждане Империи были включены в процессы безудержного капитализма, искали экзотических наслаждений и престижа, а воскрешенные вели уединенную, аскетичную жизнь. «Теплые» участвовали в политической жизни, представлявшей собой невероятно раздробленную многопартийную демократию, — «холодные» единогласно поклонялись Императору. Два общества — одно хаотичное и живое, другое статичное, монокультурное — не только сосуществовали, но ухитрялись поддерживать продуктивные взаимоотношения. Вероятно, оба этих социума являли собой необходимые грани глобальной политики: перемены и их противовес — стабильность; конфликт и его противоположность — согласие. Но разделение было ужасающе жестким, поскольку барьером между двумя культурами было не что иное, как сама смерть.
Культ риксов не признавал жестких границ — в особенности границ между живым и неживым. Рикс–женщины (или просто риксы, поскольку понятие рода риксы отвергали как ненужное) свободно передвигались по континууму между органикой и техникой, брали и выбирали лучшее и сильнейшее из того и другого. Бессмертие риксов не зацикливалось на точном моменте смерти, они предпочитали постепенную трансмутацию–апгрейд. И конечно же, риксы преклонялись перед гигантскими сетевыми разумами — этой восхитительной смеси человеческой активности, опосредованной машинами, высшей степени слияния плоти и металла, на почве которого и возникал Разум с большой буквы.
Александр размышлял о том, что из–за этих разногласий в восприятии действительности Империя и риксы будут воевать вечно. Застойные традиции «серых» являлись антитезой самому существованию гигантских разумов, ведь воскрешенные противились конкуренции, активности, проявлениям жизни, переменам. Мертвые тормозили прогресс Империи, истощали почву, на которой риксы могли бы сеять семена своих божеств.
Мысли гигантского разума вернулись к тем данным, которые он почерпнул из «поверенного» Императрицы — странного устройства, вплетенного в тело мертвой девочки. Сама девочка теперь была навсегда, безвозвратно уничтожена из–за глупости кого–то из спасателей, но Александру не давали покоя мысли о ней. Гигантский разум никак не мог определить предназначения «поверенного». Александр был способен проникнуть в любой компьютер, засечь любой процесс пересылки сведений, перехватить любое послание, он обладал неограниченным доступом к базам данных планеты, к тому бульону, в котором вызревала информация, кристаллизовалось ее значение. Но это устройство выглядело бессмысленным: ни руководства по использованию, ни принципиальной схемы, ни списка медицинских противопоказаний — ничего этого для него не существовало. Нигде. «Поверенный» не содержал частей, выпускаемых в условиях массового производства, и сохранял собственные данные в уникальном формате. «Поверенный» был лишен смысла или, вернее, был наделен отрицательным смыслом, и это ужасно раздражало Александра.
После того как Александр обшарил базы данных всех библиотек на планете и ничего не обнаружил, он начал догадываться, что этот «поверенный» — тайна. Единственное в своем роде устройство, и к тому же — невидимое. Никто на Легисе–XV никогда не патентовал и не приобретал ничего, хотя бы смутно напоминающего этот прибор. Его не обсуждали в новостях, никому не пришло в голову нарисовать его эскиз в рабочем блокноте, никто не упомянул его даже в дневниковых записях.
Короче говоря, это была тайна глобального — вероятно, Имперского — значения.
Александр ощутил теплый прилив интереса, всплеск энергии, подобный флуктуациям в курсах семи собственных валют планеты при открытии рынков ценных бумаг. Он знал — пусть только из миллионов романов, пьес и игр, питавших его ощущение драматизма: когда правители хранят тайны, они обречены.
И вот Александр приступил к более тщательному анализу скудных данных, которые он успел выкачать из «поверенного» в те краткие мгновения, когда захватил власть над этим устройством. Оно явно было предназначено для управления телом Императрицы — странный аксессуар одной из бессмертных мертвых. Ее здоровье должно было быть извечно совершенным. Для Александра записи из памяти «поверенного» представляли собой сплошной шум. По всей вероятности, все исходные данные были внесены в одноразовый «блокнот». Этот «блокнот» должен существовать где–то на Легисе — где–то вне планетарных сетей. Гигантский разум запомнил те несколько секунд, которые он провел внутри «поверенного», прежде чем устройство само себя уничтожило во избежание захвата. Один миг Александр смотрел на мир «глазами» этой машины.
Итак, начав от этой хрупкой ниточки, он принялся не воссоздавать таинственное устройство, а, скорее, деконструировать его в попытке определить предназначение.
Вероятно, Александру предстояло поучаствовать в захвате еще одного заложника — здесь, на Легисе–XV. Нужен был новый рычаг, с помощью которого можно было попытаться свергнуть Империю, заклятого врага всего риксского.
Посвященная
Тело чернело и поблескивало на анатомическом столе. Только по расположению конечностей, туловища и головы можно было догадаться, что оно принадлежало человеку. Виран Фарре отступила. Обугленный труп пугал ее — ей казалось, что погибшая может дернуться, произвести какое–то движение и тем самым укорить тех, кто не смог ее уберечь. На других столах лежали трупы еще троих людей и одной женщины–рикса. Эти пятеро погибли в зале Совета.
Посвященная Фарре и адепт Тревим затребовали официальное разрешение на доступ к этим телам — на тот случай, если какое–то из них окажется годным для воскрешения. Но ни о какой реанимации и речи не шло. Чудо симбианта здесь совершиться не могло. Эти люди были разрушены. Истинная цель аппаратчиков состояла в том, чтобы произвести вскрытие трупа Императрицы и убедиться в том, что все свидетельства Тайны Императора ликвидированы.
У Фарре неприятно засосало под ложечкой. Там образовалась пустота, заполненная только жутким трепетом — страхом, какой ощущаешь при неожиданном падении с большой высоты. Фарре не раз занималась пересадкой симбианта и мертвые тела видела часто. Но из–за столь осязаемой близости к Тайне Императора Фарре ощущала что–то вроде протеста, какой–то странной войны со всем, чему она была обучена, к чему была подготовлена как посвященная. Ей хотелось заслониться от вида изуродованного тела Императрицы, выбежать из комнаты, приказать, чтобы здание сожгли дотла. Но адепт Тревим велела Фарре успокоиться и взять себя в руки. Здесь необходимы были медицинские познания посвященной. А Фарре была воспитана в послушании старшим.
— Какой из этих резаков вам подать, Фарре?
Фарре сделала глубокий вдох и заставила себя окинуть взглядом огромный набор моноволоконных скальпелей, вибропил и лазерных резаков, разложенных на патолого–анатомическом столике. Инструменты были рассортированы по виду и размеру. Самые дальние лежали на верхней полочке ступенчатого столика и были похожи на судейскую коллегию. Все вместе они напоминали удаленные зубы какого–то древнего ископаемого хищника, сгруппированные по форме и функции: клыки, резцы, коренные моляры.
— Я бы предпочла не пользоваться лазерными резаками, адепт. И моноволоконными инструментами мы с вами не слишком хорошо владеем.
«Поверенный» был изготовлен из нервной ткани, его извлечение следовало провести деликатно. Нужно было вскрыть тело наименее разрушительным способом.
— Тогда — вибропилу? — предложила Тревим.
— Да, — с трудом выговорила Фарре.
Она выбрала маленькую вибропилу, установила режим самой тонкой и короткой резки — именно такие параметры, какие были нужны для вскрытия грудной клетки. Фарре передала пилу адепту и поморщилась, увидев, как неуклюже, неловко воскрешенная взяла инструмент. На самом деле, конечно, право вскрытия тела Императрицы должно было быть предоставлено Фарре, которая до поступления на службу к Императору работала врачом. Но правительственная «обработка» была слишком сильна и глубока. Она могла только ассистировать. Если бы она сделала хотя бы малейший надрез на трупе, содержавшем Тайну, внутренние мониторы Фарре ответили бы на это реакцией, опасной для нее самой.
Вибропила в руках Тревим зажужжала, будто комар над ухом. Видимо, даже адепту, которая была уже пятьдесят лет как мертва, этот звук был неприятен. Она прижала пилу к почерневшему трупу. Следовало признать, что работала адепт хорошо: пила рассекала обугленную плоть, будто бритва воду.
От трупа в воздух поднялась дымка — тончайшая серая взвесь. Фарре поежилась и взяла медицинскую маску. Эта дымка напоминала пепел от погасшего костра — да, собственно, в химическом отношении это и был самый настоящий пепел, углерод, дистиллированный огнем, вот только его источником было не дерево, а человеческая плоть. Фарре старательно прикрыла рот респиратором, пытаясь не думать о мельчайших частичках тела Императрицы, которые застрянут между волокнами маски и уже сейчас оседают на коже.
Адепт закончила надрез. Работу она исполнила, пожалуй, даже слишком тщательно. Вибропила рассекла соединительную ткань, и стоило Тревим слегка потянуть, как грудная клетка погибшей Императрицы легко приподнялась. Фарре осторожно наклонилась, пытаясь преодолеть гневные протесты «обработки». Вскрытая грудная клетка казалась почти абстрактной, как пластиковый муляж на занятиях в медицинском институте. Жуткий разряд тепла от риксского бластера сплавил кости и мышцы в темную сухую массу.
— Теперь — нервный локатор?
Фарре покачала головой.
— Ими пользуются только тогда, когда оперируют живых. Или тех, кто умер только что. Вам потребуется набор нанодатчиков для поиска нервной ткани и дистанционный вьюер, а также подвижный зонд. — Она снова сделала глубокий вдох. — Позвольте, я вам покажу.
Адепт отошла в сторону. Посвященная Фарре рассыпала микроскопические датчики по грудной полости. Немного подождав, пока датчики сами распространились по обугленным тканям, Фарре аккуратно ввела в темную спекшуюся массу тонкий зонд и стала с замиранием сердца следить за его показаниями на маленьком экране. Ей хотелось убедиться в том, что она не повредила деликатные волокна структуры «поверенного». Ловкие «пальчики» зонда, тоненькие, как проволочка для рояльных струн, начали разрыхлять мышцы, снимать слои плоти с трупа Императрицы.
Только тогда, когда Фарре с помощью зонда одолела первые несколько сантиметров, она поняла, что делает. Ее замутило.
— Адепт… — с трудом шевеля губами, выговорила она.
Тревим осторожно взяла из пальцев Фарре инструмент. Та, пошатываясь, отошла от аутопсического стола.
— Все хорошо, посвященная, — услышала она голос Тревим. — Пожалуй, я поняла, как он работает. Благодарю вас.
У Фарре подкосились ноги, и она тяжело опустилась на пол. Перед глазами у нее упорно стояла одна и та же картина: сестра Императора, Анастасия, Первопричина симбианта, лежала на столе, раскроенная, будто зажаренная на вертеле свинья.
Уязвимая. Раненая. Тайну можно увидеть!
И она, Виран Фарре, участвовала в этом. Желудок у посвященной свело спазмом, ее рот наполнился жгучей желчью. Этот ужасный привкус заставил ее забыть обо всем. Фарре сильно вырвало. Адепт Тревим тем временем продолжала извлекать «поверенного» из тела погибшей Императрицы.
Капитан
Лаурент Зай убрал одноразовый пульт в карман. Пока он даже запрограммирован не был — Зай вовсе не желал убить себя случайно. Он просто хотел показать старшему помощнику Хоббс, как именно собирается совершить самоубийство. Как воин, он был всегда готов к какой угодно заварушке, но ему была нестерпима мысль о неуклюжей передаче командования, происходящей в панике, впопыхах.
Шагая вместе с Хоббс к командному отсеку, Зай ощущал странное спокойствие. Волнение и тревога, владевшие им все то время, пока решалась судьба заложников, отступили. Теперь он понимал, что в последние два года любовь поставила под вопрос его отвагу. И вот обреченность и безнадежность вернули ему храбрость — в полном порядке и в рабочем состоянии.
Заю вдруг показалось странным: зачем на «Рыси» два мостика. Боевой корабль принадлежал к новому классу и не был похож; ни на один из фрегатов «Ациноникс». Некоторые из концепций дизайна этого звездолета казались Заю несколько странными. Помимо боевого капитанского мостика на корабле был еще и командный — как будто в один прекрасный день на фрегат мог прибыть адмирал и стал бы отсюда командовать флотом. Этот, второй мостик на «Рыси» вошло в обыкновение использовать как хорошо оборудованный конференц–зал.
Когда Зай и Хоббс вошли, все собравшиеся офицеры встали по стойке «смирно». Уже был подготовлен плоский экран, длинный стол разложен, все стулья развернуты к экрану. Офицеры смотрели на Зая с взволнованной решимостью — так, словно задумали учинить бунт.
Или вступили в заговор с целью спасения жизни своего капитана.
— Вольно, — распорядился Зай и сел в кресло командира корабля. — Докладывайте, старший помощник, — сказал он, обратившись к Хоббс.
Хоббс нервно глянула на дискету–ключ, которую сжимала в руке все то время, пока они с капитаном разговаривали в наблюдательном блистере. Ей на какое–то мгновение показалось, что эта штуковина не годится для осуществления задуманного. Но вот она с суровым выражением лица вставила дискету в щель дисковода.
Началась загрузка. Зай чувствовал вибрацию оборудования ладонью, лежавшей на крышке стола. Он заметил, как сменилось освещение. Погас верхний свет. Миллиарды крошечных элементов, из которых была составлена стена–экран, подготовились к работе. Еще Зай заметил, что его офицеры немного расслабились, как всегда расслабляются люди, готовясь к просмотру заранее подготовленных материалов, каким бы неприятным ни было положение дел. Зай смотрел на смерть — и детали открывались перед ним в своей ужасающей ясности. Но эта ясность была подобна усиленному вторичному зрению — все виделось необычайно резко, но вместе с тем казалось невероятно далеким. Суть этих мизерных подробностей была утрачена, вкупе с его будущим. Его богатейший опыт вдруг потерял всякую силу, будто обесценившаяся за ночь валюта.
На экране возникло зернистое изображение — черно–белое. При передаче узкополосного сигнала с маленькой нашлемной камеры на орбиту все цвета терялись. Картинка выглядела вытянутой — вот так, словно ириска, растягивалось изображение с камеры кругового обзора. Потребовалось несколько секунд, чтобы зрение Зая освоилось с непривычным ракурсом. Наверное, подобно этому зрители в театре привыкали к английскому языку, относящемуся к временам до Рассеяния, на показе старинной пьесы.
Но вот наконец фигуры и поверхности распределились, рассортировались, и Зай рассмотрел боевика–рикса, забрызганного кровавой взвесью адмирала и пошатывающегося доктора Вехера, а также — тело Императрицы Анастасии Висты Каман. Все они почти не шевелились, их движения пыли до жути замедленными. Крупная зернистость изображения подчеркивала весь ужас этой сцены, придавала ей особую, страшную эстетичность.
— Время — 67:21:34, — сообщила Хоббс. Ее воздушная «мышь» парила напротив того участка экрана, который демонстрировал время. — Ровно за пятнадцать секунд до первого включения силового поля капралом Лао.
«Мышь» запорхала по экрану, Хоббс перечислила всех участников происходящего.
— Обратите внимание на то, что у Императрицы не отмечается ранений, видимых невооруженным глазом. На ее одежде и коже, как и на одежде и коже адмирала, заметны мельчайшие капельки крови, но они распределены равномерно. По всей вероятности, кровь принадлежит боевикам–риксам, обстрелянным с орбиты разрывными электромагнитными пулями.
Среагировав на эти слова, «мышь» переместилась — словно бы унюхала проникающую рану рикса. Зай вынужден был признать, что все говорило о прямом смертельном попадании. При таком ранении можно было кишки с пола ведрами собирать. И как же, спрашивается, она могла выжить?
— Теперь я перейду к тому моменту, когда при включении силового поля связь прервалась.
Фигуры задвигались. Вехер захромал, Лао произнесла: «Сюда, сэр», взяла врача за руку и подтащила к Императрице. Затем капрал извлекла из ранца генератор силового поля, ее пальцы прикоснулись к клавишам на пульте. После этого экран почернел.
— Теперь, — сказала Хоббс, — сосредоточимся на некоторых деталях. Сначала — Императрица.
Все, что произошло за пятнадцать секунд, заново было проиграно на экране, при этом изображение Императрицы подверглось увеличению. Она непрерывно и очень сильно дрожала — состояние походило на судорожный припадок. Адмирал обнял и держал Дитя–императрицу, как живого ребенка, который бился и метался в кроватке из–за того, что ему приснился страшный сон.
— Дитя–императрица явно жива. Вероятно, у нее какой–то сильный стресс. Возможно, она ранена. Но жива. Теперь взглянем на рикса.
Вся сцена была проиграна еще раз. Зай почувствовал, что с каждым разом происходящее становится все ближе, все понятнее. Рикс лежала на полу совершенно неподвижно.
— Она мертва, — вырвалось у первого пилота Марадонны.
— Или притворяется мертвой, — отозвался капитан Зай.
— Возможно, сэр, — проговорила Хоббс. — Физиология риксов неисповедима. То есть они, к примеру, не делают периодических вдохов, а постоянно фильтруют воздух. И сердца у них скорее вертятся, чем бьются.
— Итак, обычно они всегда внешне неподвижны, с каким бы разрешением мы их ни рассматривали.
— Да, сэр. Но позвольте мне перейти к записи, произведенной в то время, когда ситуация была уже под нашим контролем и капрал Лао отключила силовое поле. Эти кадры засняты камерой шлема доктора Вехера.
На экране появилась новая картинка. Вехер стоял на коленях около Императрицы. «Мышь» передвинулась и указала на рикса; за истекшее время та явно не изменила своего положения на полу. Хоббс оставила этот факт без комментариев.
— Обратите внимание на ультразвуковое полотно, которым обернута Императрица, — продолжала Хоббс. — Сейчас мы увеличим изображение, и вы увидите, как бьется ее сердце.
На пять секунд изображение увеличилось, потом снова включилось статическое силовое поле, и связь пропала. Но биение сердца было отчетливо видно. В эти мгновения Императрица явно еще жила.
«Проклятье, — подумал Зай. — Мы были так близки к успеху».
— Почему у нас нет данных от ультразвукового полотна? — спросил он. — Разве оно не должно быть автоматически соединено с медицинским искусственным интеллектом «Рыси»?
— Увы, по протоколу безопасности для соединения требуется более пяти секунд, сэр. В компьютерной сети «Рыси» установлено несколько последовательных антивирусных барьеров — на тот случай, если вирусы будут иметь конфигурацию срочных медицинских данных.
Заю стало интересно, какой умник некогда сочинил такую программу. Больше всего это походило на тунгайский саботаж.
— Теперь снова взглянем на место происшествия глазами капрала Лао, — продолжала Хоббс. — Тут возникает новый персонаж. Посвященный Баррис в десантном бронекостюме. Его костюм был подвергнут отключению по приказу капитана. Баррис только что убил нашего десантника, выстрелив из своего мультигана.
Баррис неподвижно лежал у самой границы силового поля. Изображение увеличилось. Лао втащила посвященного внутрь спасительного круга.
— Лао хочет помочь пострадавшему товарищу, — сухо проговорила Хоббс.
Баррис перевернулся. На лицо посвященного было страшно смотреть — так его изуродовало во время полета в поврежденной капсуле.
«Здесь… Рикс», — проговорили губы Барриса.
Рука Лао снова потянулась к клавишам пульта генератора. Экран потемнел.
— В это время во дворце ни одного рикса уже не было, — твердо проговорила Хоббс. — И Баррис никакого рикса не видел. Почему–то он солгал.
Зай покачал головой.
— Он только что вступил в перестрелку с другим десантником, которого, возможно, принял за рикса. Посвященный Баррис не лгал. Просто он непроходимо туп.
— А не могли бы мы просмотреть видеозаписи, сделанные камерой шлема Барриса? — спросил кто–то из офицеров. — В те мгновения, когда он убил десантника?
— Боюсь, что во время полета передатчик шлема пострадал. Но мы можем взглянуть на этот эпизод с противоположной стороны.
На экране возникла новая сцена. Сопроводительный текст указал на то, что данные кадры засняты камерой шлема рядового Эрнесто. Он стоял на коленях перед самыми дверями в зал Совета, спиной к ним. Вдалеке, за плечом рядового, в глубине зала, виднелась черная полусфера силового поля.
Посвященный Баррис, которого легко было узнать по разбитому шлему, появился в поле зрения Эрнесто. Эрнесто помахал ему рукой, но Баррис поднял и нацелил на него мультиган.
Оружие посвященного выстрелило, поле зрения Эрнесто завертелось — он был сбит и повален на пол градом мелких пуль. Обстрел продолжался. Все повреждения бронекостюма и ранения рядового скрупулезно регистрировались и были представлены в виде маленьких значков у нижней границы экрана. За секунду до того, как Эрнесто уже должен был умереть, бронекостюм утратил способность передавать сигнал. Изображение на экране замерло.
— Не сказал бы, что все это сильно смахивает на военный психоз, — прокомментировал увиденное Марадонна.
— Баррису наверняка пришлось обойти предупреждение системы, препятствующее стрельбе по своим, — добавил сержант–десантник.
«Интересно, — подумал Зай, — они, случайно, не записали эти комментарии заранее?» И вообще, какие предположения появились у его подчиненных? Они решили, что посвященный нарочно убил Эрнесто? Или Императрицу, если на то пошло?
Это было немыслимо. Аппаратчики связаны по рукам и ногам ограничениями покруче какой–то там системы предупреждения стрельбы по своим. Их годами подвергали мучительной обработке, так накручивали мозги, что эти люди вообще забывали о себе и о чем–либо, кроме верности Императору. На некоторых «серых» планетах их отбирали при рождении на генетической основе, по особой чувствительности к промыванию мозгов. Нет, посвященные были вне подозрений.
— Почему не предположить, что у Барриса развился психоз? — возразил Зай. — Во время полета в капсуле он получил сильнейшую травму головы. Очень может быть, что в любом бронекостюме ему мерещился рикс.
— Именно так, сэр, — согласилась Хоббс. — «Здесь… Рикс…» Его последние слова.
Экран разделился на три части. В первых двух рамках боевик–рикс лежала в одном и том же, успевшем запомниться, положении и выглядела столь же мертвой. Но в последней, третьей рамке ее тело представляло собой обуглившийся остов. Даже мраморный пол под нею почернел после выстрела из бластера, который убил всех находящихся под колпаком силового поля. Теперь, по трем кадрам, было совершенно ясно: положение тела рикса не изменилось. Да, ее, вероятно, подбросило ударной волной, но ничто не говорило о том, что она вдруг вскочила, ожила, подняла оружие. Риксский бластер валялся поперек ее левой лодыжки — гораздо ближе к рукам Барриса, чем к рукам рикса.
— А где оружие посвященного? — спросил кто–то.
Ответ Хоббс не заставил себя ждать. Зай снова раздраженно подумал о том, что офицеры сговорились и все вопросы и ответы продумали заранее. На экране снова появились последние кадры, заснятые камерой шлема Лао. Вот она втащила тело Барриса внутрь окружности силового поля. Его мультиган остался снаружи. Он выронил оружие, когда по приказу с «Рыси» отключились сервомоторы его костюма.
Собравшиеся офицеры загомонили.
— У него не было оружия, — сказала Хоббс. — А вот риксский бластер находился внутри…
— Хоббс! — резко проговорил капитан Зай.
Его голос прозвучал так гневно, что на командном мостике сразу стало тихо. Офицеры замерли и стали так же неподвижны, как фигуры на кадре, заснятом камерой шлема Лао.
— Благодарю вас за этот брифинг, — сказал Зай. — Старший офицер, прошу вас зайти в мой наблюдательный блистер. Немедленно.
Он встал, развернулся на каблуках и быстро вышел из отсека. Офицеры проводили его ошеломленными взглядами. Зай шагал так стремительно, что Хоббс не сразу догнала его в коридоре.
До самого прозрачного блистера, повисшего над бездонной пучиной космоса, капитан и старший помощник шли молча.
Боевик
Сердце боевика–рикса — если можно это назвать сердцем — скорее напоминало турбину, чем насос. В груди у нее вращались два удлиненных винта: один венозный, второй артериальный — и гоняли жизненную жидкость по ее телу с нечеловечески высокой скоростью и при этом невероятно равномерно. Жидкость разносила по телу кислород и питательные вещества, но не являлась, в строгом смысле, кровью. Она служила и тем целям, которые выполняет лимфа, и разносила по организму наноустройства от тысяч лимфатических узлов, расположенных вдоль артерий. Вещество, протекавшее по сосудам рикса, однако, не имело никакого отношения к иммунной системе. Оно не содержало белых кровяных клеток — лейкоцитов. Их функции уже много веков назад были переданы целой популяции органов, рассеянных по всему организму и размерами не превышающих рисового зернышка. Выработка же самих этих органов осуществлялась небольшими машинами, спрятанными в костном мозге, а костный мозг лежал внутри прочных, как авиационная сталь, но при этом легких, как у птицы, костей.
Между тем в жизненной жидкости содержалось довольно много железа, и она окрашивалась в красный цвет, окисляясь на воздухе, — то есть, когда проливалась. Вот как раз этого и старалась избежать рикс в данный момент — потери жизненной жидкости.
Она забилась в пространство, более тесное, чем обычный спальный мешок. Обычно тут хранили робота–уборщика. Рикс быстро и ловко разобрала предыдущего «жильца» этой ниши на части. Она очень надеялась на то, что разбросанные по полу детали не подскажут преследователям, где именно она укрылась. Затем она втиснулась в нишу, сложив руки и ноги под острыми углами, отчего стала похожей на игрушку–оригами. Судя по сообщениям, которые все время отправлял риксу Александр — невидимый и вездесущий доброжелатель, — местная полиция разыскивала ее с помощью звуковых «сачков». Эти приспособления были сконструированы для выявления беглых преступников, а сам поиск осуществлялся на основе равномерного, неостановимого, красноречивого ритма человечества — сердцебиения.
Видимо, никто не подсказал местным умникам, что у нее, боевика–рикса, сердцебиения нет.
Крошечная турбинка урчала у нее в груди. Она издавала инфразвуковое шипение, лишенное ритма и вибрации. Нервные операторы поисковых установок в туфлях на мягких подошвах проходили мимо убежища рикса, но ее не замечали.
Боевик–рикс, иначе — х_рд, в конце концов нашла приют в здании, которое на местном языке именовалось «библиотекой». Это учреждение служило пунктом распределения нужных данных, той информации, которую нельзя было потребить из общественной инфоструктуры. Корпоративные секреты, технические патенты, личные медицинские записи, кое–какие эротические стихи и изображения, которые можно получить лишь за определенную плату, — все это было сосредоточено здесь и доступно только тем, кто имел особые — настоящие, а не виртуальные ключи, тотемы владельцев информации. Александр привел х_рд сюда, помог пробиться по многолюдному городу, кишевшему полицейскими и милиционерами, где попадались и имперские десантники, — и все они искали ее. Путь до библиотеки составил километров сто, не меньше, и все это время Александр заботливо вел х_рд вперед, оберегал ее от всех опасностей. Он был могущественным союзником, а даже один–единственный боевик–рикс мог стать смертельно опасным для врагов. Местные силы правопорядка устроили из погони настоящий спектакль: эвакуировали жителей из домов, устраивали «зачистки», время от времени постреливали. Но их куда как больше интересовало самосохранение, нежели слава. А имперских десантников на весь город было менее сотни.
Рикс отсиживалась в библиотеке с нечеловеческим терпением. Семь часов она пролежала, свернувшись в клубок, в тесном шкафчике.
Здесь, в темноте и одиночестве, она испытывала странные ощущения. Всю жизнь х_рд провела в тесном кругу своих сестер, никогда не отлучаясь из группы сиблингов дольше, чем на несколько минут. Все пятнадцать прибывших на Легис–XV боевиков воспитывались вместе, вместе прошли курс тренировок и стали совершенными солдатами, и умереть, по идее, должны были вместе. Рикс не тосковала — это чувство ей, представительнице касты воинов, оставалось неведомо, но все же она по–своему оплакивала погибших сестер. Она одна уцелела во время этой самоубийственной операции и оказалась в сущем аду — металась по враждебной планете, как бродячий призрак незахороненного трупа. Только чувство долга перед новорожденным Александром удерживало ее от того, чтобы пойти в отчаянную, блестящую и отважную контратаку против превосходящих сил врагов и поскорее соединиться с сестрами, разделить их участь.
Наконец погоня ушла. Александр проложил длиннейшую цепочку ложных следов в виде разбитых систем мониторинга транспортных потоков, неожиданно сработавших пожарных сигнализаций, отключенных устройств безопасности. В итоге преследователи х_рд устремились к базе противовоздушной обороны на южной окраине города, а имперские войска принялись ее срочно укреплять. Александр ловко дирижировал обманными маневрами и уводил погоню, а х_рд сохраняла неподвижность. Пусть прихвостни Империи обороняют свою противовоздушную базу. Арсеналы планеты нисколько не интересовали гигантский сетевой разум. Его привлекала информация.
Александр выискивал тайны и секреты.
В металлическую дверцу шкафчика кто–то постучал. Это был отчетливый ритм военного языка риксов. Рикс выбралась из укрытия, мгновенно расправилась и приобрела человеческое обличье — ни дать ни взять, марионетка, которую потянули за ниточки и вытащили из коробки. Она обнаружила перед собой небольшого библиотечного дрона. Александр ни разу не передавал инструкции для рикса в узкочастотном диапазоне — она была несовместима с разумом, зародившимся в Империи. Гигантский сетевой разум управлял действиями боевика при помощи множества аватар — роботов–садовников, терминальных дисплеев, плата за пользование которыми осуществлялась в кредит, транспортной сигнализации, работавшей в режиме двоичных кодов. Дрон развернулся и направился вдоль по коридору библиотеки, все сотрудники которой были эвакуированы. По мере того как дрон набирал скорость, его единственное резиновое колесико начало по–мышиному попискивать. Х_рд, прихрамывая на одну ногу, поспешила следом за дроном. После долгого пребывания в сложенном состоянии в тесном шкафчике то, что у людей мы назвали бы кровообращением, возвращалось к риксу с болезненным покалыванием. Библиотечный дрон двигался вперед чуть быстрее, чем хотелось бы риксу, а писк его колесика был сущей пыткой для ее высокочастотного слуха. Х_рд испытывала что–то вроде искушения дать пинка маленькой машинке, хотя та и была посланником ее божества. Семь часов, проведенные в шкафчике, показались риксу невыносимо долгими — все–таки она, как и прочие ее сородичи, была не до конца лишена эмоций.
Дрон–библиотекарь привел х_рд к лестнице и проворно покатился вниз по витому пандусу. Рикс заковыляла следом за ним. Они спустились на глубокий подземный уровень библиотеки — помещение с низкими потолками и узкими коридорами, вдоль стен которых штабелями лежали блоки с записанными данными. Тусклое красноватое освещение вполне устраивало фоточувствительные «глаза» дрона. За время долгого спуска по лестнице онемение в ноге у рикс прошло, и теперь она быстро и смело шла следом за попискивающим дроном. В темном углу полуподвала, куда дрон проник через тяжеленную стальную дверь, и где пахло затхлостью, хотя было очень чисто, дрон остановился и выпустил щуп со штекером на конце. Этим щупом он деликатно постучал по герметичной дверце стального сейфа, снабженной значками фракталов безопасности и «иконкой», обозначавшей медицинские данные. Х_рд неплохо разбиралась в имперской военной иконографии.
Х_рд подняла бластер и вывела его в режим лазерной резки. Раскаленным добела лучом она прошлась вдоль плотного плетения фрактала безопасности, спалив тем самым и провода контура, и металл.
Библиотечная система безопасности заметила это проникновение и разразилась вихрем сообщений в местную полицию, в Политический Аппарат, в летний и зимний дома главного библиотекаря. Все эти сообщения были перехвачены Александром. Он ответил на них официальными кодами процедуры сохранения. Эта часть библиотеки была предназначена для секретной документации уровня Политического Аппарата, но даже самая надежная система безопасности оказалась бессильна перед инфоструктурой всей планеты, попавшей в руки врагов. Александр на самом деле не был врагом — просто–напросто нежелательным аспектом личности. Из–за него, как при аутоиммунном заболевании, все защитные механизмы инфометрического организма ополчились против самих себя.
Как только система безопасности перестала возмущаться, дрон–библиотекарь стал терпеливо наблюдать за работой х_рд. Мало–помалу на полу возле сейфа образовалась аккуратная стопка листов металла. Около противопожарных датчиков на потолке клубился дымок. Дрон сунул свой щуп внутрь сейфа и начал поочередно прикасаться к одному блоку за другим в поисках едва уловимого запаха тех данных, что были ему нужны. Дрон искал секретную документацию по «поверенному» Императрицы, ключ, с помощью которого можно было бы расшифровать последние прижизненные записи.
По тоненькому стволу щупа дрона–библиотекаря потекли данные, и Александр улыбнулся, радуясь притоку новой информации. Здесь, на Легисе–XV, Александр был повелителем, он был воплощением данных. Какую бы тайну он ни вздумал найти, рано или поздно он этого добьется.
Очень скоро в его руках должно было появиться еще одно оружие.
Сенатор
— Значит, я был прав.
Эти слова Роджер Найлз произнес уже раз пять за последний час. Говоря это, он обреченно смотрел в одну точку, как человек, напророчивший неожиданную смерть друга. Наверное, он повторял и повторял эту фразу, чтобы бороться с то и дело подступавшими приливами неверия.
— Ты как будто удивлен, — сказала Оксам.
— Я надеялся, что ошибаюсь.
Они сидели в логове Найлза, самом надежном и безопасном из кабинетов сенаторского офиса Оксам. Острые башни компьютерного оборудования краснели в лучах закатного солнца — словно город насекомых, выкупанный в крови. Найлз наполовину погрузился в поток данных, пытаясь определить, кто еще станет членами военного совета. Оксам ожидала сведений о тех, с кем ей придется работать в совете, и о вопросах, которые предстоит обсуждать.
— Один — из партии лакеев, — сообщил Найлз. — Вряд ли это окажется беззубый старик Хиггс. Император выберет такого, кто ему в эти дни по–настоящему верен.
— Это будет Ратц имПар Хендерс.
— Почему ты так думаешь? Он избран на первый срок.
— Так же, как и я. Новая сила лоялистов.
— Да он на своем–то месте сидит не слишком надежно.
— Я предчувствую, что это будет он, Роджер.
Найлз нахмурился, но Оксам заметила, как запорхали по клавиатуре его пальцы. Ее верный товарищ сменил направление поиска.
Сенатор плыла в собственном, синестезическом облаке данных. Она обшаривала каналы сплетен Форума, открытые заседания, выпуски новостей, системы голосования. Она хотела узнать, остались ли какие–то следы в политическом организме от ее предложенного и поспешно отозванного пакета законопроектов. Кто–то из тех, кто составлял бесчисленные орды аналитиков СМИ, «выгребателей мусора», пиарщиков, — кто–то из них наверняка должен был поинтересоваться, что означал этот странный ход. Кто–то, проявив интерес и обладая достаточным опытом, мог расшифровать содержание законопроектов, понять суть предложенных налоговых и ленных мер и законов. Это было только делом времени.
Конечно, через несколько дней — а может, и часов — новость о диверсии риксов должна была стать известна всем. Если повезет, то пертурбации в системе властных полномочий, паническая переориентация рынков и ресурсов, бешеные потоки военных новостей смоют все следы злосчастных законопроектов. Тогда у Оксам не было бы причин для беспокойства. Одно дело — слегка уколоть Императора в мирное время, другое — в тот момент, когда Империи грозила опасность, и уж совсем особое — если ты член военного совета. И главное: молодая сенаторша очень не хотела, чтобы все выглядело так, словно она купила себе место в совете, отозвав свои законопроекты.
Ей самой, по крайней мере, так не казалось.
— И еще кто–то — с Чумной Оси, — объявил Найлз.
— Это еще почему, объясни, ради всего святого?
— А я предчувствую, — чуть ехидно отозвался он.
Оксам улыбнулась. Они тридцать лет работали вместе, а Роджер по сей день терпеть не мог, когда она ссылалась на свои эмпатические способности. Тем самым она, видите ли, оскорбляла его ощущение политики как дела житейского, людского. Найлз до сих пор считал проявления действия синестезических имплантатов в чем–то… сверхчеловеческими.
Но Чумная Ось? Наверное, Найлз пошутил. Империя Воскрешенных была поделена между живыми и мертвыми, а Чумная Ось служила чем–то вроде сумеречной зоны. Тамошние жители были переносчиками древних болезней, ходячими депозитариями старинных врожденных дефектов. В те времена, когда тысячу лет назад люди начали управлять собственной генетической судьбой, в итоге было избрано очень немногое число признаков, и большой массив информации оказался утерян. Слишком поздно евгенисты осознали, что в «нежелательных» признаках таились определенные преимущества: серповидные клетки передавали иммунитет к латентным заболеваниям, аутизм был напрямую связан с гениальностью, а некоторые формы рака за счет не до конца понятого механизма способствовали стабилизации крупных человеческих популяций. Чумная Ось, средоточие напичканных микробами людей, подверженных любым капризам эволюции, была нужна для сохранения ограниченной изменчивости населения, в избытке пользующегося услугами генной инженерии.
Но чтобы эти люди были представлены в военном совете?! О да, Оксам и сама, строго говоря, не могла похвастаться совершенным здоровьем, если вспомнить о ее безумии, но при мысли о прокаженных ей стало зябко.
Сенатор опять принялась рассматривать список, который они с Найлзом составили. По традиции в военный совет должно было входить девять членов, включая Императора. Главным приоритетом при формировании этого органа являлось равновесие сил: для того, чтобы Сенат мог делегировать военному совету реальную власть в условиях войны, здесь должны были быть представлены все партии. Главные властные блоки в Империи отличались более или менее ясно обозначенной консолидацией, однако существовали мелкие «кирпичики», которые предстояло втиснуть на свободные места за столом Совета. Тут вариантов было — как в покере. И течение войны зависело от того, как лягут карты, каким образом Император заполнит эти места за столом.
От этих размышлений Нару Оксам отвлек мелодичный звук. Она уловила его вторичным слухом. Сигнал был настолько силен, что перекрыл все остальные каналы информации. Низкий, непрерывный, устрашающий сигнал самой басовой трубы органа. К тембровой окраске этого звука примешивались и звуки иных частот: еле различимое дыхание далекого океана, шелест птичьих крыльев, разрозненные писклявые звуки настраивающегося оркестра. Звук был властным, безошибочно различимым.
— Созывают заседание совета, — проговорила Нара Оксам.
Она воочию увидела, как Найлз один за другим сбросил слои вторичного зрения. Его внимание переключилось на «здесь и сейчас», и он стал похож на некоего обитателя подземных глубин, выбравшегося на поверхность, где светило доселе неведомое ему солнце.
Итак, сбросив сотканную из данных вуаль, Найлз подслеповато уставился на Оксам. За пару мгновений взгляд его стал сосредоточенным и в нем отразился удивительный, могучий ум этого человека. Он осторожно осведомился:
— Нара, ты помнишь о толпах?
Он имел в виду толпы людей на Вастхолде во время первых избирательных кампаний Оксам — в ту пору, когда она наконец избавилась от страха безумия.
— Конечно, Роджер. Помню.
В отличие от большей части Империи, политика на Вастхолде никогда не становилась заложницей средств массовой информации. Здесь она скорее была подобна представлениям уличных театров. Важные вопросы дискутировались лицом к лицу в многонаселенных городах, на уличных манифестациях, где население одного дома спорило с другим, на подпольных собраниях, на сборищах у костров в парках. Импровизированные дебаты, демонстрации, открытые стычки были в порядке вещей. Для того чтобы избавиться от застарелого страха перед большими скоплениями людей, Оксам в свое время дала согласие произнести свою предвыборную речь на политическом диспуте. Однако за счет усилия воли она лишь отчасти сумела подавить в тот день свою эмпатическую чувствительность, сознательно решившись на встречу с теми демонами, которые так мучили ее в детстве. Поначалу вихри психики, исходящие от толпы, приняли знакомые очертания, уподобились огромному зверю, воплощению «эго» и противоречий, голодной буре, жаждавшей поглотить ее, сделать ее частью бушующего смерча страстей. Но к тому времени Оксам уже стала взрослой, ее собственное «эго» успело закалиться за защитным барьером лекарства, снижавшего уровень эмпатии. Ее голос был усилен, изображение увеличено, и она усмирила демонов страха, она оседлала толпу, будто дикую лошадь, она смогла управлять эмоциями множества людей своими словами, жестами, даже ритмом своего дыхания. В тот день она узнала, что по другую сторону страха лежит… власть. Найлз кивнул — он все понял по ее глазам.
— Теперь мы очень далеко от них, от тех толп. Здесь столько притворства, что легко забыть о реальном мире, который ты призвана представлять.
— Я не забыла, Роджер. Но помни: я не бодрствовала столько, сколько ты. Для меня прошло не десять лет, а всего два года.
Он потрепал рукой свои седые волосы и улыбнулся.
— Тогда постарайся не забывать вот о чем, — сказал он. — Твои изысканные законопроектики теперь будут выглядеть проявлениями войны. Любое принятое тобой решение будет означать насилие и гибель людей.
— Конечно, Роджер. Ты должен понять: граница с риксами не так уж далеко. Для меня — нет.
Роджер нахмурился. Она никому, даже Найлзу, не рассказывала о своем романе с Лаурентом Заем. Все казалось таким кратким, таким внезапным. А для Найлза это случилось более десяти лет назад.
— Один человек, который мне очень дорог, — там, Найлз. На передовой. И когда речь будет идти о жизни далеких, абстрактных людей, я буду вспоминать о нем.
Роджер Найлз прищурился, его высокий лоб от изумления подернулся морщинами. Видимо, могучий разум консультанта пытался понять, кого она имеет в виду. А Оксам порадовалась тому, что ей все еще удавалось хоть что–то сохранить в секрете от главного советника. Так хорошо, что никому ничего не рассказала, и то, что было между ней и Лаурентом, принадлежало только им, им одним.
Сенатор Нара Оксам встала. Призывный звук еще слышался — как отголоски звона гигантского колокола, которые, казалось, не умолкнут никогда. Ей вдруг стало интересно: а не зазвучит ли сигнал громче, если она не откликнется на него.
Взгляд Найлза снова стал отрешенным, советник нырнул в поток данных. Оксам точно знала, что после того, как она уйдет, Найлз будет волноваться из–за сказанного ею напоследок и наверняка обшарит обширные кладовые баз данных, чтобы выяснить, кого же она имела в виду. И в конце концов докопается до истины и поймет, что речь шла о Лауренте Зае.
И вдруг у Оксам мелькнула мысль о том, что к тому времени ее любимый может погибнуть.
— Я уношу все твои тревоги с собой, Роджер. Война очень, очень реальна.
— Спасибо, сенатор. Вастхолд верит в вас.
Древняя ритуальная фраза, которой сенаторов провожали с Вастхолда на пятьдесят лет. Найлз произнес ее так печально, что Оксам не выдержала, обернулась и снова посмотрела на него. Но он уже словно бы снова набросил на себя вуаль, опустился в недра своего виртуального царства и приступил к поиску данных по всей Империи, чтобы найти ответы на вопросы, поставленные… войной. На мгновение он вдруг стал таким маленьким и одиноким, потерялся посреди гор своего оборудования. На его плечи как будто легла тяжесть всей Империи. Оксам остановилась на пороге. Она должна была показать ему… Найлз должен был увидеть тот знак любви, который она хранила.
— Роджер.
Оксам подняла руку с зажатым в пальцах маленьким черным прямоугольником, испещренным желтыми предупреждающими полосками. Это был одноразовый пульт, закодированный для отправки срочного сенаторского послания. На пульте стоял знак личных привилегий Оксам, дававший возможность отправить сообщение по выделенной имперской информационной сети. С одноразовой уникальной кодировкой, предназначенное только для прочтения адресату. Вскрытие, раскодировка карались смертью. Пульт содержал также сведения о ДНК Оксам, профиле ее феромонов и фонограмме голоса.
Найлз взглянул на пультик, и его взгляд прояснился. Оксам ухитрилась привлечь внимание советника.
— Может быть, мне придется воспользоваться этой штукой, когда я буду находиться на заседании военного совета. Она сработает из Алмазного Дворца?
— Да. В правовом отношении Рубикон простирается от Форума до того места, где ты находишься, а вместе с ним — возможность передачи сообщений на нанометровых волнах.
Оксам улыбнулась, порадовавшись этому подарку из области сенаторских привилегий.
— Сколько времени потребуется, чтобы сообщение дошло до Легиса–XV?
При упоминании об этой планете Найлз вздернул брови. Теперь он понял, что ее возлюбленный действительно на передовой.
— Длинное послание?
— Одно слово.
Найлз кивнул.
— По этому выделенному каналу сообщения передаются мгновенно — но только в том случае, если квантовые устройства приемника физически вывезены с Родины…
— Это так, — коротко подтвердила Оксам.
— Значит, он…
— На боевом корабле.
— Ну, тогда о времени молено вообще не говорить. — Найлз помедлил, поискал в выражении глаз Оксам хоть какие–то признаки ее намерений. — Можно спросить, что за сообщение?
— Нет, — ответила она.
Старший помощник
Хоббс нервно вытянулась по стойке «смирно». Зай кодированными жестами отдал несколько команд небольшому персональному компьютеру, размещенному рядом со входом в наблюдательный блистер.
Хоббс неотрывно смотрела во мрак космоса. Привычное головокружение при виде прозрачного пола отступило, сменилось сокрушительным ощущением поражения. Под ложечкой у нее пульсировала мертвенная пустота, во рту появился металлический привкус — словно она держала под языком монетку. Скрупулезнейшее изучение обстоятельств спасательной операции, бессонные часы, посвященные рассматриванию каждого кадра с десятков разных ракурсов, — все ее труды не дали ровным счетом ничего. Она не спасла своего капитана, она только разозлила его.
Казалось, ничто не заставит согнуться этого упрямого ваданца. Никто не убедит его, что провалили спасательную операцию аппаратчики, а не военные. Посвященный отправился с десантниками, невзирая на все возражения капитана, помахав императорской бумажкой, — так почему же капитан Зай не мог поверить в свою невиновность?
Можно было хотя бы представить собранные свидетельства в трибунал. Зай был героем, он принадлежал к числу возвышенных. Он не мог отдать свою жизнь просто так, ради какой–то жестокой и бессмысленной традиции.
Старший помощник Хоббс родилась на одной из утопианских планет, что среди военных было большой редкостью. Привлеченная ритуалами «серых», их традициями и дисциплиной, Хоббс отказалась от гедонистического образа жизни, царствовавшего у нее на родине. Жизнь «серых» была целиком посвящена служению, и из–за этого они казались Хоббс чуть ли не инопланетянами, хотя и ей тоже были чужды недолгие плотские радости. Для Хоббс капитан Лаурент Зай, стоявший рядом с нею здесь, в холодном блистере, такой спокойный и сильный, с лицом, не тронутым пластической хирургией, был воплощением стоицизма «серых».
Но под этой маской стоика Хоббс видела в нем израненную человечность: следы невероятных страданий, пережитых на Дханту, печальное достоинство, отражавшееся в каждом его шаге, сожаление о каждом из потерянных «парней».
И вот теперь понятия Зая о чести требовали, чтобы он покончил с собой. Неожиданно вся религиозная уверенность, все традиции «серых», которые так восхищали Хоббс, стали казаться ей попросту варварскими, приобрели образ грубой сети, в которую по собственной воле угодил ее капитан в своей патетической слепоте. Спокойствие и смирение Зая были еще горше, чем его гнев.
Капитан отвел взгляд от клавиатуры.
— Стойте крепче, — распорядился он.
Пол дрогнул так, словно корабль полетел с ускорением. Хоббс с трудом удержалась на ногах. Вся вселенная словно бы на миг сместилась. Но вот прозрачный пузырь блистера уравновесился, и Хоббс увидела, что произошло. Блистер действительно превратился в пузырь. Теперь он висел в пространстве отдельно от корабля, его удерживали лишь гравитационные генераторы «Рыси» и наполняли только те воздух и тепло, что заключались внутри оболочки. Ощущение притяжения казалось неправильным, хотя генераторы «Рыси» и старались создать некие произвольные «верх» и «низ» внутри этого маленького воздушного шарика.
Головокружение мстительно возвратилось к Кэтри.
— Теперь мы можем говорить свободно, Хоббс. Она медленно кивнула, не решаясь вымолвить хоть слово, чтобы не беспокоить вестибулярный аппарат.
— Похоже, вы не понимаете, что сейчас поставлено на карту, — сказал Зай. — Впервые за шестнадцать столетий член императорской семьи умер. И не из–за несчастного случая, а в результате вражеской диверсии.
— Вражеской диверсии? — осмелилась переспросить Хоббс.
— Да, проклятье. Это все случилось из–за риксов! — прокричал Зай. — Не важно, кто нажал на курок этого бластера, — рикс, притворявшаяся мертвой, или этот сбрендивший после десантировочной травмы имбецил–аппаратчик. Не имеет значения. Императрица мертва. Они победили. Мы проиграли.
Хоббс уставилась на свои ботинки. Ей так хотелось, чтобы под ними появился нормальный пол!
— Очень скоро вам придется принять на себя командование этим кораблем, Хоббс. Вы должны понимать, что с командованием приходит ответственность. Я отдал приказ о начале этой спасательной операции. Я и должен ответить за ее исход, каким бы он ни был.
Хоббс посмотрела в сторону, оценила расстояние, отделявшее блистер от «Рыси». Эту пропасть не могли преодолеть звуковые волны, капитан обо всем позаботился. Она могла говорить свободно.
— Вы возражали против того, чтобы посвященный участвовал в десанте, сэр.
— У него имелось предписание Императора, Хоббс. Мои возражения были бесполезной позой.
— Ваш план спасательной операции был продуман верно, сэр. Император совершил ошибку, выдав этим тупицам предписание.
Зай со свистом вдохнул через стиснутые зубы. Каким бы он ни был осторожным, но таких слов явно не ожидал.
— Это подстрекательство, старший помощник.
— Это — правда, сэр.
Зай сделал два шага к Хоббс. Прежде ваданская сдержанность всегда удерживала его от чего–либо подобного. Он заговорил почти шепотом, старательно подбирая слова:
— Послушайте, Хоббс. Я мертвец. Призрак. Для меня нет такого понятия, как «завтра». И никакая правда меня не спасет. Вы, по–видимому, этого не поняли. И еще вы, кажется, полагаете, что правда защитит вас и всех остальных офицеров «Рыси». Нет. Не защитит.
Хоббс с трудом выдерживала взгляд Зая. Ее щек коснулись несколько капелек слюны, слетевшей с его губ, и обожгли ее, словно кислота. Такие горькие, такие обидные слова… Из–за кормы «Рыси» выглянуло яркое, слепящее солнце. Оболочка блистера была поляризованной, но все же внутри прозрачного пузыря сразу стало заметно жарче. Из–под мышки у Хоббс потекла струйка пота.
— Если еще раз вы устроите что–то наподобие такого брифинга, вы убьете и себя, и всех остальных офицеров. Я не позволю, не допущу этого.
Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком, часто заморгала от неожиданно яркого света. У нее резко закружилась голова. Неужели так быстро кончался кислород?
— Прекратите попытки спасти меня, Хоббс! Это приказ. Вам все ясно?
Ей хотелось, чтобы он замолчал. Ей хотелось вернуться под надежную обшивку корабля. К уверенности и порядку. Подальше от этой жуткой пустоты.
— Да, сэр.
— Благодарю вас, — выдавил он.
Капитан Зай отвернулся и на шаг отступил. Он смотрел на зеленоватый шар Легиса–XV, висящий в черном космическом пространстве. Зай негромко выговорил команду, и Хоббс почувствовала, как «Рысь» потянула к себе блистер.
Все время, пока блистер приближался к фрегату, Хоббс и Зай молчали. Когда люк шлюзовой камеры открылся, капитан знаком позволил Хоббс уйти. Она заметила у него в руке черный прямоугольник дистанционного пульта. Его «клинок ошибки».
— Отправляйтесь на капитанский мостик, старший помощник. Скоро вы там понадобитесь.
Хоббс послушно покинула блистер. В ее легкие хлынул прохладный, свежий воздух. Ей казалось, что она непременно должна оглянуться и бросить последний взгляд на капитана — хотя бы для того, чтобы запомнить его лицо другим: не злым, брызгающим слюной. Но она не сумела обернуться.
Она утерла слезы и побежала.
Боевик
Дрон–библиотекарь передвигался от одного блока к другому, будто глуповатый ребенок, не знающий, какую игрушку выбрать. Он работал старательно и искал некую тайну, упрятанную внутри этих сухих, строгих кирпичиков. Х_рд, выпотрошив стеллаж–сейф, терпеливо сидела рядом и прислушивалась к любому звуку, какой бы ни донесся сверху.
Поначалу она нервничала, оказавшись в библиотечном подвале. Риксы вообще не любили подземных помещений. Она и ее сестры выросли в космосе и в гравитационных шахтах оказывались только во время тренировок или боевых вылетов. На х_рд словно давила вся тяжесть металла и камня. Час назад она, оставив дрона возиться с блоками данных, наведалась на первый этаж и включила сигнализацию, реагирующую на движения, около всех входов и выходов. Но на прилегавших к библиотеке улицах было пусто, ее преследователи явно ушли в другом направлении, двинувшись по какому–то из ложных следов, проложенных Александром. А в этом районе города все еще действовал объявленный милицией режим эвакуации.
Кроме нее и дрона, в библиотеке не было никого.
С трудом верилось в то, что Александр, разум планетарного масштаба, вдохнул жизнь в это грубое маленькое устройство. Единственное колесико дрона позволяло ему ловко передвигаться по ровным проходам между рядами шкафов, но здесь, посреди развороченных обломков сейфа, он явно чувствовал себя не слишком уверенно, его движения стали неловкими. Наверное, так чувствовал бы себя цирковой унициклист, случись ему проехаться по строительной площадке. Х_рд с улыбкой наблюдала за комичным зрелищем. Все–таки лучше компания безмолвного робота, чем одиночество.
Неожиданно дрон словно бы вздрогнул и жадно запустил свой щуп в очередной исследуемый блок. Еще мгновение дрон жутко дрожал, а потом отпустил блок и развернулся. Расшвыряв обломки, он с удвоенной скоростью покатился дальше по узкому проходу.
Х_рд медленно поднялась. Ее тело сморщилось, покрылось мелкой рябью. Включился двухсекундный режим, в течение которого все одиннадцать сотен мышц рикса поочередно растянулись. Спешить было некуда. Дрон не мог от нее убежать. Одним прыжком х_рд оказалась по другую сторону груды металлических обломков — свидетельств ее вандализма — и развернулась на сто восемьдесят градусов. Задав бластеру режим широкого низкоразрядного луча, она направила его дуло на искореженные плиты металла и гору кубиков с данными. В итоге блоки данных получили ровно такую дозу облучения, чтобы все их содержимое стерлось и даже никаких намеков не осталось на то, что здесь мог обнаружить Александр. Противопожарное устройство над головой у х_рд застрекотало, но она успела заблокировать его, прежде чем оттуда вылетела хоть капля пены.
Х_рд круто развернулась и побежала. Буквально в несколько широченных шагов она догнала дрона. Они продолжили путь вместе — парочка странных спутников в покинутой всеми библиотеке. Попискиванию колесика робота вторило еле слышное ультразвуковое шелестение сервомоторов рикса.
Х_рд шла за дроном вверх по пандусам. Они одолели все подземные уровни и выбрались на первый этаж. Дрон со скрипом прокатился вдоль рабочих столов сотрудников библиотеки, проехал в проем в стене, вырезанный точно по его размерам — словно дверка для кошки или собаки. Эта полоса препятствий предназначалась для малютки–дрона, а никак не для амазонки двухметрового роста. Возникшие трудности вызвали у рикса улыбку. Х_рд пригнулась, подпрыгнула и ввинтилась в тесный проем. Они с дроном оказались в смежном кабинете. Дрон притормозил и остановился около неровной стопки пластиковых квадратов, размером приблизительно с человеческую ладонь.
Рикс взяла один из квадратиков. Это был портативный компьютер — редкое материальное средство для хранения и показа информации в мире, где царствовали вездесущие инфоструктуры и вторичное зрение. Риксам приходилось оказываться в боевых условиях на враждебных планетах вне доступа к местным инфоструктурам, так что х_рд знала, как обращаться с этим устройством. В библиотеке такого типа портативные компьютеры предназначались для того, чтобы старшие сотрудники могли выносить из ее стен важную информацию, которую следовало держать подальше оттуда, где она могла стать достоянием общественности. Портативный компьютер должен был быть снабжен интеллектом определенного уровня и паролями, чтобы его содержимое не попало в чужие руки.
Дрон подключился к одному из устройств, и они словно слились в кратком объятии. Еще мгновение… Послышалось тихое жужжание, и маленький экранчик ожил.
Рикс взяла компьютер у дрона. На первой странице оказалась карта планеты, яркими линиями был начертан маршрут. Х_рд пробежалась ловкими пальцами по миниатюрной клавиатуре и обнаружила, что в памяти компьютера — тысячи страниц информации: подробный план того, как ей добраться до следующего места назначения — крупного коммуникационного комплекса связи на полюсе. Этот комплекс открывал доступ ко всей информации, поступавшей на Легис–XV и уходившей с него.
До цели было четыре тысячи километров.
Х_рд вздохнула и с укором посмотрела на маленького дрона.
Каждая рикс из группы близнецов, которые добровольно вызвались участвовать в этом рейде, хорошо осознавала, что данная миссия граничит с самоубийством. Посеять зерно гигантского разума — да, это было достойным великой славы ударом по Империи Воскрешенных, и боевикам сопутствовал успех сверх всех ожиданий. Впервые на имперской планете зародился риксский разум. То, что в результате этой дерзкой акции могла вспыхнуть полномасштабная война, значения не имело. Риксам было все равно — мир или война с теми политическими образованиями, которые оказывались вблизи их военных баз. Риксское существование представляло собой непрекращающийся джихад, непрерывные миссионерские попытки распространения гигантских сетевых разумов.
Но четыре тысячи километров по враждебной территории? В одиночку?
Как правило, самоубийственные задания хотя бы были короткими.
Х_рд быстро пробежала глазами странички на экране. Нашла карту маршрутов поездов на магнитной подвеске. Хотя бы есть возможность не идти пешком. Еще она обнаружила записи из истории болезни одной дамочки из рядов легисской милиции, которая внешне походила на х_рд и обладала опытом, который очень пригодился бы при выполнении этого задания. Рикс поняла: Александр хочет, чтобы она действовала под прикрытием, чтобы она сошла за обычного человека, подданную Империи. Как это было неприятно.
Х_рд зашагала к выходу из библиотеки. Лучше скрыться отсюда сейчас, пока не отменили режим эвакуации.
Попискивание колесика дрона слышалось за спиной у рикса, пока она шла к двери. Через какое–то время маленький библиотекарь обогнал х_рд и поспешно загородил ей дорогу.
Х_рд резко остановилась. Он, что же, решил пойти с ней?!
Однако она тут же догадалась о намерениях дрона. Александр перекачивал через его память тот самый драгоценный секрет, ради которого были предприняты поиски. Очень могло быть так, что где–то внутри дрона остался какой–то осадок, какие–то следы той информации, которую дрон нашел для Александра.
Х_рд установила высокоразрядный режим на регуляторе бластера и навела оружие на дрона. Робот попятился назад. Но нет, это просто–напросто Александр заботился о х_рд, чтобы она не оказалась в зоне действия бластерного разряда. И все–таки этот робот–малютка казался таким жалким и испуганным, балансируя на своем единственном колесике, словно понимал, что сейчас погибнет.
Х_рд вдруг стало не по себе. Ей не хотелось уничтожать дрона. Несколько часов он был ее спутником здесь, в этом чужом мире, где все были против риксов, он стал ей почти сестрой. Странно было думать так о дроне, аватаре одного из ее божеств. И все же у х_рд было такое ощущение, будто она убивает друга.
Но приказ есть приказ.
Она закрыла глаза и нажала на кнопку.
Из дула бластера вылетел язык плазмы. Дрон превратился в язычки пламени и куски металла. Х_рд перепрыгнула через его останки и устремилась во мрак ночи.
Она бежала между онемевшими домами и постепенно теряла ощущение одиночества. Александр был с ней, он был повсюду вокруг нее, следил за ней со всех мониторов, установленных над дверями подъездов, заметал ее следы всеми возможными способами. Она была единственным человеком — агентом гигантского сетевого разума на этой вражеской планете. Она была его возлюбленной.
Х_рд бежала быстро и старательно. Она исполняла волю бога.
Сенатор
На этот раз до Алмазного Дворца пришлось добираться по туннелю, о существовании которого Оксам даже не догадывалась. Путь занял несколько секунд, и ускорение, которое Оксам ощутила физически, на уровне среднего уха, показалось ей почти незаметным для такого расстояния.
Оксам встретил молодой аспирант из Политического Аппарата. Его черная форма из новенькой кожи похрустывала, когда они шагали по широкому коридору. Несмотря на то, что Оксам намеренно почти не снизила уровень своей эмпатии, дабы воспользоваться этим даром в полной мере во время заседания совета, эмоций, исходящих от аспиранта, она совсем не ощущала. Видимо, этот молодой человек обладал особой чувствительностью к обработке, которой подвергались аппаратчики. Очень могло быть и так, что именно потому его и избрали для этой миссии. Его сознание выглядело для Нары сущей пустыней — она ощущала только разрозненные обрывки воли, видела словно бы холодные пни, оставшиеся от выжженного леса.
Она обрадовалась, когда оказалась в палате совета, — хотя бы потому, что избавилась от леденящей тьмы отсутствия психики рядом с собой.
Стены палаты заседаний военного совета, как и у большинства помещений в Алмазном Дворце, были сложены из структурированного углерода. Повсюду в эти кристаллические стены были вмонтированы проекторы воздушных экранов, записывающие устройства и громадные имперские базы данных. Поговаривали, будто бы среди мощных процессоров этой структуры зародилось нечто подобное крупному искусственному разуму, против существования которого Император, однако, не возражал. Дворец был напичкан уймой всяких кибернетических устройств и полон мистики, которая всегда сопутствует очагам власти и могущества. Между тем пол под ногами у Оксам оказался прочным, сложенным из какого–то природного минерала. По крайней мере, имел вид каменного.
Она вошла в палату последней. Все остальные молча выждали, пока она займет свое место.
Сама по себе палата заседаний размерами оказалась скромнее других апартаментов, которые Оксам довелось повидать во дворце. Тут не было ни сада, ни высоченных колонн, ни животных, не отмечалось никаких гравитационных фокусов. Отсутствовал даже стол. В стекловидном полу было вырезано углубление с плоским дном, и сенаторы сидели на его бортике — словно некая компания полуночников вокруг высохшего фонтана. Дно углубления было выложено тем же самым гиперуглеродом, из которого состояли все прочие структуры во дворце. Непрозрачная, слепяще–белая, жемчужно–костяная поверхность.
Оксам была вынуждена признаться в том, что в этой сцене есть изящная простота.
Искусственные вторичные ощущения пропали, еще когда Оксам только приблизилась к палате заседаний военного совета, теперь она не слышала мурлыканья и шелеста новостей и политики, была отрезана от источников связи и бесконечных слоев данных. Сев на бортик белой впадины, сенатор поразилась внезапной тишине. Тот торжественный зов, который вел ее сюда, наконец утих.
Здесь, в этом алмазном зале, царили безмолвие и спокойствие.
— Заседание военного совета объявляется открытым, — сказал Император.
Оксам обвела взглядом членов совета и обнаружила, что предсказания Найлза оказались, по обыкновению, очень точными. На заседании присутствовало по одному представителю от четырех главных партий, включая и саму Оксам. Она не ошиблась насчет того, что лоялистов будет представлять Ратц имПар Хендерс. От партий утопианцев и экспансионистов в совет вошли именно те люди, о которых говорил Найлз. Подтвердилось и его показавшееся диким предположение: поодаль от остальных сидел посланник с Чумной Оси, чей пол было трудно определить из–за того, что посланник был облачен в неизбежный для такого случая скафандр.
Двое советников из числа воскрешенных были, как водится, военными. Женщина–адмирал и генерал. «Темная карта», как именовал Найлз традиционно неполитическое и невоенное место в совете, досталась крупному магнату, владельцу интеллектуальной собственности Акс Минк. Оксам прежде никогда с ней лично не встречалась. Баснословное богатство этой женщины вынуждало ее окружать себя плотным коконом безопасности. Как правило, она обитала на одной из своих личных лун — спутников планеты Шейм, родной сестрицы Родины. Оксам почувствовала, как некомфортно ощущает себя Минк здесь, лишенная обычной свиты телохранителей. Зря она боялась. В могиле было не так безопасно, как в Алмазном Дворце.
— Дабы придерживаться полной объективности, — проговорил мертвый генерал, — заметим, что мы еще не являемся военным советом в полном смысле этого слова. Сенату пока даже не известно о нашем существовании. Пока мы действуем в обычных рамках власти Воскрешенного Императора: контроль над флотом, Аппаратом и Живой Волей.
«Власти предостаточно», — подумала Оксам. Это означало управление военными, политиками и невероятными богатствами Живой Воли — всеми накоплениями возвышенных, которые по традиции добровольно передавались Императору. Одной из движущих сил развития капитализма на Восьмидесяти Планетах было то, что самые богатые всегда относились к числу возвышенных. Другой — то, что каждому новом поколению все приходилось начинать сначала: такое устаревшее понятие, как передача ценностей по наследству, отводилось для низших классов.
— Я уверен в том, что как только Сенат будет проинформирован об этих наглых происках риксов, нам будут приданы подобающие полномочия, — заявил Ратц имПар Хендерс, осуществив тем самым свою лакейскую функцию. Слова эти он произнес набожно, будто какой–нибудь не блещущий большим умом деревенский проповедник, наставляющий свою приходскую паству. Оксам была вынуждена напомнить себе о том, что этого человека не стоит недооценивать. Как она заметила за время нескольких последних сессий Сената, сенатор Хендерс мало–помалу начал прибирать к рукам партию лоялистов, хотя отслужил еще только половину своего первого сенаторского срока. Его собственная планета, к слову сказать, не блистала благонадежностью: за последние три столетия в Сенате ее представляли поочередно то секуляристы, то лоялисты. Видимо, Хендерс был то ли блестящим тактиком, то ли фаворитом Императора. По самой своей природе лоялисты являлись партией старой гвардии, где соблюдались незыблемые традиции наследования. Хендерс представлял собой аномалию, к которой следовало самым старательным образом присмотреться.
— Быть может, вопрос о наших полномочиях следует оставить на усмотрение Сената, — проговорила Оксам. Ее резкая реплика вызвала у Хендерса всплеск удивления. Оксам выждала, пока рябь на эмоциональной поверхности успокоится, и добавила: — По традиции.
В ответ на эти слова Хендерс сдержанно кивнул.
— Верно, — согласился Воскрешенный Император, и его губы тронула едва заметная улыбка. Вероятно, после стольких лет абсолютной власти ему было даже забавно наблюдать эту маленькую стычку.
Хендерс заметно приободрился. Каким бы он ни был ловким политиком, следить за его эмоциями труда не составляло. Возражение Оксам его взбудоражило, поскольку он даже представить не мог, чтобы Воскрешенному кто–то перечил — пусть даже по протокольному вопросу.
— Сенат ратифицирует вопрос о наших полномочиях сразу же, как только станет известно о том, что произошло на Легисе–XV, — холодно изрек генерал.
У Нары Оксам перехватило дыхание. Все удовольствие от того, что ей удалось уколоть Хендерса, как рукой сняло, оно сменилось ощущением беспомощного волнения, какое можно испытать в больничной комнате для посетителей. Оксам сосредоточила свое внимание на «сером» генерале. Она пристально разглядывала его бледное восковое лицо, ища там отгадку, но, имея дело с такой безжизненной древностью, это было бесполезно.
Найлз был прав. Не игра. Жизнь или смерть.
— Три часа назад, — продолжал мертвый генерал, — мы получили подтверждение сообщения о том, что Императрица Анастасия была хладнокровно убита захватчиками в разгар осуществления спасательной операции.
В палате стало совсем тихо. Оксам слышала, как бешено колотится ее сердце. На ее собственную реакцию повлияла вспышка эмоций всех остальных членов совета. Животный страх сенатора Хендерса рикошетом ударил по Наре. Акс Минк напугали грядущие нестабильность и хаос — и Оксам охватило чувство, близкое к панике. Генерал с мрачной болью припомнил былые сражения — и Наре показалось, будто она проехалась зубами по стеклу. В палате воцарился трепет, словно бы предчувствие страшного урагана. Все до одного понимали, что в конце концов война могла оказаться неизбежной.
Как в те мгновения, когда она просыпалась после холодного сна, Оксам заполонили эмоции окружавших ее людей. Ее неудержимо потянуло в омут безумия, в бесформенный хаос стадного сознания. Даже голоса миллиардов жителей столицы проникли сюда, в палату совета; белый шум вопля сорвавшихся с поводка политики и торговли, жуткий, металлический скрежет бури в сознании жителей столицы — все это могло вот–вот поглотить Оксам.
Дрожащими пальцами она дотронулась до своего лечебного браслета и ввела себе дозу лекарства. Знакомое шипение инъектора успокоило ее. Нужно было посидеть, послушать это шипение, подержаться за него, как за амулет, пока психика не среагирует на лекарство. Препарат подействовал быстро. Нара почувствовала, как в палату возвращается реальность, как убегают прочь вихри демонов на фоне притупления ее эмпатического дара. Все это пропало. Вернулось холодное, гнетущее безмолвие.
Теперь слово взяла мертвая в чине адмирала. Она подробно описала спасательную операцию. Десантники достигли поверхности планеты, спустившись на скоростных гондолах, по всему дворцу закипела перестрелка, но одна–единственная, последняя рикс только притворялась мертвой и убила Дитя–императрицу тогда, когда победа уже была на стороне сил Империи.
Эти слова ничего не значили для Нары Оксам. Она знала одно: ее любимый обречен, ему грозит обвинение в Ошибке Крови. Он теперь занимается делами, готовит команду корабля к своей смерти, а потом… потом он распорет себе живот тупым ритуальным клинком. Сила традиции, несгибаемая жесткость культуры «серых» и его собственное понятие о чести — все это обрекало его на самоубийство.
Оксам незаметно извлекла из потайного кармана в рукаве маленький пульт. Ладонь словно закололо мельчайшими иголочками — устройство впитывало испарину, знакомилось с кожей. Закончив идентификацию, пультик одобрительно завибрировал. Нара, пользуясь тем, что остальные члены совета внимательно слушают монотонную речь адмирала, прижала пультик к шее и полушепотом произнесла:
— Отправляй.
Пультик еще немного подрожал и замер. Он исполнил свою роль.
Оксам представила себе, как крошечный «пакетик» информации ускользает от «мусорщиков», жадно ожидающих горячих новостей у границы Рубикона. Никто не смог бы перехватить это послание, отправленное из дворца. Преодолев алмазные грани, оно стало неприкосновенным. Потом оно должно было угодить в бурный поток столичной инфоструктуры и уподобиться насекомому водомерке, отважно шагнувшему на поверхность мятущейся реки. Однако послание несло на себе печать сенаторских привилегий — оно обладало абсолютным приоритетом и должно было обогнать ожидающие своей очереди межпланетные сообщения, прорвавшись через сеть передатчиков, — срочнейшее, как указ Императора.
Послание должно было добраться до устройства связи, упрятанного под километрами свинца, до хранилища получастиц, чьи двойники замерли в ожидании на имперских боевых кораблях или были доставлены субсветовыми звездолетами на другие планеты Империи. Определенные с невероятной точностью конкретные фотоны, находящиеся в слабо взаимодействующей среде, должны были перейти из когерентного состояния. В десяти световых годах от Родины их двойники на «Рыси» должны были ответить и как бы упасть с лезвия клинка. Картина этих изменений — набор позиций, подвергнутых дискогеренции, — и составляла содержание послания, отправленного на «Рысь». «Только доберись до него вовремя», — пожелала Оксам вслед своему письму.
А потом сенатор Нара Оксам мысленно вернулась в холодные стены палаты заседаний военного совета и старательно прогнала из разума все мысли о Лауренте Зае.
Ей надо было думать о войне.
Капитан
Клинок» лежал на ладони у Зая — черный прямоугольник на фоне черной бесконечности. Он ждал, когда на него нажмут.
Трудно было поверить, сколько всего произойдет от одного–единственного движения. Конвульсии по всему кораблю, принимающему боевую конфигурацию, три сотни человек, спешащие на свои посты, зарядка и разворот орудий, в то время как бортовой компьютер тщетно ищет приближающийся флот противника. «Это ведь будет не просто пустая трата энергии», — думал Зай. Сюда, к границе с риксами, приближалась война, так что экипажу «Рыси» совсем не мешало провести учебную боевую тревогу. Быть может, осуществленная в порядке отработки процедуры эвакуации работа по переноске трупа — трупа капитана — заставит его подчиненных понять, что дело серьезное, что они находятся на линии фронта в преддверии предстоящего вторжения риксов.
Нет–нет, Зай вовсе не планировал превратить эту разновидность самоубийства в учения. Просто–напросто перевод корабля в состояние боевой готовности был единственным способом блокирования системы безопасности наблюдательного блистера.
«Какой странный способ самоубийства», — думал он и пытался понять, как же ему пришло в голову выбрать именно такой «клинок ошибки». Декомпрессия не сулила быстрой смерти. Сколько времени человек умирает в полном вакууме? Десять секунд? Тридцать? И ведь эти мгновения будут мучительными. Разлетятся в клочья сердце и легкие, лопнут кровеносные сосуды в головном мозге, взорвутся пузырьки азота в коленных суставах.
Пожалуй, боли будет слишком много, чтобы ее мог оценить человеческий разум, слишком много одновременных страшных изменений в организме. «В какое мгновение хор агоний зазвучит тише вопля изумления?» — гадал Зай. Сколько бы ни стоял он здесь, глядя на непроницаемую тьму и рассуждая о том, что с ним произойдет, он все равно не смог бы подготовить свою нервную систему к страшному концу.
Конечно, традиционный ритуал, при котором следовало вогнать в живот тупой клинок, а потом глядеть на то, как твои кишки вываливаются на церемониальный коврик, вряд ли можно было назвать симпатичным. Но, будучи возвышенным, Лаурент Зай имел право выбрать любой способ самоубийства. Он не обязан был страдать. Существовали безболезненные методы ухода из жизни, и даже довольно приятные. Столетие назад возвышенная транс–епископ мать Сильвер убила себя гальционидом и, умирая, задыхалась от оргазма.
Но Зай хотел ощутить космос. Как бы ни было больно, он желал видеть, что все эти годы таилось за прочной обшивкой звездолета. Он был влюблен в пространство, в пустоту — он любил их всегда. И вот теперь ему предстояло встретиться с ними лицом к лицу.
В любом случае, решение он уже принял. Зай сделал свой выбор и, как все офицеры, занимавшие командные посты, знал, сколь опасно раздумывать над принятым решением. Кроме того, ему нужно было подумать и о другом.
Зай закрыл глаза и вздохнул. По его приказу блистер был заблокирован, отделен от корабля. Он пробудет здесь в одиночестве до самого конца; больше не имело смысла демонстрировать свое мужество подчиненным. Одну за другой Зай отжал неподатливые клавиши воображаемого пульта управления самим собой, своими мыслями. Впервые за все время после того, как совершилась его ошибка, Зай позволил себе такую роскошь, как мысли о ней — о сенаторе Наре Оксам.
По имперскому абсолютному времени прошло десять лет с тех пор, как он видел ее в последний раз. Но пока вершились фокусы ускорения, Воришка–Время похитило более восьми из этих лет, и поэтому воспоминания Зая о цвете ее глаз, о ее запахе остались свежими. А Нара тоже порой останавливала для себя время. Будучи сенатором, она часто проводила перерывы между сессиями Сената в холодном сне, окутывала себя непроницаемым для времени коконом. Ее образ — образ ожидавшей его спящей принцессы — помогал Заю на протяжении последних относительных лет. Он раздумывал над романтическим понятием о том, что любовь побеждает время, что она длится на протяжении долгих и холодных десятилетий разлуки, неуязвимая, равнодушная к коловращению вселенной.
Так казалось. Зай был возвышенным, бессмертным. Нара была сенатором, и ее непременно возвысили бы, если бы она отказалась от своего секуляристского стремления к смерти. В конце концов, от этого отказывались даже самые «розовые» из всех «розовых» политиков. Они оба были бессмертны, им не грозили капризы времени, а от долгих разлук их оберегала сама относительность.
Но похоже, время было не единственным их врагом. Зай открыл глаза и посмотрел на маленький черный пульт.
В руке он держал смерть.
Смерть была самым настоящим вором. Она всегда была такой. Любовь в сравнении с ней выглядела настолько хрупкой и беспомощной. С тех пор как люди впервые обрели самосознание, их всегда пугал призрак исчезновения, обращения в ничто. И с тех пор как первый человекоподобный примат научился тому, как проломить другому череп, смерть стала самым могущественным атрибутом власти. Неудивительно, что Воскрешенному Императору поклонялись как богу. Тем, кто служил ему верой и правдой, он даровал спасение от самого заклятого врага человечества.
И требовал смерти для тех, кто обманул его ожидания.
«Лучше поскорее покончить с этим», — подумал Лаурент Зай. Нужно было соблюсти традицию.
Он сложил ладони — так, словно собрался помолиться.
У него свело спазмом желудок. Ему казалось, что от его рук исходит запах стыда — из детства, из того дня, когда он молился Императору о том, чтобы тот даровал ему одноклассников ростом повыше. Он почувствовал, что к горлу поднимается желчь — как тогда, на футбольном поле, когда он упал на колени, по–детски уверенный в том, что это он — он виноват в эпидемии на планете Крупп–Рейх. До сих пор он ощущал на себе отголоски грубо сработанной ваданской пропаганды. От его рук пахло блевотиной.
И вместо того, чтобы помолиться Императору, вместо того, чтобы произнести ритуальные слова перед самоубийством, он шептал и шептал одну и ту же фразу:
— Нара, прости меня.
Он крепко, до боли сжимал в руке пульт, но все еще не мог нажать клавишу смерти.
Послание для капитана Зая, — мелькнула вдруг строчка в поле вторичного зрения.
Зай открыл глаза и недоуменно покачал головой.
— Хоббс… — вздохнул он. А ведь он специально распорядился. Неужели эта женщина не даст ему умереть?
Но старший помощник не отвечала. Зай пригляделся к парившей у него перед глазами строчке и сглотнул подступивший к горлу ком. Послание предназначалось только для личного прочтения, его вскрытие посторонним лицом каралось смертью. Оно миновало командный отсек, оно искало его и только его — это послание, снабженное сенаторской печатью.
Сенаторской.
Нара. Она все знала.
Положение дел на Легисе–XV относилось к категории наивысшей секретности. Десантники блокировали планету в первые же часы кризиса и захватили полярный центр связи, с помощью которого осуществлялась сверхсветовая передача сообщений. Даже вездесущий риксский гигантский разум был отрезан от остальной Империи.
В Сенате только избранные могли знать о том, что Императрица мертва. Пропагандистская машина Политического Аппарата должна была очень аккуратно подготовить широкую общественность к этому известию. Но по всей вероятности, Нара все знала. Похоже, сенатор Оксам за эти десять лет достигла высокого положения в рядах своей партии.
А может быть, это послание — просто совпадение? Но нет, это было маловероятно. Нара не стала бы просто так отправлять ему послание, вскрытие которого было чревато смертью для посторонних. Значит, она знала о его ошибке.
Ему не хотелось вскрывать послание, не хотелось читать слова Нары, порожденные его поражением, его исчезновением. Лаурент Зай обещал вернуться — и обманул ее. «Включай пульт, — мысленно говорил он себе. — Избавь себя от этой боли».
Однако сенаторская печать несла в себе зачатки разума. Послание «понимало», что благополучно добралось до «Рыси» и что Зай еще жив. К Наре отправится сообщение о том, что он не стал читать ее послание. Печать расскажет ей о его последнем предательстве.
Он должен был прочесть. Все прочее было бы слишком жестоко.
Лаурент Зай вздохнул. Всю жизнь он служил традиции, но, похоже, ему не суждено было умереть просто и ясно.
Он расправил пальцы и протянул руку, словно ожидал подарка, — этому первому интерфейсному жесту учили маленьких детей.
Перед ним распростерлась сенаторская печать, обрамленная ярко–алой полосой, знаком Вастхолда. Третичным зрением Зай едва рассмотрел официальные титулы Нары Оксам.
— Капитан Лаурент Зай, — проговорил он, не спуская глаз с печати.
Печать не вскрылась. Искусственный интеллект, ведавший ее системой безопасности, не был удовлетворен этим ответом. Тонкие лучи лазеров «Рыси» омыли руки Зая, покрыли их блестящей красноватой патиной. Он повернул руки ладонями вверх, чтобы лазеры прочли рисунок линий на его ладонях и подушечках пальцев. Лучи поползли выше, коснулись его глаз.
Печать по–прежнему не вскрывалась.
— Проклятье! — выругался Зай. Сенаторская безопасность работала круче военной.
Он прижал запястье правой руки к нашивке на левом плече. Металл нашивки слегка задрожал, тестируя его кожу и пот. Еще пара мгновений ушла на анализ ДНК, феромонов и крови.
Наконец печать вскрылась.
Послание появилось перед глазами Зая — белые сенаторские значки на черном фоне космоса. Они повисли в пустоте, неподвижные и безмолвные — ясные, как нечто весомое и прочное. Одно–единственное слово.
Послание гласило:
Нет.
Зай моргнул и покачал головой.
Он так и думал, что легко не получится. Что теперь уже никогда и ничто не получится легко.
Старший помощник
В командирском кресле Кэтри Хоббс казалась себе совсем маленькой.
Она созвала офицеров на мостик, чтобы командный состав был на своих местах, когда прозвучит сигнал боевой тревоги. Никто и не подумал возражать. Когда все пришли, то, конечно, заметили, что Кэтри заняла место капитана. Реакция была безмолвной: офицеры на миг встречались взглядом с Кэтри и рассаживались по своим местам.
Хоббс гадала, все ли офицеры согласятся с тем, что обязанности капитана будет исполнять она. Она никогда не чувствовала себя своей на борту «Рыси». Утопианское воспитание нет–нет да и выдавало себя, да и из–за пластических операций, которые у нее на родине были в порядке вещей, здесь, на «серой» «Рыси», ее красота слишком сильно бросалась в глаза.
Как бы то ни было, вид у офицеров был подобающе серьезным. Хоббс установила на мостике температуру в десять градусов по стоградусной шкале — это был знак, хорошо знакомый каждому члену экипажа. Еле–еле виднелись подсвеченные красными аварийными огоньками клубы пара около губ. Хоббс знала, что никаких промахов во время тревоги не будет, а извлечение тела из космоса пройдет гладко. Как бы аппаратчики ни обставили спасательную операцию, члены команды знали, что хотя бы в одном они подвели своего капитана. И все решили, что больше не подведут, — в этом Хоббс не сомневалась.
И все равно, капитанское кресло казалось ей гигантским. Воздушных экранов вокруг нее здесь было меньше, чем на посту старшего помощника, но они были сложнее и буквально испещрены значками систем блокирования, шунтов обратной связи и «иконками» команд. Воздушные экраны на прежнем боевом посту Хоббс предназначались только для мониторинга, а у этих была власть. Сидя в этом кресле, Хоббс могла управлять каждым квадратным сантиметром «Рыси».
Такой потенциал власти пугал ее. Ощущение напоминало то, что испытываешь, когда стоишь на скале над краем пропасти или наводишь ракету с тактической ядерной боеголовкой на большой город. Одно прикосновение к пульту управления, одно резкое движение — и слишком многое могло случиться. Необратимо и непоправимо.
Кресло стояло выше остальных, и Хоббс был виден главный воздушный экран целиком. На нем виднелась «Рысь» в малом масштабе, который должен был увеличиться сразу же после того, как капитан Зай пустит в ход свой «клинок ошибки». Один лишь рост потребления энергии увеличил бы размеры изображения на порядок. «Рысь» должна была вздрогнуть, как какое–то испуганное жесткокожее существо, когда энергия из ее главного генератора хлынет к орудиям и генераторам защитных полей, когда будут готовы выплеснуться гейзеры плазмы, когда приготовятся к запуску шеренги дронов. Но один мягкий орган этого смертельно опасного организма не будет участвовать в общей перестройке — так, словно о нем забудут. При отключенном поле интегральности обсервационный блистер лопнет, как детский воздушный шарик.
Ее капитан окажется в открытом космосе и умрет.
Хоббс мысленно перебрала шаги, которые предприняла для спасения капитана. Она зажмурилась — и снова увидела все кадры короткой перестрелки. Вместе с офицерами–тактиками Хоббс участвовала в построении физической модели дворца. Они скрупулезно проследили за передвижениями всех боевиков и десантников во время операции. Хоббс точно знала: должно было существовать что–то такое, что могло оправдать Зая, снять с него ответственность за происшедшее. Она верила, что непременно разыскала бы эту зацепку, если бы искала дольше и старательнее, если бы было время построить еще несколько моделей и имитаций случившегося. Ей и мысли не приходило, что она никакой зацепки не обнаружит.
Но вот Хоббс вспомнила лицо Зая в то мгновение, когда он выгнал ее из блистера, и ее охватило отчаяние. Его гнев что–то в ней надломил — что–то такое, о существовании чего она не догадывалась, чему она так глупо позволила родиться и вырасти. А самым горьким и стыдным было то, что она и вправду поверила, будто бы Лаурент может спасти себя ради нее, ради Кэтри Хоббс.
Но уже через несколько минут об этой глупости можно будет забыть навсегда, как и о капитане.
Хоббс до боли сжала руками широкие подлокотники капитанского кресла. Столько власти — только руку протяни, но еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной.
Она снова посмотрела на изображение «Рыси» на воздушном экране. Скоро корабль перестроится и примет боевую конфигурацию, приобретет внезапную и жуткую красоту. То, чему суждено произойти, произойдет. Хоббс почти хотелось, чтобы сигнал тревоги раздался поскорее. Хотя бы этому несносному ожиданию придет конец.
— Старший помощник.
Голос прозвучал у нее за спиной.
— Позвольте мне занять это место.
Разум Хоббс был готов взорваться, и все же выучка и привычка к субординации сделали свое дело. Она послушно встала, развернулась и почтительно отступила от кресла, которое ей не принадлежало. Ее поле зрения по краям покраснело, как при начале перегрузок.
— Капитан на мостике, — с трудом выдавила она.
Ошарашенные офицеры вскочили и застыли по стойке «смирно».
Зай кивнул и уселся в командирское кресло, а Хоббс чуть ли не на цыпочках вернулась на свой обычный пост. Все еще не до конца придя в себя, она скользнула в знакомые контуры кресла.
И посмотрела на Зая.
— Учения, о которых мы говорили, отменяются, Хоббс, — проговорил он негромко. — Не откладываются, а отменяются.
Хоббс ошеломленно кивнула.
Зай повернул голову и посмотрел на воздушный экран. Хоббс заметила, как поспешно отвернулись все остальные офицеры. Некоторые вопросительно воззрились на нее. Она же только облизнула пересохшие губы и продолжала не мигая смотреть на капитана.
Зай обвел взглядом изображение «Рыси» и улыбнулся.
Если Хоббс правильно понимала, Лаурент Зай только что отбросил все понятия о чести, достоинстве и традициях, с которыми родился и вырос.
И при этом он выглядел… счастливым.
Значит, ее слова все же возымели действие. Еще одно, невыразимо долгое мгновение Хоббс не могла отвести глаз от его лица.
А Зай вдруг нахмурился и резко зыркнул на нее.
— Хоббс?
— Сэр?
— Скажите на милость, почему у меня на мостике такая жуткая холодрыга?
На десять лет раньше (по имперскому абсолютному времени)
Сенатор
Лаурент совершенно неожиданно заговорил о Дханту.
Нара ощущала его раны, странные пустоты в его теле. Протезы она не могла чувствовать эмпатически, но психологические фантомы конечностей покрывали их, парили над ними, будто призраки. Одна рука, обе ноги, даже полость искусственного пищеварительного тракта излучали сверхъестественное свечение, и Лаурент представал перед ней, как вручную заретушированный фотоснимок.
Вызывавший апатию препарат постепенно рассасывался в крови Нары и терял свое действие, и с каждым часом эмпатия проявлялась все сильнее. Эмпатический дар Нары после химического подавления восстанавливался в два этапа: сначала чувствительность давала о себе знать резкой вспышкой, а потом увеличивалась постепенно. Так робкий зверек выбирается из норки после грозы.
Даже здесь, в своем полярном убежище, в тысячах километров от ближайшего крупного города, Нара опасалась совсем отказаться от лекарства. Присутствие Лаурента вводило в ее жизнь фактор неизвестности. Он был первым гостем, приглашенным в это жилище на полюсе, первым человеком, рядом с которым она рискнула высвободить свой эмпатический дар после того, как поселилась на главной имперской планете.
Она гадала о том, что заставило ее привезти сюда этого «серого» воина. Почему она так откровенно рассказала ему о своем детстве? По сути, он был одним из ее врагов. Теперь Нарой овладела растерянность. От долгого разговора о ее болезни во рту у нее остался неприятный металлический привкус. А слова Лаурента «Это безумие» очень больно ужалили ее.
Теперь она молчала. Ее мысли блуждали, в камине догорали дрова.
Полярное поместье Нары было царством безмолвия. Здесь, на безлюдном крайнем юге, действие ее эмпатического «радара» могло простираться на километры и искать человеческие эмоции, как лоза ищет воду. Порой ей казалось, что она способна проникнуть в холодные, медленные мысли растений, населявших выращенные домом многочисленные сады. Вдали от столичных толп Нара словно бы возвращалась на промозглые пустоши Вастхолда.
Но когда капитан–лейтенант Лаурент Зай начал свой рассказ, эмпатический настрой Нары покинул эти пустоши и сосредоточился на этом сдержанном и напряженном человеке, на застарелой боли, жившей внутри него.
— О том, чтобы на Дханту отправили карательную экспедицию, запросила местная губернаторша, — сказал Зай, глядя на далекий водопад. Струи воды падали на поверхность величественного ледника, язык которого тянулся к дому с восточной стороны. Из–за разницы температур от ледника на фоне заходящего солнца поднималась туманная пелена.
— Потом выяснилось, что губернаторша была пособницей врагов, — продолжал Зай. — Она происходила из добропорядочного семейства, ее предки относились к числу первых союзников Императора на Дханту. Но с самого детства у нее бродили изменнические мысли. Она обо всем написала перед тем, как ее казнили, проболталась о том, что лишь ненависть заставила ее добиться поста губернатора–префекта. Оказалось, что нянька с колыбели растила ее в презрении к Императору в частности и к оккупантам вообще.
— Рука, качающая колыбель, — задумчиво проговорила Нара.
Лаурент кивнул.
— У нас на Ваде не принято держать слуг.
— На Вастхолде тоже, Лаурент.
Он улыбнулся ей. Может быть, вспомнил о том, что спартанский образ жизни на его «серой» планете не слишком сильно отличается от аскетичной меритократии секуляристов. Будучи полярными противоположностями с политической точки зрения, ни те ни другие не походили на обитателей Утопии. И монахи, и атеисты ходили босиком по голому полу.
Нара обратила внимание на то, что Лаурент употребил слово «оккупация» для определения того, что было принято именовать «Освобождением Дханту». Конечно, он своими глазами видел издержки прямого императорского правления и то, как это правление сказалось на Дханту, поэтому не нуждался в эвфемизмах.
Зай сглотнул подступивший к горлу ком. Нара почувствовала окутавший его холодок, дрожь, пробежавшую по фантомным конечностям.
— Губернаторша направила нас к месту тайной сходки участников сопротивления, где, по ее словам, должны были состояться переговоры фракций на высшем уровне. Туда был послан отряд десантников, поскольку, как мы полагали, речь идет о горстке вождей мятежников.
— Но это оказалась ловушка, — припомнила Нара.
Капитан–лейтенант кивнул.
— Стены ущелья были тщательно подготовлены, природные запасы железа сконфигурированы таким образом, чтобы отталкивать наш микроскопический разведывательный флот и замаскировать засаду. И когда партизаны появились перед нами, создалось полное впечатление, что они возникли прямо из воздуха.
Нара стала вспоминать подробности событий на Дханту. Тогда все средства массовой информации целый месяц только об этом и трещали, заливаясь на все лады, — особенно на Вастхолде, не скрывавшем своего отрицательного отношения к оккупации.
— Но ведь ты не был в составе приземлившейся группы, Лаурент?
— Верно, не был. В отряд входили только десантники. Кольцо окружения быстро замкнулось, прозвучало всего несколько выстрелов. Наблюдая за происходящим из космоса, мы видели по данным микроразведчиков, что наших десантников уничтожат, если они вступят в бой. И мы отдали приказ выжидать. — Он вздохнул. — Но рядовой Ананте Варгас был убит в первой перестрелке.
Нара кивнула. Теперь она отчетливо вспомнила данные официальных сообщений. Герой Зай обменял себя на погибшего рядового.
— Диагностика скафандра показала, что он умер от проникающего ранения в грудь. Если бы могли поднять его тело на орбиту в течение сорока минут, можно было легко вживить ему симбиант.
— Но тело не отдавали, требовали обмена. Лаурент закрыл глаза. Нара ощутила исходящую от него жуткую дрожь и попыталась воздействовать на эту эмоцию, не дать ей разрастись.
— Произошло столкновение интересов, — пояснил он. — Участники сопротивления хотели получить другого живого заложника, а мы хотели забрать нашего погибшего товарища. Но они затребовали офицера командирского ранга. Сначала вообще требовали сотрудника Аппарата, но на борту нашего корабля никого из них не оказалось. Они понимали, что капитана мы им не отдадим, но их устроил и капитан–лейтенант.
— Тебе приказали сделать это, Лаурент?
— Нет, — ответил он и медленно покачал головой. — Тут пропаганда не врет. Я вызвался сам.
И снова дрожь и ужас, яснее всяких слов. Если бы только это мог быть кто–то другой. Кто угодно. Но к этой знобящей тоске примешивалась вина Зая за собственные мысли. На «серой» планете, откуда он был родом, увенчавших себя славой мертвых уважали куда больше, чем живых.
— Я спустился на Дханту в капсуле–челноке. Спуск баллистический, а для подъема — обычные реактивные двигатели. Размером не больше гроба.
— Ты им поверил?
— Мой капитан четко сказал: если мятежники нарушат условия сделки, то он сотрет это ущелье в порошок залпом из электромагнитных орудий, убьет всех нас. Поэтому из капсулы я выбрался в полной уверенности, что Варгаса нам отдадут.
Двое партизан вынесли тело Варгаса, я помог им уложить его в капсулу. На какие–то мгновения мы, все трое, стали просто людьми. Мы вместе несли убитого, вместе усадили его в кресло и подготовили к полету.
Потом мы отошли в сторону, я в последний раз переговорил с кораблем, сказал, что Варгас к полету готов. Капсула взлетела и унесла его в небо. Наверное, тогда я безотчетно начал произносить Молитву Воина. Есть такая древняя ваданская молитва, еще доимперских времен. Но одному из двоих дхантов, видимо, послышалось что–то другое. Он ударил меня по голове сзади.
Зай недоуменно покачал головой.
— Ведь я только что вместе с этими людьми нес погибшего…
Нару захлестнули волны ужаса. Лаурент, бедняга «серый». Его до сих пор мучили мысли о том, как дханты могли безо всякого почтения отнестись к ритуалу, к Древнему Врагу — смерти. Этот удар со спины потряс его больше, чем месяцы пыток, чем то, что он по доброй воле шагнул в ловушку, чем зрелище гибели угодивших вместе с ним в плен товарищей, одного за другим. Нара слышала безмолвный вопрос Лаурента: двое боевиков вместе с ним несли погибшего человека, так как же они не смогли дать ему закончить молитву? Неужели они были настолько равнодушными, бессердечными?
— Лаурент, — осторожно проговорила она, — эти люди видели, как у них на планете умирали миллионы человек, и без всякой надежды на воскрешение.
Он медленно, почти уважительно кивнул.
— Значит, они должны были знать, что смерть лежит за пределами нашей политической вражды.
«Смерть и есть основа нашей политической вражды», — подумала Нара, но вслух ничего не сказала.
Закатное небо стало красным. Здесь, на крайнем юге, воздух был чистым, без вредных примесей, и в летние месяцы закат длился часа два. Нара встала на колени, чтобы подложить дров в камин. Лаурент опустился рядом с ней и стал передавать поленья. Дом сам выращивал деревья — кедры с ванильным запахом. Они росли быстро, а их древесина сгорала медленно. Но высыхали поленья не скоро, а будучи влажными, шипели. Зай брал поленья по очереди и влажные откладывал в сторону.
— Тебе раньше случалось разводить костры, — заключила Нара.
Он кивнул.
— У моей семьи есть хижина в высокогорном лесу, на хребте Валгалла, чуть выше линии снегов. Никакой кибернетики. Дом выстроен из бревен и глины, обогревается очагом примерно такого же размера.
Нара улыбнулась.
— У моих родственников по материнской линии тоже есть хижина. Только каменная. В детстве я бывала там зимой. На Вастхолде следить за очагом поручают детям.
Лаурент рассеянно усмехнулся — наверное, вспомнил что–то хорошее.
— Это создает чувство равновесия и иерархии, — сказал он. Может быть, кого–то процитировал.
— Равновесия — да, — проговорила Нара и осторожно прислонила одно поленце, потоньше, к догорающим головням. — Но иерархия тут при чем?
— Спичка поджигает растопку, а от растопки загораются поленья.
Нара рассмеялась. Типично ваданская интерпретация — увидеть порядок и структуру во всепожирающем хаосе жаркого пламени.
— Ну что ж, это хотя бы восходящая иерархия, — сказала она.
Они вместе оживили огонь.
— Поначалу с нами обращались хорошо — во время первых нескольких недель, пока шли переговоры. Партизаны, взявшие нас в плен, выдвигали популистские требования, например предоставить медицинскую помощь тропическим районам, где в это время был сезон эпидемий. Вели игру с имперским правительством. Правительство откликалось на их требования — они тут же выдвигали новые, и в итоге возникало такое впечатление, будто вся помощь, какую Империя оказывала Дханту, это исключительно результат захвата заложников. Все положительные результаты любых мер повстанцы приписывали себе. В конце концов имперский генерал–губернатор устал от их пропаганды. Он вообще прекратил гуманитарную помощь.
Нара нахмурилась. Она никогда не думала об оккупации Дханту как о гуманитарной операции. Но конечно, оккупационные войска всегда приносили с собой какой–то общественный порядок. И большинство оккупационных режимов были богаче, нежели их жертвы. После завоевания обычно начинался подкуп.
— После введения имперских санкций начались пытки. И ведь что интересно: наших мучителей не интересовала боль, как таковая. По крайней мере тогда, когда нас в первый раз пристегнули к стульям.
«Стулья, — подумала Нара. — Такое банальное, обыденное слово». Ей вдруг стало зябко, и она повернулась к камину, чтобы впитать больше тепла от разгоревшегося пламени.
— Эти стулья были из разряда экспериментального медицинского оборудования и обеспечивали полное подавление боли, — продолжал Лаурент. — Когда у меня отняли левую руку, я совершенно ничего не почувствовал.
Нара зажмурилась. Она начала осознавать сказанное. Даже без всякой эмпатии она услышала бы в голосе Лаурента нотки нащупывания, пробную каденцию неотрепетированного повествования. Он никому никогда об этом не рассказывал. Возможно, существовал какой–то краткий отчет, бесстрастное изложение событий в военном рапорте. Но живому человеку о том, что случилось на Дханту, Лаурент рассказывал впервые.
Неудивительно, что его психические шрамы казались такими свежими.
— Сначала отрезали всего двадцать сантиметров, — сказал он. — Нервы в протезе блестели, как золотые нити. Я даже видел, как сокращаются мышцы, когда шевелил пальцами. Искусственные кровеносные сосуды были прозрачные, и я видел, как в них пульсирует кровь.
— Лаурент, — тихо проговорила Нара. Она не то чтобы умоляла его прекратить рассказ. Просто нужно было что–то сказать. Она не могла бросить его голос в одиночестве посреди величественного полярного безмолвия.
— А потом отрезали еще. Сорок сантиметров. Тогда стало больно сжимать пальцы, их словно сводило судорогой. Но ничто невозможно было сравнить с… отвращением. Видеть, что твоя рука реагирует на движения так естественно, как будто она по–прежнему на месте. Я дал себе клятву, что не буду шевелить ею, что выброшу ее из мыслей — стану думать о ней, как о мертвой. Но я чувствовал ее. Только сильная боль была подавлена. Это необычное ощущение. Не то, что покалывание.
Он пристально уставился на пламя.
— Дханты всегда слыли великими целителями, — сказал он с горькой насмешкой.
Что–то вдруг глухо треснуло в камине — какой–то водяной или воздушный пузырик взорвался. Брызнули в разные стороны искорки, но экран, заслонявший камин, не дал им долететь до Нары и Лаурента. Яркие огненные точки выстроились в линию на каменном полу, очертив границу невидимого барьера.
— Естественно, мы были совершенно обездвижены. Я мог шевелить только пальцами рук и ног. Представь себе, каково это, взять и не шевелить несколько дней единственными свободными мышцами. Руку начало покалывать, потом покалывание сменилось пульсирующей болью, я все сильнее осознавал эти ощущения. В конце концов это стало невыносимо. Я был вынужден сгибать пальцы и смотреть, как они реагируют на «дистанционное управление».
Нара чувствовала, что ее эмпатические ощущения приближаются к своему пику. Лекарство не действовало на нее, и она отвечала на весь ужас, исходящий от Лаурента, тянулась к нему, вместо того чтобы отшатнуться. Так давно она не открывала свой дар перед другим человеком полностью, и вот теперь эмпатия просыпалась, потягивалась, как вставшая с коврика кошка. Мало того, что Нара делила с Лаурентом его эмоции, так очень скоро она стала видеть воочию все, о чем он говорил, потому что разыгравшаяся эмпатия полностью оккупировала узлы вторичного зрения в зрительном нерве. Спирали отторжения пронизывали тело этого человека, они, словно змеи, свернулись кольцами в его искусственных конечностях. Его затянутая в перчатку рука сжалась в кулак — он словно бы пытался схватить фантазмы той старой боли. Может быть, смотреть на Зая не стоило — на взгляд Нары, это было слишком личное. Она потянулась к своему запястью, инстинктивно ища лечебный браслет. Но его не было. Она оставила его на столике у входной двери.
Она закрыла глаза, радуясь тому, что легкого спасения не оказалось под рукой. Кто–то должен был разделить с этим человеком все, что ему пришлось выстрадать.
— Нас резали ломтями.
Мою левую руку раскромсали на три куска — надрезали у запястья, у локтя и у плеча и соединили пульсирующими трубочками. Потом принялись за ноги. Отрезали, соединили между собой и уложили в метре от меня. Меня накачивали стимуляторами, и весь день сердце у меня билось как бешеное, пытаясь справиться с увеличенной длиной системы кровообращения. Я почти не спал.
Я был старшим по званию среди пленных, и потому со мной все пытки производили в последнюю очередь. Они имели возможность учиться на собственных ошибках и тем самым страховали себя от возможных неудач со мной. Я видел вокруг себя других пленников, над которыми дханты издевались, как хотели: одних они превращали в замкнутый круг кровообращения, и кровь перетекала из кончиков пальцев правой руки в кончики пальцев левой; других расчленяли так, что части разрезанных желудков снабжали питанием каждую из ампутированных конечностей по отдельности; у третьих тела были искромсаны на мелкие части, и все эти комья плоти медленно умирали.
По мере того как они уродовали нас, они переставали с нами разговаривать, да и друг с другом тоже — видно, им прискучила собственная мясницкая жестокость.
Как только Лаурент произнес эти слова, наступил неизбежный момент. Эмпатия Нары сменилась подлинной телепатией. Ее сознание озарилось ярчайшими вспышками — так искры кремневого огнива осветили бы мрачную черную пещеру. Эти вспышки выхватили из мрака картинки воспоминаний Лаурента. Стоявшие по кругу высокие стулья, наклоненные, как противоперегрузочные кресла, предназначенные для странного подвида людей. Повсюду блестели трубки, соединения — одни тонюсенькие, как нервные волоконца, другие потолще — по ним текла кровь. А на стульях — тела…
Разум Нары отторг это зрелище. Тела выглядели ужасающе реальными и невероятными одновременно. Живыми, но не целостными. Бестелесными, но дышащими. Нара видела, как шевелятся лицевые мышцы, и ей стало дурно — такое ощущение можно было испытать, если бы ты увидел, как вдруг зашевелилось лицо у манекена в музее восковых фигур. Оборудование сверкало деталями, трубки светились стерильностью, но в сочетании с изуродованными, расчлененными телами все это производило впечатление неведомых тварей, созданных каким–то не то пьяным, не то помешанным богом.
Нара была вынуждена напомнить себе о том, что это не твари, а люди. И сотворили с ними такое не безумные божества, а такие же люди. Звери от политики. Разумные существа.
Что бы Лаурент ни думал о смерти, ничто не выходило за рамки политики. У этой жуткой жестокости была причина, Нара потянулась к Лауренту, прикоснулась к его правой руке — той, что была из плоти и крови. Прикоснулась — и ощутила его сильнейшее отвращение к самому себе, к собственному телу, которое представлялось ему машиной — машиной, которую можно разобрать на части, разорвать, как жестокие дети разрывают насекомых.
Оставалось одно: держать его за руку — человека перед лицом нечеловеческих воспоминаний. И все же она должна была спросить.
— Аппаратчики ничего не объяснили нам, Лаурент, — сказала Нара.
Так и было: о причинах столь жестокого обращения повстанцев с пленными на Дханту никто не сказал ни слова.
Лаурент пожал плечами.
— Нам говорили, что есть какая–то тайна. Что–то такое, завладев чем, можно свергнуть Императора. Они утверждали, что слышали о чем–то подобном от живого посвященного, которого когда–то захватили в плен. Они пытались выведать у этого человека подробности, но он не выдержал пыток и умер. Они и у меня пытались узнать эту тайну. Совершенно бессмысленно. Они хватались за соломинки. У всех этих пыток не было никакой причины.
Нара сглотнула подступивший к горлу ком. Причина должна существовать! Будучи секуляристкой, она не верила в чистое зло.
— Возможно, они не все выдумали. Наверняка им безумно хотелось обзавестись каким–то мощным оружием против Императора.
— Они просто хотели показать нам…
Зай посмотрел Наре прямо в глаза, и их взгляды встретились. Нара увидела то, что он понял за долгие месяцы мучений. Мог бы и не говорить.
— Они просто хотели показать нам, в кого их превратила оккупация.
Нара закрыла глаза и через прикосновение Лаурента увидела себя его глазами — как в волшебном зеркале, где она казалась себе чужой. Прекрасной и чужой.
— В одном пропаганда Аппарата солгала, — проговорил Лаурент несколько мгновений спустя.
Нара открыла глаза.
— В чем?
— Меня не спасали. Повстанцы покинули свое логово и сообщили координаты моего местонахождения на корабль. Меня оставили, как свидетельство всего, что с нами сделали. Бросили рядом с мертвыми — живого, но без всякой надежды на восстановление.
Он отвел взгляд и стал смотреть на водопад, краснеющий в отсветах заката.
— По крайней мере, они так думали. Империя была готова перевернуть небо и землю только ради того, чтобы доказать, что они ошиблись. И вот он я — такой, как есть.
Она провела кончиками пальцев по его скуле.
— Ты красивый, Лаурент.
Он покачал головой. Улыбка тронула его губы, но он проговорил дрожащим голосом:
— Я весь из кусков, Нара.
— Твое тело, Лаурент. И мой разум.
Зай дотронулся до ее лба кончиками пальцев здоровой руки и начертал какой–то знак. Нара не знала, что он означает — то ли некий символ мрачной ваданской веры, то ли вообще ничего.
— Ты начала жизнь в безумии, Нара. Но каждый день ты просыпаешься и собираешь себя, вытаскиваешь себя к благоразумию. А я, напротив, — он поднял протезированную руку в перчатке, — в детстве был так уверен в себе, был набожным и в духе, и в букве. И с каждым днем я все больше разваливаюсь на части, рассыпаюсь.
Нара сжала обе руки Лаурента. Протезированная рука была жесткая, как металл, в ней не чувствовалось пластичности. И все же пальцы Лаурента нежно переплелись с ее пальцами.
Нара Оксам не думала о его холодной боли. Она с одинаковым чувством сжимала живые и мертвые пальцы. Она прикасалась к странным границам, где плоть соединялась с машиной. Она нащупывала потайные защелки, которыми крепились фальшивые конечности. И отключала их. Она видела его протезы так, словно это были настоящие руки и ноги. Она внесла в него свое сознание.
— Рассыпься, — сказала она.

4. ВЫСОКАЯ ГРАВИТАЦИЯ

Болезненный урок для любого командира: послушание никогда не бывает абсолютным.
Аноним 167

Сенатор
После полуночи военный совет снова собрали на заседание. Сенатор Оксам не спала, когда прозвучал зов. Всю ночь она смотрела на костры, горевшие в Парке Мучеников. Это полыхающее пламя при всем желании невозможно было не увидеть с балкона, подвешенного чуть ниже ее личных апартаментов и обеспечивавшего круговой обзор столицы. Балкон слегка покачивался, и этого хватало, чтобы чувствовать дуновение ветра, но голова не кружилась и не подташнивало. По ночам Парк Мучеников казался с балкона черным прямоугольником — будто громадный ковер накрывал огни города.
В эту ночь на фоне обычно темного прямоугольника светились десятки огоньков. Посвященные из числа сотрудников Аппарата целый день воздвигали пирамиды поленьев, напиленных из стволов священных деревьев, — и все только собственными руками, используя лишь блоки и рычаги. Ведущие выпусков новостей взахлеб описывали их самоотверженный труд и гадали, что же объявят после того, как костры запылают. По мере того как пирамиды поленьев поднимались все выше, раздувались и предположения, становились все более дикими, но при этом все еще были очень далеки от правды.
Аппаратчики всегда осторожничали. Они не любили одаривать население Империи Воскрешенных, а особенно жителей столицы, неожиданными сюрпризами — дабы не вызвать лишних волнений, которых тут и так всегда хватало. Долгие ритуалы в Парке Мучеников позволяли добиться того, что дурным вестям всегда предшествовала волна возбуждения, некое предупреждение — вроде сполохов отдаленной грозы. Службы новостей, как правило, в своих предсказаниях грешили преувеличениями, и к тому времени, когда озвучивались подлинные факты, они казались до оптимизма банальными.
Но на этот раз новости должны были превзойти все ожидания. Как только весть о смерти Дитя–императрицы стала бы достоянием широкой общественности, могла начаться настоящая военная лихорадка.
Поленьев навалили столько, что церемониальные костры могли гореть до самого утра. Наре Оксам нужны были силы к тому моменту, когда объявят жуткую весть, но все же она вышла на балкон и смотрела на костры в парке. Как ни измучилась она после всего, что случилось за день, уснуть не могла.
Теперь письмо Лауренту Заю казалось ей таким безнадежным поступком, тщетной попыткой поставить барьер на пути неотвратимых сил войны: этих огромных костров внизу, продолжавших стекаться в парк толп народа, солдатской муштры, военных кораблей, державших путь к Дальним Пределам. Все это разворачивалось плавно и гладко, с отработанностью какого–то древнего, неизменного ритуала. Империя Воскрешенных была рабыней ритуалов, всех этих сожжений и пустых молитв… и бессмысленных самоубийств. Она ничего не могла сделать для того, чтобы остановить эту войну, а ее дерзкий пакет законопроектов даже не отсрочил начало. Оксам гадала, даст ли хоть что–нибудь ее участие в работе военного совета.
И что самое ужасное — она чувствовала, что ничем не может помочь Лауренту Заю, не в силах его спасти. Нара Оксам очень хорошо умела убеждать, но только с глазу на глаз, словами и жестами, а уж никак не короткими посланиями на громадном расстоянии. Лаурент находился слишком далеко от нее, чтобы она могла спасти его, — и это расстояние измерялось не только световыми годами, но и барьерами его воспитания.
Балкон едва заметно покачивался. Болезненно–сладкий аромат горящих священных деревьев напоминал Оксам о сельских запахах Вастхолда. Вокруг огня собирались люди, звуки многоголосой молитвы смешивались с шипением сырой древесины, потрескиванием пламени и шелестом ветра в волокнах, из которых была сплетена корзина балкона.
А потом послышался зов. Мелодичный звон призыва на заседание военного совета проник сквозь все звуки, доносившиеся снизу, словно голос сирены маяка сквозь туман и шум волн. Настойчивый и неизбежный, он прервал тоскливые размышления Нары. Ее пальцы сами сложились в комбинацию, предназначенную для вызова личного вертолета.
Но тут она увидела подсвеченный отблесками костров силуэт приближавшегося к балкону императорского аэрокара. Изящный и безмолвный, он подплыл к балкону сбоку и замер. Он раскрылся, как цветок, и протянул к балкону крыло — мостик через пространство. Это крыло было так похоже на руку, протянутую в приглашении к танцу.
Ритуальное приглашение, от которого Нара не могла отказаться.
— С фронта пришли странные новости, — начал заседание Воскрешенный Император.
Советники ждали. Голос его величества звучал очень тихо, и в нем проявлялось больше эмоций, чем Нара Оксам когда–либо ощущала от мертвого человека. До нее доносилась вибрация эмпатического резонанса, смесь смущения, гнева и… и чувства, что его обманули.
Губы Императора шевельнулись, словно он готовился произнести какое–то слово, но затем передумал и в отвращении дал знак мертвой женщине–адмиралу.
— Мы получили послание с борта «Рыси», от представителей его величества, — сообщила адмирал, обозначив столь почтительным определением сотрудников Политического Аппарата.
Она умолкла. Голову поднял другой мертвый воин. Казалось, они договорились поделить между собой тяжесть этого объявления.
— Капитан Лаурент Зай, возвышенный, отказался от «клинка ошибки», — сказал генерал.
Нара не выдержала и ахнула. Рот она прикрыла ладонью с опозданием. Лаурент был жив. Он отверг древний ритуал. Он прислушался к ее посланию, к ее единственному слову.
В палате заседаний все заерзали, зароптали. Нара всеми силами постаралась сдержать охватившие ее чувства. Большинству советников и в голову не пришло подумать о Зае. На фоне таких событий, как смерть Императрицы и предстоящая война с риксами, судьба одного человека мало что значила. Между тем истинный смысл этой новости скоро должен был стать очевиден.
— А из него получился бы славный мученик, — сказал Ратц имПар Хендерс и печально покачал головой.
Несмотря на то, что Нара испытала несказанное облегчение, она осознала истинность слов сенатора–лоялиста. Отважный пример героя Зая послужил бы отличной точкой отсчета для начала войны. Отказавшись от бессмертия, Зай воодушевил бы всю Империю. В доктрине, состряпанной аппаратчиками, его самоубийство символизировало бы жертвы, которые потребуются от следующего поколения.
Но он избрал жизнь. Он отверг вторую по значимости древнейшую традицию Воскрешенного Императора. Цитата из старинного катехизиса возникла перед мысленным взором Оксам: «Вечная жизнь — за служение престолу, смерть — за ошибку». Всю жизнь она ненавидела эту формулу, но только теперь поняла, насколько глубоко та засела в ее сознании.
На одно страшное мгновение Оксам почувствовала, как ее ужаснуло решение Зая, поразилась беспредельности его измены.
Затем она овладела собственными мыслями, глубоко вдохнула и ввела себе дозу антиэмпатического препарата, дабы отрешиться от эмоций, заполнивших палату заседаний. Рефлекторный ужас стал всего–навсего следствием воспитания, неизбежного даже на секуляристской планете. Он уходил корнями в детские сказки и молитвы. Будь она проклята, эта традиция.
И все равно Оксам поражалась тому, что Лаурент нашел в себе силы так поступить.
— Это катастрофа, — нервно проговорила Акс Минк. — Что об этом подумает народ?
— А еще родом с Вады, — пробормотал мертвый генерал.
С самой «серой» из планет, где обитали самые закоренелые лоялисты.
— Следует придержать эту новость как можно дольше, — изрек сенатор Хендерс. — Пусть ее объявление прозвучит потом, как будто о нем забыли, — потом, когда война начнется по–настоящему и интерес народа будет направлен на другие события.
Адмирал покачала головой.
— Если риксы больше не предпримут неожиданных атак, то до следующего сражения может пройти несколько месяцев, — сказала она. — Даже несколько лет. Службы новостей заметят, что сообщения о самоубийстве капитана Зая не было.
— Может быть, этот вопрос смогли бы как–то уладить представители вашего величества? — негромко спросила Акс Минк.
Император недоуменно вздернул брови. Нара сглотнула ком, подступивший к горлу. Минк предлагала убийство. Сценически разыгранный ритуал ошибки.
— Думаю, нет, — ответил Император. — Калека заслуживает лучшей участи.
Адмирал и генерал дружно кивнули. В какое бы замешательство ни привел их поступок Зая, они не желали, чтобы аппаратчики вмешивались в дела военных. Волю Империи по благовидным причинам лучше было проявлять раздельно. Пропаганда и обеспечение внутренней безопасности государства не слишком хорошо сочеталось с более чистыми целями военного искусства. А Зай по–прежнему оставался имперским офицером.
— Говоря о его участи, боюсь, я имею в виду нечто более неприятное, — продолжал Воскрешенный Император.
Его слова вызвали в палате завороженное молчание. Император позволил паузе затянуться на несколько секунд.
— Помилование.
Ратц имПар Хендерс ахнул. Остальные не проронили ни звука.
Помилование? — изумилась Оксам. Но она тут же уловила логику Императора. Помилование будет объявлено до того, как станет известно о том, что капитан Зай отверг «клинок ошибки». Измена традиции будет скрыта от общественности, а то, что Лаурент останется в живых, превратится в беспрецедентный акт монаршей милости. До сих пор указы об амнистии и помиловании всегда подписывала Дитя–императрица. При том, что речь шла о ее смерти, помилование определенно приобрело пропагандистски–поэтический оттенок.
Однако Нара инстинктивно догадывалась о том, что не так все будет легко и просто. Воскрешенный Император не позволит, чтобы Зай получил вознаграждение за свое предательство.
Император кивнул мертвой адмиральше.
Женщина шевельнула бледными пальцами, и в зале сгустилась темнота. В синестезическом пространстве возникло схематическое изображение звездной системы, в которой все узнали Легис. Плотные концентрические круги планетарных орбит (у солнца Легиса насчитывался двадцать один крупный спутник) затем растянулись, а само изображение увеличилось. У дальней границы системы появился векторный маркер — стрелочка, протянувшаяся от планет земного типа к широким орбитам медленно вращавшихся газовых гигантов. Этой красной стрелкой был обозначен путь к звездной системе, располагавшейся поблизости от Легиса.
— Три часа назад, — сказала адмиральша, — средства наблюдения, установленные на границах системы Легис, обнаружили приближение риксского военного звездолета, движущегося примерно с одной десятой от скорости света. Этот корабль не идет ни в какое сравнение со звездолетом, с помощью которого было совершено первое нападение. Судно намного более мощное, но, к счастью, ему гораздо труднее подобраться незамеченным. На этот раз мы предупреждены.
Если этот корабль атакует Легис–XV напрямую, то средства орбитальной защиты уничтожат его до того, как он приблизится на миллион километров.
— А какой ущерб он может причинить с такого расстояния? — поинтересовалась Оксам.
— Если крейсер намеревается атаковать, он способен причинить вред главным населенным центрам, сбросить любой объем биологического оружия, в любом случае нарушить целостность инфо— и инфраструктуры. Все зависит от того, как оснащен корабль. Но одно можно сказать точно: не будет залпов в атмосфере, разрушений на поверхности планеты, массового облучения. Короче говоря, не следует ожидать ударов близкого радиуса действия.
Нара Оксам была потрясена сухостью оценки, данной мертвой адмиральшей. Несколько миллионов людей погибнут — и все. Ну, и еще несколько поколений скатятся к доиндустриальным показателям смертности от радиации и болезней.
— Риксский корабль летит с отрицательным ускорением около шести g. Это достаточно быстро для того, чтобы его скорость скоро уравнялась со скоростью обращения планеты. Однако угол его приближения не подходит для лобовой атаки, — продолжала адмирал. — По всей вероятности, крейсер намеревается пройти в нескольких световых минутах от Легиса–XV. Для корабля этого класса защиты у него хватит, а вот для обширного поражения планеты такое расстояние слишком велико.
Есть и еще один намек на то, каковы намерения риксов. Корабль, судя по всему, оборудован принимающей антенной очень большого диапазона действия. Что–то около тысячи километров в поперечнике.
— Зачем бы это? — спросил Хендерс. Император наклонился вперед. Мертвые военные посмотрели на него.
— Мы полагаем, что риксский корабль желает установить связь с гигантским разумом Легиса–XV, — сказал Император.
Нара ощутила воцарившееся в зале замешательство. О гигантских сетевых разумах в Империи знали немного. Что это существо могло сообщить своим слугам–риксам? Что оно могло вызнать об Империи, населив одну имперскую планету?
Однако от Императора исходили совсем иные эмоции. Они лежали под слоем его гнева и возмущения из–за предательства Зая. Прочесть чувства мертвеца всегда непросто, и все же Императором владели слишком сильные эмоции. Оксам направила на Императора свой эмпатический «радар».
— Риксский гигантский разум не имеет доступа к средствам связи за пределами планеты, — пояснил генерал. — Коммуникационные сети на Легисе–XV централизованы и находятся под прямым имперским контролем и, конечно, могут передавать информацию только остальным планетам Империи. Однако на расстоянии нескольких световых минут гигантский разум мог бы связаться с риксским кораблем. С помощью телевизионных передатчиков, диспетчерских антенн аэропортов и даже мобильных телефонов. Инфоструктура Легиса состоит из множества разбросанных по всей планете устройств, которые не поддаются нашему контролю.
— Если мы ничего не предпримем, риксы получат возможность войти в контакт со своим гигантским разумом, — объявил Император. — Притом, что на стороне этого разума ресурсы всей планеты, а у крейсера такая мощная антенна, они могут получить колоссальный объем информации. За сеанс связи продолжительностью в несколько часов можно, пожалуй, перекачать всю базу данных планеты. Всю информацию, хранящуюся на Легисе–XV.
— Почему бы не отключить на несколько дней все энергетические установки на планете? — предложил Хендерс. — В то самое время, когда корабль достигнет апогея.
— Это можно было бы сделать. По предварительной оценке, отключение энергии на три дня, если к этому заранее хорошо подготовиться, приведет к гибели всего лишь нескольких тысяч гражданских лиц, — ответил сенатору генерал. Оксам, слушая его, видела, что для этого человека не существует ничего, кроме холодных уравнений. — Увы, к несчастью, большинство центров связи устроено так, что они способны пережить отключение энергии. Центры связи оборудованы аварийными аккумуляторами, солнечными батареями и автономными генераторами — все перечисленное является частью базового дизайна. Таков гигантский сетевой разум: под удар поставлена вся планета. Отключение энергии не помешает связи между гигантским разумом и риксским кораблем.
При последних словах генерала Оксам ощутила, как Император содрогнулся, разволновался. Она была свидетельницей того, что его сознание склонно к фиксации. Его кошки. Его ненависть к риксам.
Теперь что–то новое было на уме у властелина и меняло его настроение.
И вот оно наступило, мгновение ясности. Нара прочла эмоцию Императора. Она увидела ее четко.
Это был страх.
Воскрешенный Император боялся того, о чем могли проведать риксы.
— Мы не знаем, почему риксы желают связаться со своим гигантским разумом, — сказал Император. — Быть может, они просто–напросто хотят присягнуть ему на верность, быть может, как–то поддержать. Но они посвятили не один год подготовке этой диверсии, рисковали оказаться быть втянутыми в войну. Мы должны предполагать, что у попытки контакта есть какая–то стратегическая причина.
— Гигантский сетевой разум мог завладеть какими–то военными тайнами, которые мы не можем позволить себе потерять, — сказал генерал. — Просто невозможно предположить, что конкретно риксы могли обнаружить на целой планете, напичканной данными. Но теперь мы понимаем, что именно таков был их план изначально: первым делом — посеять на планете гигантский разум, а потом послать крейсер, чтобы он вошел с этим разумом в контакт.
В палате заседаний снова воцарились замешательство, отчаяние и гнев. Советники чувствовали себя угодившими в ловушку, бессильными перед блистательно продуманными замыслами риксов.
— Но вероятно, мы могли бы решить обе наши проблемы одним ударом, — заявил Император и указал на воздушный экран.
На модели звездной системы время стремительно побежало вперед. Стрелочка–вектор, обозначавшая движение риксского крейсера, двинулась к Легису–XV, а навстречу ей потянулась стрелка имперского голубого цвета.
— «Рысь», — тихо проговорила Нара.
— Верно, сенатор, — произнес Император.
— Используя агрессивную тактику, даже фрегат способен нанести повреждения риксскому крейсеру. В особенности — его приемной антенне, — заметила мертвая женщина–адмирал. — Она слишком велика для того, чтобы ее можно было соответствующим образом экранировать, слишком уязвима для кинетического оружия. А в промежутке между боевым контактом и тщательным, систематическим повреждением коммуникационной инфоструктуры Легиса мы смогли бы отрезать для гигантского разума пути к связи с риксами.
— У вас есть оценка возможных жертв для этого варианта, адмирал? — осведомилась Оксам.
— Есть, сенатор. На планете мы разбомбим центры связи и заполним инфоструктуру, образно выражаясь, всяким мусором. Шунтируем основные каналы связи на несколько дней, дабы снизить ширину информационных потоков. Смертность среди гражданского населения будет укладываться в рамки обычной статистики для сильной солнечной магнитной бури. Срочность оказания медицинской помощи снизится, поэтому следует ожидать несколько десятков инфрактов со смертельным исходом и примерно столько же несчастных случаев. В условиях плохой работы диспетчерских служб можно ожидать некоторого числа авиакатастроф.
— А что будет с «Рысью»?
— Фрегат, конечно же, погибнет, и капитан вместе с ним. Величайшая жертва.
Хендерс кивнул.
— Как это поэтично. Получить помилование от Императора — и стать мучеником.
— В честь Лаурента Зая мы будем несколько дней подряд жечь церемониальные костры, — торжественно провозгласил Император.
Адепт
Двое воскрешенных стояли перед грудой обломков сейфа и искореженными блоками данных, разбросанными по полу библиотеки.
— Он был здесь?
— Да, адепт.
— Риксская тварь нашла его?
— Мы не знаем, адепт.
— Нам ли не знать? — тихо отозвалась адепт Тревим.
Посвященный неловко переступил с ноги на ногу, нервным взглядом обвел стены, хотя все звуковоспринимающие устройства в библиотеке были отключены — и не просто отключены, а физически дезактивированы.
— Тварь не может услышать нас.
Посвященный кашлянул.
— Портативный одноразовый компьютер был спрятан среди списанного оборудования. Лишь несколько Почетных Матерей, изучавших… состояние Дитя–императрицы, имели представление о том, как работает это устройство. Тварь никак не могла вызнать способ, каким можно компилировать данные и задействовать этот компьютер.
Адепт Тревим прищурилась.
— А она не могла пойти путем проб и ошибок?
— Адепт, тут миллионы файлов. Число комбинаций…
— Не безгранично. Не безгранично, если все данные были здесь.
— Но на это могли уйти века, адепт.
— Для одного обычного компьютера — тысячелетия. Но для такого, к чьим услугам процессоры всей планеты? Представьте, что все свободные резервы каждого устройства на Легисе посвящены решению единственной задачи, что эти резервы безгранично широки и что вся аппаратура работает неустанно?
Посвященный закрыл глаза, ушел из мелкого мира чувств. Адепт Тревим наблюдала за тем, как молодой мертвый отдал себя во власть Другого. Казалось, действие симбианта было написано у него на лице, пока он переводил поспешные допущения в жесткие математические выкладки.
Быстрее было бы воспользоваться услугами машины, но в Аппарате было принято даже в более благоприятных обстоятельствах по возможности не прибегать к помощи техники. При том, что риксская тварь беспрепятственно разгуливала по инфоструктуре Легиса, аппаратчики ограничились той техникой, какую им предоставлял симбиант. При нынешнем положении дел было бы немыслимо довериться любому процессору.
Больше часа Тревим стояла неподвижно и ждала.
Наконец посвященный открыл глаза.
— В то время, когда в библиотеку кто–то проник со взломом, чрезвычайное положение еще отчасти действовало, — сказал он.
Адепт кивнула. Биржи и магазины были закрыты, выпуски новостей приостановлены, люди сидели по домам. Следовательно, в инфоструктуре планеты в это время, по большому счету, было темно. В распоряжении твари оказалось сколько угодно процессорных мощностей.
— Потребовалось бы всего несколько минут для того, чтобы проверить любые перестановки в сравнении с данными, выкачанными из «поверенного». И как только правильный порядок случайно был бы обнаружен, данные приняли бы узнаваемую форму, — заключил посвященный.
— Значит, тварь знает.
Посвященный кивнул. Видно было, как ему нестерпима мысль о том, что Тайна — в грязных лапах риксской твари.
— Мы должны предполагать, что это так, адепт.
Тревим отвернулась от груды обломков на полу.
А ведь казалось, что это настолько хитро и надежно — упрятать сведения о «поверенном» Императрицы здесь, посреди отработавших свой срок, выброшенных одноразовых компьютерных блокнотов. Вместо того чтобы хранить блокноты в каком–нибудь военизированном учреждении, под замком, где их наличие скорее могли бы заподозрить и разведать, где вероятнее были бы измена и подкуп, данные спрятали здесь, в захламленном отделе библиотеки, в малопосещаемой директуре на задворках планетной инфоструктуры. Блокноты хранились здесь на самый крайний случай — если бы хрупкость Императрицы привела к закономерному итогу.
Но поскольку на планете обосновалась риксская тварь, и вдобавок при том, что где–то разгуливала последняя из боевиков, хитрое хранилище сработало против аппаратчиков. Даже среди сотрудников Политического Аппарата очень немногие знали, как работает «поверенный». Эти избранные жили в «серых» анклавах, вдали от систем связи и даже от транспортных средств. Для того чтобы отыскать это слабое место в Тайне Императора, потребовалось бы несколько часов.
Гигантский сетевой разум, однако, знал, где искать. Подсказки он мог получить где угодно: из случайных свойств запасных частей, из давно потерянных схем и даже из самого «поверенного». На основании исследования того, что осталось от «поверенного», посвященная Фарре сделала четкий вывод о том, что тварь на мгновение побывала внутри устройства как раз перед началом спасательной операции.
Этот мерзкий разум был вездесущ.
Нужно было уничтожить его, чего бы это ни стоило для планеты.
— Что нам делать, адепт?
— Во–первых, надо позаботиться о том, чтобы зараза не распространялась. Существуют какие–либо транссветовые средства связи, которыми тварь могла бы воспользоваться, чтобы войти в контакт с другими планетами Империи?
— Таких средств нет, адепт. Инфоструктура «Рыси» недоступна, сейчас в системе Легис нет других кораблей, обладающих собственной транссветовой связью. На планете есть коммуникационный центр. Он находится на полюсе и контролируется Империей.
— Давайте наведаемся на полюс и убедимся в этом.
— Безусловно, адепт.
Они поднялись по лестнице, оставив позади руины былой секретности.
— Уничтожьте это здание.
— Но, адепт, это библиотека, — возразил посвященный. — Многие из хранящихся здесь документов существуют в единственном экземпляре. Они незаменимы.
— Наномолекулярная дезинтеграция. Сровнять здание и все его содержимое с землей.
— Но милиция не…
— Они выполнят предписание Императора, иначе им грозит «клинок ошибки», посвященный. Если они побоятся, «Рысь» сделает это с орбиты. Посмотрим, что скажут власти планеты, если окажутся перед перспективой потерять несколько квадратных километров застройки.
Посвященный кивнул, однако следы эмоций на его лице встревожили адепта. Что такого было в этом кризисе, если достопочтенный мертвый позволял, чтобы им овладели слабости живых? Вероятно, все дело было в тренинге, в тех страданиях, которые им положено было ощущать даже при одном лишь упоминании о Тайне. Та мощная стена, за которой уже шестнадцать веков хранилось их молчание, вдруг пошатнулась теперь, когда Аппарату надо было не просто беречь Тайну, а действовать. Но может быть, волнение посвященного объяснялось не только тренингом. Риксская тварь окружала их со всех сторон, она пропитала собой саму планету. Теперь, когда тварь знала Тайну, она угрожала им отовсюду.
— Милиция все сделает, посвященный. Они должны. Но одной этой библиотеки будет мало. Нам придется залатать все образовавшиеся бреши.
— Но гигантский разум распространился так, что его невозможно уничтожить.
— Мы обязаны истребить его.
— Но как, адепт?
— Так, как прикажет Император.
Капитан
Капитан Лаурент Зай смотрел сквозь воздушный экран на старинную фамильную картину, висящую на стене.
Эта картина размером три на два метра целиком закрывала одну из переборок в его каюте. Она почти не отражала света, лишь призрачно поблескивала. Впечатление создавалось такое, будто в этом месте обшивка фрегата растворилась и в ней зияла сквозная дыра. Картина принадлежала кисти его деда, Астора Зая. Он написал ее через двадцать лет после смерти, как раз перед тем, как отправиться в первое из своих многочисленных паломничеств. Как большинство ваданских древностей, картина была написана самодельными красками на основе животного костного мозга; пигменты готовились из стертого в порошок черного камня, смешанного с яичной скорлупой. На протяжении десятилетий белизна скорлупы постепенно проступала на поверхности ваданских картин и придавала им особую прелесть. Картина слегка поблескивала — казалось, будто на ней холодным утром образовалась изморозь.
В остальном это был совершенно безликий прямоугольник.
Мертвые думали иначе. Они утверждали, что видят мазки кисти, слои грунтовки и краски, и более того. Им были видны персонажи, их споры между собой, какие–то места и целые сентиментальные истории, запечатленные внутри черноты. Что–то вроде тех образов, которые можно увидеть в листочках спитого чая или в хрустальном шаре. Но мертвые утверждали, что в восприятии картин никаких фокусов нет, все знаки тут прямые, непосредственные, и все это не более волшебно, чем те образы, какие возникают перед мысленным взором при прочтении строчки текста.
Разум живых попросту был слишком переполнен всякой всячиной для того, чтобы воспринять столь чистый холст.
Зай не видел ровным счетом ничего. Безусловно, это отсутствие понимания было знаком: в данный момент он еще жив.
В поле его вторичного зрения, на экране, повисшем перед картиной, находились приказы командования флотом. Печать Императора пульсировала красным светом в волнах фрактала подлинности, будто герб, украшенный натуральным янтарем. Знакомые формулировки, традиционный язык — но по–своему приказы были столь же непроницаемы, как черный прямоугольник, нарисованный предком Зая.
Прозвучал дверной звонок. Хоббс, можно было не сомневаться.
Зай стер с воздушного экрана приказы.
— Войдите.
Вошла старший помощник. Зай указал ей на кресло по другую сторону от столика, над которым размещался воздушный экран. Хоббс села спиной к черной картине. Держалась она скованно, чуть ли не смущенно. Подчиненные вообще старались не встречаться взглядом с Заем после того, как тот отверг «клинок ошибки». Неужели стыдились за него? Но уж точно не Кэтри Хоббс. Эта женщина была верна ему до мозга костей.
— Новые приказы, — сказал капитан Зай. — И кое–что еще.
— Да, сэр?
— Помилование от Императора.
На миг сдержанность покинула Кэтри. Она вцепилась в подлокотники кресла и широко раскрыла рот.
— Вам нехорошо, Хоббс? — спросил Зай.
— Нет, сэр. Конечно, нет, — выдавила она. — Я… очень рада, капитан.
— Не спешите радоваться.
Еще мгновение во взгляде Хоббс присутствовало смятение, но оно тут же сменилось уверенностью.
— Вы заслуживаете этого, сэр. Вы были правы, отвергнув «клинок ошибки». Император просто–напросто осознал истину. Вы ни в чем не…
— Хоббс, — прервал ее Зай. — В императорском помиловании не так уж много доброты, как вам кажется. Взгляните.
Зай снова включил воздушный экран. Теперь на нем возникла модель звездной системы Легис: «Рысь» на орбите пятнадцатой планеты, в вышине — вектор, обозначающий приближение риксского крейсера. Хоббс осознала положение дел за несколько секунд.
— Новая атака на Легис, сэр, — проговорила она. — На этот раз огневой мощи намного больше.
— Значительно больше, Хоббс.
— Но это выглядит бессмысленно, капитан. Риксы уже захватили планету. Разве станут они атаковать собственный разум?
Зай не ответил на ее вопрос. Он дал старшему помощнику время подумать. Ему нужно было утвердиться в собственных подозрениях.
— Ваш анализ ситуации, Хоббс?
Хоббс занялась анализом. На воздушном экране начали возникать новые значки — по команде старшего помощника заработал главный тактический искусственный интеллект «Рыси».
— Вероятно, этот корабль представлял собой резерв, сэр. На тот случай, если ситуация на поверхности планеты все–таки сложится сомнительно. Мощный крейсер, предназначенный для поддержки диверсантов на тот случай, если бы их миссия оказалась не слишком успешной, — говорила Хоббс, отрабатывая вероятные варианты. — Но скорее, это разведка боем, с целью выяснить, удалась ли диверсия.
— И в этом случае?
— Когда риксский командир войдет в контакт с гигантским разумом и обнаружит, что тот успешно распространился по планете, корабль уберется восвояси.
— Каковы будут ваши рекомендации по диспозиции «Рыси» для такого варианта развития событий? — спросил Зай.
Хоббс пожала плечами — так, словно ответ на этот вопрос казался ей очевидным.
— Оставаться поблизости от Легиса–XV, сэр. Притом, что «Рысь» послужит поддержкой для планетарных средств обороны, у нас в целом будет достаточно огневой мощи для того, чтобы не дать крейсеру нанести ощутимые удары по Легису — если задача вражеского звездолета именно такова, но ведь это может быть и не так. Как только риксы убедятся в том, что рейд прошел удачно, они, скорее всего, будут пытаться закрепить достигнутый успех. А это повлечет их в глубь Империи. Мы могли бы попробовать проследить за ними. При десяти процентах от постоянной «Рыси» будет трудновато проследить за ними, не трогаясь с места, а вот дрон–преследователь смог бы сделать это достаточно просто.
Зай кивнул. Как обычно, ход рассуждений Хоббс был примерно таким же, как у него.
То есть он рассуждал так, пока не ознакомился с приказами для «Рыси».
— Нам отдан приказ атаковать крейсер, Хоббс.
Она ошеломленно заморгала.
— Атаковать, сэр?
— Перехватить его как можно дальше от планеты — во всяком случае за пределами системы планетарной обороны — и попытаться повредить риксское коммуникационное оборудование. Наша задача состоит в том, чтобы не дать риксам связаться с гигантским разумом.
— Фрегат против крейсера, — беспомощно произнесла Хоббс. — Но, сэр, это же…
Ее губы безмолвно зашевелились.
— Самоубийство, — закончил он за нее.
Она медленно опустила голову и напряженно уставилась на цветные завихрения на воздушном экране. Как ни быстро Хоббс уловила тактические моменты ситуации, политический аспект лишил старшего помощника дара речи.
— Попробуйте посмотреть на этот вопрос с точки зрения разведки, Хоббс, — предложил Зай. — Еще никогда не было случая, чтобы гигантский разум целиком и полностью распространился по имперской планете. Он знает о Легисе все. Он может выведать о нашей технике и культуре больше, чем Аппарат может позволить узнать риксам. Либо…
Хоббс, все еще не в силах вымолвить ни слова, посмотрела ему прямо в глаза.
— Либо, — продолжал Зай, — «Рысь» решили принести в жертву, каковой не пожелал стать я.
Ну вот. Он произнес эти слова вслух. Выразил мысль, мучавшую его с того мгновения, как он получил помилование и приказ — два сообщения, прибывшие одновременно и предназначенные для одномоментного прочтения, как бы для того, чтобы намекнуть, что одно не может быть понято без другого.
Зай видел, как его собственная тревога отражается на лице Хоббс. Другого объяснения быть не могло.
Капитан Лаурент Зай, возвышенный, навлек проклятье на свой корабль и свой экипаж, утянул их за собой в омут обреченности.
Зай отвел взгляд от онемевшей Хоббс и попытался проследить за собственными чувствами. Что он испытывал теперь, озвучив свои раздумья? Трудно было сказать. После напряжения, пережитого за время проведения спасательной операции, после того как была испита горькая чаша поражения, после эйфории, наступившей вслед за отказом от самоубийства, у него почти не осталось эмоций. Он чувствовал себя мертвецом.
— Сэр, — наконец отозвалась Хоббс. — Команда будет с вами, выполнит все ваши приказы. «Рысь» готова…
Она снова запнулась.
— Погибнуть в бою?
Хоббс шумно, глубоко вдохнула.
— Послужить своему Императору и своему капитану, сэр.
Глаза Кэтри Хоббс блестели, когда она произносила эти слова.
Лаурент Зай вежливо выждал, дав ей собраться. А потом он произнес те слова, которые должен был сказать:
— Я должен быть убить себя.
— Нет, капитан. Вы ни в чем не провинились.
— Традиция не имеет ничего общего с виной, Кэтри. Она касается ответственности. Я капитан. Я отдал приказ о начале спасательной операции. Согласно традиции, Ошибку Крови совершил я.
Хоббс снова зашевелила губами, но Зай избрал верные слова, дабы предотвратить возражения с ее стороны. Во всем, что касалось традиций, он, ваданец, был для нее наставником. На утопианской планете, откуда она была родом, редко случалось, чтобы даже один из миллиона жителей становился воином. В семействе Зая за последние пять столетий каждый третий мужчина погибал в бою.
— Сэр, вы не думаете о…
Он вздохнул. Такая возможность, конечно, не исключалась. Помилование не могло стать для него запретом на то, чтобы распорядиться собственной жизнью. Этот поступок мог бы, пожалуй, даже спасти «Рысь». Бывало на флоте и так, что приказы отменялись. Но что–то изменилось в Лауренте Зае. Он полагал, что нити традиции и чувства долга, лежавшие в основе его личности, неразрывно переплетены между собой. Он полагал, что ритуалы и клятвы, десятки лет, принесенные в жертву Воришке–Времени, влияние полученного воспитания — что все это достигло критической массы, образовало сингулярность неотвратимой цели. Но оказалось, что и его верность долгу, и его честь, и даже то, как он себя воспринимал, держалось на чем–то очень хрупком — таком, что можно было разрушить одним–единственным словом.
«Нет», — мысленно повторил он и улыбнулся.
— Кэтри, я подумываю о том, чтобы вернуться на Родину.
Его слова изумили Хоббс не на шутку. Она наверняка приготовилась спорить с ним, снова уговаривать не хвататься за «клинок ошибки».
Зай еще немного помедлил, дал Хоббс освоиться с новой ситуацией, потом кашлянул и проговорил:
— Давайте поразмыслим над тем, как нам спасти «Рысь», Хоббс.
Взгляд блестящих глаз старшего помощника вернулся к воздушному экрану. Зай заметил, что Хоббс почти окончательно овладела собой. Он вспомнил о том, что однажды сказал безымянный автор военной саги, аноним 167: «Достаточный объем тактических деталей способен отвлечь от размышлений о гибели ребенка и даже о гибели бога».
— Высокая относительная скорость, — изрекла Хоббс через какое–то время. — При параллельном запуске всех дронов до единого, я бы так сказала. Зауженная конфигурация корпуса. Стандартные лазерные установки на главных орудийных башнях. Пожалуй, у нас будет шанс.
— Шанс, Хоббс?
— Шанс сразиться, сэр.
Он кивнул. После того как поступил императорский приказ, Зай несколько секунд размышлял о том, станут ли подчиненные повиноваться его командам. Ведь он предал все, во что они были приучены верить. Пожалуй, он бы не удивился, если бы экипаж, в свою очередь, предал его.
Но только не старший помощник. Хоббс была странной — наполовину утопианка, наполовину «серая». Об этом напоминало и ее лицо: черты были доведены до поразительной красоты легендарными хирургами–косметологами с ее родной гедонистической планеты, но при этом Хоббс всегда была мертвенно серьезна. Как правило, она следовала букве традиции со страстью неофитки. Но бывали времена, когда она подвергала сомнению абсолютно все. Возможно, сейчас, в эти мгновения, края пропасти, разделявшей их, сомкнулись. Ее верность и его предательство соединились здесь, в самой больной точке Империи Воскрешенных.
— Пусть будет — шанс сразиться, — сказал он.
— «Солдат не может желать большего, сэр», — процитировала сагу Хоббс.
— А остальные члены экипажа?
— Они все воины, сэр.
Он кивнул. И понадеялся на то, что Хоббс права.
Сотрудница милиции
Милиционер второго класса Рана Хартер испуганно попятилась от металлических «оборок» полярного экспресса в то время, как состав опускался на пути. Он снижался плавно, словно весил всего несколько унций, и издавал звук, похожий на еле слышный вздох. Он плыл над путями на тонкой воздушной подушке, будто игральная карта, скользящая над поверхностью стеклянного стола.
Однако легкость была обманчива. Рана Хартер знала, что поезд на магнитной подвеске собран из гиперуглерода и прочнейшего броневого сплава, он оборудован ядерным реактором, и только персональных купе–люкс, отделанных натуральной древесиной и мрамором, в нем около сотни. Поезд весил больше тысячи тонн. Попади под его «оборки» человеческая ступня — он бы размозжил ее столь же верно, как отбойный молоток с алмазной головкой. Хартер отошла на безопасное расстояние. Тем временем перед ней развернулся входной трап.
На платформе места хватало. В маленьком городке Галилео люди редко становились пассажирами полярного экспресса. Такой поезд мог бы запросто вместить все население местечка. На этой станции, последней перед полярными городами Мэйн и Ютландия, чаще всего забирали грузы. Но сегодня милиционеру Ране Хартер наконец следовало поехать полярным экспрессом. Здесь, в административной префектуре Галилео, она прожила всю жизнь, и вот теперь, получив новое назначение, впервые покидала родные края.
Рана ждала, что на верхней ступени трапа кто–нибудь появится и пригласит ее войти в вагон этого страшного поезда. Но трап тоже ждал — пустой и бесстрастный. Рана взглянула на свой билет — пластиковую карточку с отливающими медью микросхемами и кодами, которую ей выдали в местном управлении милиции Легиса. Человек мало что смог бы прочесть на этом билете. Здесь только было указано время отправления поезда, и стояли еще какие–то цифры — наверное, обозначающие место в вагоне.
Казалось, просторы легисской тундры раскинулись еще шире во все стороны вокруг Раны.
Рана все стояла и ждала у подножия трапа. Никак не могла заставить себя войти в дверь без приглашения. Здесь, в городке Галилео, подобная дерзость рассматривалась на уровне покушения на чужую собственность. Прошло еще полминуты — и вдоль трапа замигали предупредительные огни, а приглушенное урчание экспресса стало чуть более визгливым. «Сейчас или никогда», — поняла Рана.
А может быть, она прождала слишком долго? А вдруг трап сейчас возьмет да и сложится, когда она будет всходить по нему, и ее сожмет и сломает, как куклу, угодившую между спицами велосипедного колеса?
Она робко поставила ногу на нижнюю ступеньку. Ступенька оказалась вполне прочной, но сам экспресс издавал все более и более настойчивый звук. Рана быстро вдохнула и выдохнула, затаила дыхание и опрометью взбежала вверх по ступеням трапа.
То ли она поспела как раз вовремя, то ли трап попросту ждал ее. Оказавшись на верхней ступени, Рана Хартер обернулась, чтобы бросить последний взгляд на свой родной город, и в это же мгновение трап изогнулся, превратившись в некое подобие спирали, и сложился, как зонтик.
А Рана Хартер, раскрасневшаяся скорее от волнения, чем от короткой пробежки, уже была внутри поезда, который должен был доставить ее на полюс.
Ее место оказалось в нескольких минутах ходьбы от головы поезда. Экспресс набирал скорость настолько плавно, что когда Рана посмотрела за окошко, она очень удивилась, увидев пролетающие мимо пейзажи. Снег и кочки колючей травы сливались в единую млечную пелену.
Рана понимала, что ее назначение связано со случившейся несколько дней назад диверсией риксов. Легисская милиция перешла на военное положение, и Рана читала о том, что такие стратегические объекты, как центр связи, снабжаются усиленной охраной. Но пока она шла по поезду мимо сотен солдат и рабочих, масштабы риксской угрозы поразили Рану. Экспресс был забит до отказа, все места заняты, только одно свободно — то самое, что указано в ее билете. Рана снова разволновалась. Сев на свободное место, она почувствовала себя провинившейся школьницей.
Солдат по соседству с нею спал. Спинка его кресла была откинута назад почти горизонтально, как кровать. Ране кресло показалось очень удобным. Оно было рассчитано на путешествие, длящееся полдня. В синестезическом пространстве перед Раной возник небольшой экран со стандартными символами, обозначавшими воду, освещение, развлечения и помощь. Рана махнула рукой, отключила экран и свернулась в кресле калачиком.
Рана Хартер гадала, почему ее отправили в центр связи. Наверняка это учреждение было самым важным на Легисе–XV. Но зачем милиции понадобилась там она? В плане военной подготовки ее достижения были более чем скромными. Рана умела пользоваться единственным видом оружия, полагающимся милиционеру второго класса, — автоматическим пистолетом. Его можно было целиком разрядить в рикса и при этом ровным счетом ничего не добиться. В рукопашной схватке Рана тоже не была сильна, для работы снайпером или дистанционным пилотом у нее не хватало хорошей координации. Единственное, в чем Рана преуспела — и из–за чего ей в течение года присвоили второй класс, — так это в микроастрономии.
Рана Хартер, как выяснилось, обладала особыми способностями, чем–то таким, что ее начальник называл «холистической обработкой хаотических систем». Это означало вот что: Рана могла взглянуть на внутренние траектории хаотически движущегося скопления камней — астероидов весом меньше килограмма — и сказать об этих астероидах то, чего не мог компьютер. Ну, например: будут ли они в течение ближайшего часа двигаться кучно или разлетятся в разные стороны, и представляют ли они опасность для расположенной неподалеку орбитальной платформы. Ее начальник объяснял, что подобные задачи не под силу даже самым умным из имперских искусственных интеллектов, а все из–за того, что они пытаются составить отдельный график для каждого астероида и производят при этом миллионы расчетов. И если к началу вычислений обнаруживалась хотя бы минимальная погрешность в наблюдениях, то конечные результаты оказывались безнадежно неправильными. Но уникумы, подобные Ране, видели астероидные скопления как одну большую систему — нечто целое. При глубокой синестезии это «целое» приобретало запах, вкус и звук — густой, устойчивый аромат, как у кофе, или зыбкий запах мяты, готовый мгновенно улетучиться.
Но зачем понадобилось посылать ее в полярный центр связи?
Рана умела обращаться с таким оборудованием, как ретрансляторные антенны, установленные в этом центре. Ей даже случалось ремонтировать небольшие ретрансляторы в полевых условиях. Но в центре связи никому не нужна была микроастрономия, там занимались только проблемами коммуникации. Может быть, в центре что–то переоборудовали в целях обороны. Рана попыталась представить себе стаю вражеских кораблей, прорывающихся через оборонительные заслоны Легиса.
Каковы риксы на вкус? Как они пахнут и звучат?
Краем глаза Рана заметила какое–то движение по соседству и отвлеклась от своих мыслей. В проходе стояла высокая женщина в форме офицера милиции. Она посмотрела на номер места, перевела взгляд на Рану.
— Рана Хартер?
— Да, мэм.
Рана попыталась встать по стойке «смирно», но не получилось — помешала багажная полка над головой. Все–таки Рана ухитрилась пригнуться и отдать честь. Офицер в ответ не отсалютовала.
Выражение ее лица было непроницаемым, а глаза прятались за большими интерфейсными очками, и это вызывало недоумение, поскольку в руках она держала портативный монитор. В поезде было очень тепло, а женщина почему–то не сняла тяжелую шинель. В ее резких движениях чудилось что–то птичье.
— Пойдем со мной, — приказным тоном распорядилась она. Голос у женщины был хрипловатый, со странным, незнакомым акцентом. Но с другой стороны, Рана из своего маленького городка никуда не выезжала и людей, говоривших иначе, чем в Галилео, видела только в выпусках новостей да в фильмах.
Офицер развернулась и, не сказав больше ни слова, зашагала по проходу. Рана схватила с полки рюкзак и вытащила его в проход. Когда распрямилась, женщина уже была готова перейти в следующий вагон, и Ране пришлось догонять ее бегом.
Офицер направлялась к хвосту поезда. Рана шла за ней, еле поспевая. Она зацепила какого–то рабочего рюкзаком и пробормотала извинения. Тот что–то ответил — что именно, Рана не разобрала, но фраза явно была не самая вежливая.
Отчаянно быстрым шагом они вскоре добрались до вагона, где располагались купе первого класса. Увидев эту роскошь, Рана замерла и открыла рот. Одну сторону устланного ковром коридора целиком занимало окно от пола до потолка. За окном пролетали пейзажи тундры, из–за скорости сливавшиеся в кремовую дымку. Рана где–то читала о том, что поезд на магнитной подвеске мог разгоняться до тысячи километров в час. Казалось, что сейчас его скорость вдвое больше.
Напротив окна возвышалась стена, забранная панелями из темного дерева, с рядом дверей персональных купе. Безмолвная незнакомка здесь сбавила прыть — как будто почувствовала себя увереннее вдали от переполненных людьми сидячих вагонов. Она и Рана прошли мимо нескольких служащих в форме «Экспресса», застывших по стойке «смирно». Рана не поняла, почему они приняли такие позы — то ли из уважения к офицеру милиции, то ли просто для того, чтобы женщины свободно прошли по узкому коридору.
Наконец офицер открыла дверь купе — что примечательно, без ключа и даже без голосовой команды. Рана робко вошла в купе следом за незнакомкой.
Купе оказалось очень красивым. На полу лежало мягко пружинящее покрытие янтарного цвета. Ступать по нему было приятно. Стены отделаны мрамором и тиком. Мебель здесь стояла сборно–разборная. Рана немного пришла в себя и догадалась, каким образом детали могут меняться местами, в результате чего столик и кресла превращаются в письменный стол и кровать. За широким окном мелькала тундра. Купе было куда вместительнее, чем комнатушка Раны в казармах в Галилео, где с ней жили еще три сотрудницы милиции. В окружении этой роскоши Рана опять занервничала: она твердо уверилась в том, что не справится с порученным ей особым заданием.
Девушка чувствовала себя такой виноватой, словно уже порядком напортачила.
— Садись.
Здесь, в тихом купе, Рана более внимательно прислушалась к странному акценту своей спутницы. Та говорила четко и старательно, с произношением обучающего компьютера. Но интонация была неверная — как у человека, который родился глухонемым и каким–то образом выучился произносить звуки, которые сам никогда не слышал.
Рана положила на пол рюкзак и села на указанный ей стул.
Офицер села напротив. Даже теперь, когда они обе сидели, та оставалась на дециметр выше Раны. Женщина сняла очки.
Рана ахнула. Глаза у незнакомки были искусственные. В них отражались пролетавшие за окном снега, и при этом поверхность глаз давала сиреневые отблески. Но ахнула Рана не из–за глаз.
Как только офицер сняла очки, Рана увидела форму ее лица. Что–то в этом лице было призрачно узнаваемое. Дело было не волосах — хотя они выглядели странно, а глаза казались какими–то инопланетянскими. Но линии подбородка и скул, а также высокий лоб до странности напоминали черты лица Раны.
Рана Хартер зажмурилась. Может быть, все это почудилось ей из–за того, что она так страшно нервничала и не выспалась? Может быть, это просто мгновенная галлюцинация, которая исчезнет, когда она откроет глаза? Но когда Рана открыла глаза, то увидела то же самое. Женщина и вправду очень походила на нее.
Ощущение было примерно такое, словно смотришься в электронное зеркало в кабинете косметической хирургии, где компьютер меняет тебе прическу и цвет глаз. Рану так зачаровало это зрелище, что она пальцем пошевелить не могла.
— Сотрудница милиции Рана Хартер, тебя избрали для выполнения очень важного задания.
И снова этот странный выговор — слова будто звучали ниоткуда, произносились никем.
— Да, мэм. А что… что за задание?
Женщина склонила голову к плечу, словно вопрос ее удивил. Еще немного помедлила и взглянула на экран своего портативного компьютера.
— На этот вопрос я сейчас не могу ответить. Но ты должна выполнять мои приказы.
— Да, мэм.
— Ты останешься в этом купе до тех пор, пока мы не доберемся до полюса. Понятно?
— Понятно, мэм.
Бесстрастный тон офицера немного успокоил Рану. Какое бы задание милиция ни придумала, приказы она пока получала ясные и четкие. Вот именно это Ране больше всего и нравилось в милиции. Не надо было ни о чем думать самой.
— В этом поезде ты не должна говорить ни с кем, кроме меня, Рана Хартер.
— Да, мэм, — ответила Рана. — А можно задать один вопрос?
Женщина промолчала, что Рана сочла разрешением.
— Кто вы такая, мэм? У меня в приказе не сказано…
Женщина сразу же прервала ее.
— Я — полковник Александра Херд, милиция Легиса–XV.
С этими словами она извлекла из кармана просторного пальто полковничий жетон.
Рана облизнула пересохшие губы. Прежде ей ни разу не доводилось видеть офицера милиции рангом старше капитана. Офицеры существовали для нее на непостижимом, мистическом уровне.
Но при этом она и не догадывалась о том, насколько они могут быть странными!
Полковник указала в угол купе, и от стены плавно отделилась раковина.
— Вымой волосы, — приказала она.
— Волосы? — оторопело переспросила Рана.
Полковник Херд достала из кармана нож, лезвие которого было почти до невидимости острым и угадывалось только потому, что, поблескивая, отражало белизну мелькавшего за окном снега. Резная рукоять ножа чем–то напоминала птичьи крылья. Полковник держала нож кончиками необычайно длинных и изящных пальцев.
— После того как ты вымоешь волосы, я их обрежу, — заявила полковник Херд.
— Я не понимаю…
— И еще я сделаю тебе маникюр, и ты хорошенько вымоешься.
— Что?
— Приказ.
Рана Хартер не нашлась, что ответить. Она совсем перестала мыслить логически, в сознании у нее воцарилась картина, чем–то похожая на мелькание пейзажа за окном. Так с ней бывало, когда приходилось решать сложные задачи: стремительный полет, а потом — момент ступора, после которого разрозненные, хаотичные данные вдруг обретали стройность и становились понятными.
Пока же она словно наблюдала за работой этой части своего сознания со стороны, следила за тем, как вихрь данных, подлежащих анализу, в бешеном темпе распадается на составные части, стремится преобразиться во что–то конкретное, подвергающееся оценке, цепляется за подробности… Форма ножа, смутно знакомая со времен изучения курса диагностики кораблей… Странный, безликий акцент, медленное, с усилием, произнесение слов… Сочетание волос, формы ногтей, кожи, нечеловеческие глаза… Птичьи движения, заставлявшие вспомнить о бликах солнца на велосипедных спицах… Запах лимонной травы… Музыка Баха, стремительно исполняемая на флейте…
По коже словно проехались острые когти — Рана вдруг испытала озарение.
Рану приучили докладывать о результатах холистических анализов быстро, проговаривать главные данные до того, как они осядут в глубинах мозга. Понимание оказалось таким острым и ярким, настолько шокирующим, что Рана не смогла сдержаться.
— Вы… ты рикс, да? — выпалила она. — Через тебя говорит гигантский разум. И ты хочешь…
Рана Хартер прикусила язык и мысленно выругала себя за глупость. Женщина пару мгновений не шевелилась и молчала, словно ожидала перевода. Взгляд Раны метался по купе в поисках оружия. Но под рукой не было ничего такого, чем можно было бы сразиться с по–птичьи стремительной и ловкой инопланетянкой, сидевшей напротив.
И тут Рана увидела повисший у нее над головой шнурок стоп–крана.
Она потянулась к шнурку, сжала прохладную медную рукоятку и с силой дернула. Рана думала, что сейчас же послышится визг тормозов и вой сирены.
Ничего не произошло.
Она откинулась на спинку стула.
«Гигантский разум, — подсказал девушке ее собственный разум. — Он везде».
— Ты хочешь притвориться мной, — не выдержала и проговорила вслух Рана.
— Да, — отозвалась женщина–рикс.
— Да, — эхом повторила Рана и вдруг ощутила странное облегчение. Весь день ей так хотелось поплакать, а она все сдерживала и сдерживала себя.
Рикс наклонилась вперед. Кончик одного из ее пальцев вдруг удлинился и… одним касанием она вогнала в предплечье Раны иглу.
Лишь мгновение Рана чувствовала боль, а потом все стало
очень
хорошо.
Капитан
Текли минуты, и сплетение точек, символизировавшее риксский крейсер и его сопровождение, мало–помалу становилось все менее плотным. Облачко поменьше, обозначавшее «Рысь», тоже менялось, расплывалось — так, будто у капитана Зая начались проблемы со зрением.
Он рефлекторно моргнул, однако картинка на воздушном экране, отображавшая приближение противника, упорно продолжала расплываться. Оба звездолета выпустили целые флотилии вспомогательных кораблей — сотни боевых дронов, предназначенных для сбора разведывательной информации, атаки и проникновения на судно врага и уничтожения его дронов. «Рысь» и риксский корабль превратились в два величественных облака, медленно движущихся навстречу неотвратимому столкновению.
— Стоп, — приказал капитан Зай картинке.
Два облака, едва коснувшись друг друга, замерли.
— Какова относительная скорость по краю? — спросил капитан у старшего помощника.
— Один процент от скорости света, — ответила Хоббс.
Кто–то из офицеров, собравшихся на мостике, судорожно выдохнул.
— Три тысячи километров в секунду, — негромко перевел для себя мастер–пилот Маркс.
Зай дал себе несколько мгновений на то, чтобы свыкнуться с этим фактом, затем возобновил процесс имитации. Облачка наплыли друг на друга. Их движение было еле заметным, как у солнца, когда оно приближается к линии горизонта. Конечно, только в грандиозном масштабе всей битвы это движение выглядело таким плавным, а вот в масштабе невидимого микрофлота, составлявшего эти облака, сражение должно было разворачиваться с чудовищной скоростью.
Капитан «Рыси» забарабанил пальцами по крышке стола. Его корабль был разработан для сражений с гораздо более низкими относительными скоростями. При обычном перехвате он сравнял бы скорость своего фрегата со скоростью корабля противника и повел «Рысь» по такому же вектору. Стандартная тактика в борьбе с более крупным судном требовала минимального относительного движения — с тем, чтобы дроны получили достаточно времени для уничтожения средств обороны противника. Имперские пилоты не посрамили бы себя даже в сражении с риксскими киборгами. А на «Рыси», фрегате, являвшемся прототипом своего класса, служили самые лучшие специалисты во флоте.
Но Зай был лишен роскоши использовать стандартную тактику. Он обязан был выполнить задачу.
Первым взял слово мастер–пилот Маркс.
— Пилотирование многого не даст, сэр, — сказал он. — Даже самые быстрые из наших дронов могут выдать ускорение только в тысячу g. А это — десять тысяч метров в секунду в квадрате. Один процент от постоянной равняется трем миллионам метров в секунду. Мы проскочим мимо слишком быстро для того, чтобы успеть задать им жару. — Маркс гневно зыркнул на воздушный экран. — Мы мало что можем сделать и для того, чтобы уберечь «Рысь» от их истребителей, капитан, — закончил он.
— Ваша работа не в этом будет заключаться, мастер–пилот, — сказал Зай. — Главное, сберегите ваших дронов и сумейте провести их так, чтобы они атаковали риксский корабль.
Мастер–пилот кивнул. Его роль в предстоящей схватке, по крайней мере, была ясна. Зай снова запустил имитацию. Маркс был прав: столкнувшиеся волны дронов действовали друг на друга совсем незначительно. Они неслись слишком быстро, поэтому лишь немногим удалось произвести выстрелы с попаданием по целям. Вскоре поверхности пересекавшихся сфер соприкоснулись с жизненно важными точками врага. «Рысь» и риксский крейсер начали наносить друг другу повреждения. Последовали кинетические столкновения полей расширения, были выпущены радиационные разряды широкого радиуса действия.
— Стоп, — снова приказал Зай.
— Вы видите, что вспомогательный флот начал наносить удары, — продолжила объяснения Хоббс.
— Корабль — это цель покрупнее двухметрового дрона, — заметил Маркс.
— Вот именно, — согласилась Хоббс. — А крейсер — цель покрупнее фрегата. Особенно — данный крейсер.
Она выделила и увеличила на экране яркое пятнышко, обозначавшее риксский корабль. Стала видна сеть антенны. В сравнении с ней сам корабль выглядел песчинкой.
Хоббс добавила к картинке масштабную линейку. Оказалось, что размеры антенны — тысяча километров в поперечнике.
— Как думаете, можно в нее попасть? — осведомилась Хоббс.
Мастер–пилот Маркс медленно опустил голову.
— Вне всякого сомнения, старший помощник. Жив буду — попаду.
Зай кивнул. Маркс рассуждал верно. Ему предстояло пилотировать кораблик с борта «Рыси», которая сама будет подвергаться атаке. Имперскому кораблю следовало продержаться до тех пор, пока его дроны не доберутся до риксского крейсера.
— Мы останемся живы. «Рысь» будет находиться внутри плотной группы дронов, ведущих ближний бой. Мы обстреляем противника «в лоб» из электромагнитных орудий, а потом отрежем ему путь и сравняем нашу скорость со скоростью наступающих дронов, — сказала Хоббс.
— Или, по крайней мере, постараемся сравнять, — уточнил Маркс.
Оборонительные дроны «Рыси» ни за что не смогли бы сравняться с наступающими риксскими дронами при скоростях порядка трех тысяч километров в секунду.
— И путь себе мы будем прокладывать, что называется, «с песочком», — добавила Хоббс со вздохом. — Короче говоря, работы по уши.
Зай порадовался тому, что нервная дрожь в ее голосе едва заметна. План и вправду был очень опасный. Экипаж обязан отдавать себе в этом отчет.
— Можно задать вопрос, капитан?
Это был второй стрелок Томпсон.
— Стрелок, — взглянув на него, проговорил Зай.
— Этот план боя, рассчитанный на столкновение, — медленно протянул Томпсон, — он предназначен для защиты Легиса? Или для того, чтобы создать для «Рыси» тактическое преимущество?
— И для того и для другого, — ответил Зай. — Нам дан приказ не допустить контакта между крейсером и гигантским разумом.
Он шевельнул пальцами, и на воздушном экране возникло схематическое изображение звездной системы. Она была снабжена векторами, которые Зай и Хоббс разрабатывали полдня.
— Чтобы у нас все получилось, нам нужно будет разогнаться навстречу крейсеру, а потом развернуться и возвратиться назад. В течение ближайших десяти дней на борту будет гравитация в десять g.
Собравшиеся в командном отсеке зашевелились, зароптали. Сказанное капитаном означало, что следующую неделю экипажу предстояло провести под нелегкой защитой «легкой» гравитации. После пребывания в столь опасных и неприятных условиях люди вряд ли оказались бы в хорошем состоянии к моменту атаки.
— Стрелок Томпсон прав, — продолжал капитан. — Высокая относительная скорость дает нам тактическое преимущество, учитывая суть полученного нами приказа. Наша цель не в том, чтобы втянуть риксский крейсер в смертельную схватку. Нам нужно только как можно быстрее уничтожить его антенну.
— «Высокие скорости хороши для самоубийственных миссий», — процитировал Томпсон.
«Вот скотина, — подумал Зай. — Декламирует мне анонима 167, как будто это я все придумал».
— У нас есть приказ, стрелок, — буркнула Хоббс. — Наша основная задача состоит в том, чтобы предотвратить контакт между крейсером и гигантским разумом на Легисе.
Об остальном она умолчала. Уцелеет «Рысь» или нет — это имело весьма и весьма мало значения.
Томпсон, не глядя на Хоббс, пожал плечами. Он был одним из тех, на кого ее красота действовала убедительнее звания.
— А почему бы им там, на планете, попросту не выдернуть вилку из розетки, не отключить этот самый разум? — процедил он сквозь зубы.
Зай вздохнул. Ему не хотелось, чтобы его экипаж мыслил подобным образом, чтобы люди пытались придумать, как избежать надвигавшегося сражения.
— Им же не придется на веки вечные распрощаться со всей техникой, — продолжал Томпсон. — Всего–то на несколько дней, пока крейсер мимо пролетит. Я вот, к примеру, в тренировочном лагере целый месяц обитал в хижине на манер тех, что в джунглях ставят. Это был тест на выживание. И ничего, выжил. А если там, на Легисе, какие–то проблемы будут — так «Рысь» поможет.
— Это планета, Томпсон, — выразительно проговорила Хоббс. — А не какой–нибудь флотский тренировочный лагерь. Два миллиарда человек и вся инфраструктура, необходимая для их жизни. А это необходимость ежедневно произвести и распределить десять миллиардов галлонов воды и два миллиона тонн продуктов питания, обслужить полмиллиона срочных медицинских вызовов. Все это зависит от инфоструктуры — зависит, фактически, от риксского гигантского разума.
— Нам пришлось бы каким–то образом на четыре дня дезактивировать все до одного технические средства, — продолжил ее мысль Зай. — На планете с таким населением за такое время родится две тысячи младенцев. Вы готовы предоставить свой опыт в деле экстремального выживания всем этим новорожденным и роженицам, Томпсон?
Командный отсек огласился дружным хохотом.
— Нет, сэр, — ответил Томпсон. — Эта тема в тренировочный курс не была включена.
— Какая жалость, — покачал головой Зай. — В таком случае, мне было бы желательно получить от вас подробный анализ плана предстоящей атаки к двум ноль–ноль. К четырем ноль–ноль мы уже будем в условиях жесткой гравитации. Экипажу осталось проспать одну ночь в сносных условиях.
— Вольно, — резюмировала Хоббс.
В отсеке закипела работа. Офицеры занялись ознакомлением своих подчиненных с планом действий.
Хоббс ободряюще кивнула капитану. Зай был доволен тем, как ей удалось ликвидировать напряженность, вызванную поведением второго стрелка Томпсона. Нападение на риксский корабль выглядело бы менее тяжелой жертвой, если бы члены экипажа сравнили ее с тем, сколько жизней будет спасено на планете. Но почему Томпсону вздумалось вступить в пререкания с капитаном в присутствии всего командного состава?
Второй стрелок происходил из древнего «серого» рода, в котором военные традиции были столь же сильны, как в семействе Заев. С какой–то точки зрения Томпсон был, пожалуй, даже более «серым», чем капитан. Один из его братьев стал аспирантом в Политическом Аппарате, а никто из Заев никогда не занимался политикой.
Вероятно, все, что сказал Томпсон, предназначалось для того, чтобы напомнить Заю: императорское помилование — обман, некий способ для монарха спасти лицо. Но это было немилосердное помилование — в сочетании с невозможной задачей, при выполнении которой Зай мог погибнуть сам, погубить и корабль и экипаж.
Сомнений не оставалось: Зая не простили.
Боевик
Осторожно орудуя моноволоконным ножом, х_рд коротко остригла длинные волосы Раны Хартер.
Вещество, регулирующее выработку допамина, которое рикс ввела в кровоток своей пленницы, отличалось пролонгированным действием. Еще несколько дней эта женщина должна была вести себя послушно. Судя по медицинским данным, которые х_рд раздобыла в библиотеке, Хартер страдала легкой хронической депрессией. В любом милосердном обществе эту болезнь уже давным–давно излечили бы. Но Империи требовались потенциальные математические способности Раны. Имперская медицина была недостаточно тонкой для того, чтобы и вылечить девушку, и сохранить необычные характеристики ее головного мозга. Поэтому ее заставляли страдать.
Для рикса лечение такого пациента было детской игрой.
Хартер пока еще ощущала некоторые побочные явления. Время от времени ее внимание словно бы рассеивалось, блуждало, порой она ненадолго впадала в ступор, у нее слегка подрагивали веки. Но стоило х_рд продемонстрировать ей полковничью нашивку — и Хартер тут же выполняла все приказы. В Империи неплохо муштровали подданных. Х_рд усадила Хартер за работу — велела ей разложить пряди отрезанных волос по длине. Пока девушка занималась этим, рикс обрилась наголо.
Портативный монитор запищал. Это был сигнал от гигантского разума. Схема, возникшая на экране, показывала, где в поезде располагается медицинский пункт. Оставив что–то бормочущую Рану Хартер за работой, рикс снова отправилась в путь по коридорам экспресса. На Легисе х_рд лысых женщин не видела, поэтому набросила на голову капюшон пальто. Она знала о том, что одежда, прическа и прочие внешние данные используются для поддержки статуса и политического влияния не только внутри военной иерархии Империи, и бритая голова могла привлечь внимание. Как странно. Эти люди, которым было чуждо все риксское, отвергали апгрейд, но продолжали играть в игры с отмершими клетками, лоскутками ткани и шнурками.
Как только х_рд вошла в помещение медпункта, там сразу все ожило. Глазки красных лампочек пробежались лучами лазеров по свежевыбритой макушке рикса. Через несколько секунд после окончания замеров аппарат выдал х_рд два шприца, содержавших особым образом запрограммированные наноустройства, и снабдил новыми распоряжениями. На сей раз ей была показана карта с местонахождением складского помещения. Х_рд без труда взломала замок в двери склада и взяла там тюбик пластикового клея и тюбик вазелина.
Вернувшись в купе, рикс наполнила один из шприцов клеем и обрызгала им аккуратно разложенные на столике пряди волос Раны Хартер. Смешавшись с наноустройствами, пластик несколько минут шевелился, излучая довольно заметное тепло. Из клейкой массы выползали тонкие нити, вплетались в пряди волос. Образовавшиеся волокна раскладывались во все стороны и через некоторое время образовали паутинку, которая покрыла весь столик целиком. Еще несколько мгновений паутинка медленно растягивалась, словно размышляла, как ей быть дальше. Затем ее движения стали быстрее и увереннее. Вся масса сжалась и приобрела форму прочного купола, млечной полусферы, на поверхность которой легли волосы. Работа закипела: казалось, пальцы невидимого призрака орудуют невидимыми иголочками и создают из рыжеватых волос Раны Хартер парик.
Рикс с глубочайшим удовольствием наблюдала за тем, как протекает этот элегантный и тонкий процесс. Зрелище успокаивало ее. Здесь, в переполненном поезде, она слишком остро ощущала, что ее окружает большая масса людей — а значит, не–риксов. Она чувствовала их запахи, слышала избыточное множество издаваемых ими суетливых звуков, видела результаты труда их рук в вычурных изгибах мебели и пушистых тканях, которыми было покрыто все в этом роскошном купе. Вдобавок купе, непонятно зачем, было рассчитано на одного человека. Интерьеры риксских звездолетов и орбитальных судов отличались чистотой и спартанством: там радовали глаз чистые линии функциональности, все пространства использовались с максимальной эффективностью. Гигантские разумы работали куда более совершенно. А эти люди, чуравшиеся всего риксского, искали радости в излишествах, украшательстве, пустоте.
Х_рд, конечно же, знала, что беспорядок в этом обществе являлся необходимым злом: именно беспорядочная неэффективность, свойственная человечеству, служила основой для высокого искусственного интеллекта. Александр зародился в электронных дебрях этой планеты — точно так же, как собственные мысли х_рд рождались из беспорядочного сплетения нервных тканей. Да, она была риксом, ее научили видеть любую вещь или явление в целом. Однако оказаться в том слое, который служил Александру питательной средой, было подобно тому, как если бы ты, очарованный удивительной красотой полотен в картинной галерее, вдруг оказался в удушливых цехах фабрики, где производят масляные краски.
Рикс оторвала взгляд от изящных запрограммированных движений пластика и вернулась к делу.
Она велела Ране Хартер раздеться догола, потом срезала у своей пленницы ногти с пальцев рук и ног и собрала их в маленький пластиковый мешочек — аккуратно, кропотливо, как собирают вещественные доказательства на месте преступления.
Затем х_рд разложила кровать и приказала Ране Хартер лечь. Она взяла у дрона–слуги, приставленного к купе, маленькое устройство для уборки помещения. Устройство представляло собой вакуумный пылесос, с помощью которого можно было снимать с одежды налипшую шерсть животных и ликвидировать статическое электричество. Рикс помедлила, размышляя, не следовало бы ей связать девушку, прежде чем приступать к работе. Нет. Этот этап должен был послужить проверкой того, насколько надежно работали регуляторы выброса допамина.
Жесткая пластиковая щетина, обрамлявшая щетку, идеально подходила для отшелушивания кожи. Резкими, короткими движениями х_рд провела щеткой по животу Раны Хартер. Поверхностный эпидермис ярко, обиженно покраснел. Пылесос жадно всасывал отшелушенные клетки кожи и завывал так яростно, что этот звук заглушал негромкие стоны пленницы.
Сняв эпидермис с живота, х_рд попробовала было повторить ту же процедуру на маленьких грудях своей жертвы, но та стала ерзать. Это мешало работе, и х_рд заставила Хартер перевернуться на живот. Здесь поле деятельности было более широким. Поработав над спиной, х_рд собрала эпидермис с ног и рук пленницы.
Вскоре «урожай» оказался вполне ощутимым — мешочек пылесоса наполнился почти до отказа. Х_рд высыпала его драгоценное содержимое на столик, послюнявила палец и собрала остатки эпидермиса с краев щетки. Затем рикс наполнила второй из шприцев, взятых в медпункте, содержимым тюбика с вазелином и обрызгала клетки кожи. Смесь зашевелилась, стала горячей.
Раздевшись, х_рд старательно втерла мазь себе в кожу, обходя флексометаллические ступни, гиперуглеродное покрытие коленей и металлическую сеть микроволновой микросхемы на спине. Она была боевиком, а не оперативником разведки, поэтому в обнаженном виде изображать человека не собиралась. Она надеялась на то, что служба безопасности полярного центра связи будет перегружена работой по приему новых сотрудников, и этим людям просто не хватит времени на то, чтобы проводить полный медицинский осмотр всех и каждого. Путь х_рд до полюса был очень неплохо замаскирован, а имперские ищейки вели поиск одной–единственной диверсантки на всей планете. По всей вероятности, ее идентификация будет подтверждена при сравнении с данными Раны Хартер в процессе генетического анализа волос и кожи. Будучи активированными, растворенные в геле наноустройства заставят позаимствованные клетки кожи делиться и отмирать с нормальной для человека скоростью, что послужит для постоянного подтверждения ее личности.
Но если сотрудникам службы безопасности взбредет в голову сканировать сетчатку или применить такие древние методы, как снятие отпечатков пальцев или слепок зубов, тогда придется убегать очень быстро.
Что же до черт лица, то Александр обыскал весь Легис–XV в поисках сотрудницы военизированной службы, максимально внешне похожей на х_рд. Гигантский разум не оставил без внимания и такие моменты, как уникальные способности Раны в области микроастрономии и ее чувствительность к лекарствам. В итоге Александр все подстроил так, что Рану Хартер командировали на полюс. Безусловно, гигантский разум мог все обставить иначе: например, фальсифицировать чужие медицинские записи, внеся в них данные х_рд, но он ничего не смог бы поделать с человеческой памятью. Запросто могло случиться так, что кто–то в полярном центре связи был лично знаком с Раной Хартер.
Гигантский разум проявлял величайшую осторожность. Х_рд была его единственной опорой среди людей на этой планете. Все то время, пока Александр намеревался готовиться к передаче данных, ей предстояло играть роль обычной женщины. По крайней мере, как думала рикс, она теперь не будет одинока. Рана Хартер была нужна ей не только для того, чтобы обновлять запас клеток кожи.
Х_рд высыпала на пол содержимое рюкзака своей пленницы и рассортировала вещи. Большая часть штатской одежды не годилась более высокорослой женщине–риксу по размеру, а вот мешковатая милицейская форма подошла.
Х_рд посмотрела на часы–дисплеи. Парик уже должен был быть готов.
Пластиковая полусфера на столике лежала неподвижно. Х_рд осторожно прикоснулась к ней. Оказалось, что пластик остыл до комнатной температуры. Быстрым, резким движением рикс вывернула полусферу наизнанку. Да, волосы лежали идеально.
Х_рд приложила парик к голове, и он плотно обхватил макушку, затылок и лоб, поскольку в точности соответствовал замерам, произведенным в медпункте.
Александр затуманил окно купе, затем превратил его в зеркало.
Рикс посмотрела на свое отражение.
На миг у нее закружилась голова. Из зеркала смотрела Рана Хартер и повторяла ее движения. Парик не просто отлично сидел: наноустройствам удалось имитировать даже прическу Раны Хартер. Сходство было потрясающим.
Рикс услышала, как ее пленница заерзала на постели.
Хартер медленно поднялась, сконфуженно провела руками по раздраженной коже. Мечтательное выражение глаз, вызванное передозировкой допамина, чуть изменилось, когда девушка встала рядом с х_рд и сравнила себя — лысую, голую, покрасневшую — с той, которая превратилась в ее двойника.
Она произнесла какие–то отрывистые слова на имперском диалекте.
«Неплохо получилось, — перевел компьютерный транслятор. — А как насчет твоих глаз?»
Рикс взглянула на свои, отражавшиеся в зеркале, искусственные, с сиреневатым отблеском, глаза, перевела взгляд на пленницу. Глаза у Раны Хартер были миндального цвета.
Х_рд моргнула.
Глаза Раны Хартер наполнились слезами. Все–таки никакие лекарства не смогли до конца избавить ее от боли, от реакции тела на то, что с него, можно сказать, заживо содрали кожу. Рикс мысленно содрогнулась. Смерть — как собственная, так и чужая, мало что означала для нее в сравнении с величием риксских гигантских божеств. Но х_рд вовсе не желала подвергать кого–либо пыткам. Она развернулась к Хартер, подняла руки, указала на глаза пленницы и запросила нужные слова у своего компьютера.
Девушка попятилась. Доза допамина не смогла справиться с переполнявшим ее ужасом. Она снова заговорила.
«Ты и мои глаза хочешь забрать?»
Х_рд сжала запястье Хартер — решительно, но мягко.
— Нет, — ответила она. Это слово она знала.
Страх не покинул Хартер. Рикс отменила предыдущий запрос и сделала новый.
— Только окраску радужки, — сказала она. — Медпункт изготовит ее для меня, когда мы будем близко к цели.
— О, — выговорила пленница и перестала вырываться.
— Давай теперь говорить. Пожалуйста, — произнесла х_рд.
— Говорить? — переспросила Хартер. Пауза. Нужны были новые фразы.
— Мне нужно обучиться вашему языку. Лучше. Пусть у нас будет… — Она запнулась. В этом слове было слишком много трудных звуков.
— Разговор?
— Да. Мне нужен разговор с тобой, Рана Хартер.
Старший помощник
Кэтри Хоббс остановилась у двери в каюту капитана в один час восемьдесят восемь минут.
Она немного постояла, чтобы собраться с мыслями. «Может быть, я старею?» — думала она. Несколько лет назад ей ничего не стоило провести бессонную ночь. Теперь же она не спала всего четырнадцать часов — чуть больше половины дня, а нервы у нее разыгрались, и обычная маска хладнокровия и опыта могла, того и гляди, упасть с лица. Хоббс оставалось только надеяться на то, что ее интеллектуальные способности не пострадали. Время для тактических ошибок было на редкость неудачное.
Но нет, дело не только в возрасте. Последние несколько дней пролетели каруселью выбросов адреналина, страха, волнений и облегчения. Весь экипаж был на взводе, и вот теперь предстояло прожить десять суток в режиме высоких перегрузок, а потом должно начаться сражение с превосходящими силами противника. Все имитационные расчеты, проведенные Хоббс, говорили об одном: шансов уцелеть у «Рыси» было очень и очень немного.
Хоббс на миг задумалась о том, стоило ли ей приходить к капитану. Может быть, сюда ее привели разыгравшиеся эмоции? Может быть, следовало подождать окончания сражения с риксским крейсером? Еще не поздно было развернуться и уйти в отсек, где через двенадцать минут должны собраться командиры подразделений и представить капитану подробно разработанные планы сражения. Но как бы уверенно Хоббс и капитан ни повели себя с экипажем, и он, и она понимали, что «Рысь» может не уцелеть в бою. Скорее всего — не уцелеет. И если бы Хоббс не задала свой вопрос сейчас, она могла бы так и не узнать ответа.
Хоббс особым образом сложила пальцы и тем самым попросила разрешения войти.
Этот обычный жест вдруг показался ей до странности чужеродным, как в те времена, когда она впервые покинула родину, чтобы поступить на флот.
Если бы Кэтри пожелала, чтобы дверь открылась перед ней на любой из утопианских планет, она бы просто–напросто попросила об этом. Там аэромобили летели, куда прикажут, а мобильные телефоны исполняли команды. Но военные никогда не разговаривали со своими приборами и оружием. Подобный антропоморфизм для «серых» выглядел слишком по–декадентски. Машины — это машины и не более того. Здесь, на борту «Рыси», для того, чтобы перед тобой открылась дверь, следовало выполнить последовательность жестов, щелчков языком, а может быть, даже осенить эту дверь каким–нибудь знамением. Все это было из разряда тайных, символических рукопожатий и волшебных колец. Разговорную речь «серые» оставляли для людей, будто от разговора с кораблем тот мог вдруг ожить.
Машины «серых», словно в ответ на такое нелюбезное обращение с ними, редко разговаривали со своими хозяевами и, чтобы донести до людей свои послания, применяли невероятные конгломераты значков. На утопианской родине Хоббс загоревшийся дом попросту сообщил бы своим обитателям: «Прошу прощения, но я горю». Флотская сигнализация представляла собой скопление самых неприятных звуков и мигающих огней.
Однако Кэтри обнаружила у себя дар к пониманию кодов и значков. Имперские интерфейсы обладали четкостью и лапидарностью, восхищавшими Хоббс. Подобно джетборду или хэнг–глайдеру, они мгновенно откликались на мельчайшие движения. Никакие проявления политеса не могли заставить эти системы медлить с ответом.
Поэтому на запрос Хоббс капитан ответил, пожалуй, даже слишком быстро.
— Войдите, — проговорил он голосом, хрипловатым из–за недосыпания.
Дверь открылась. Зай стоял на пороге. Рубашка у него была расстегнута, металлические колечки застежек болтались. Волосы капитана блестели — судя по всему, он только что принял душ, — а глаза подернулись красной сеточкой кровеносных сосудов.
На миг созерцание капитана в столь домашнем виде смутило Хоббс. За проведенные вместе два субъективных года она видела его только при полном параде.
— В чем дело, Хоббс? — спросил Зай, пригладил волосы, заметил в руке Хоббс тактическую указку и улыбнулся. — Не смогли дождаться общего сбора? Там бы и угостили меня по полной программе.
Хоббс смущенно потупилась и вошла в каюту. Дверь за ней закрылась.
— Прошу прощения, что побеспокоила вас, капитан.
— В любом случае, уже пора. Нам нельзя опоздать на этот брифинг. «Напрягаешь подчиненных, напрягайся и сам» — верно, Хоббс?
— Да, сэр. «И делай это так, чтобы они замечали».
Зай кивнул и занялся застежками тяжелого шерстяного кителя. Хоббс, наблюдая за тем, как шевелятся пальцы его искусственной металлической руки, на несколько мгновений утратила дар речи.
Он указал на свой журнальный столик.
— Вы когда–нибудь видели гравий?
Столик был усыпан множеством ярких камешков. Хоббс наклонилась и взяла один из них. Края у камешка оказались острыми, он имел грани, свойственные структурированному углероду.
— Так это гравий, сэр?
Хоббс были знакомы десять разновидностей гравия, но только по описаниям в военных руководствах, а руками она никогда не дотрагивалась ни до чего подобного.
— Да. Это то, что поэты и политики называют бриллиантами. Я намерен применить некоторое количество этих камешков во время сражения, Хоббс. За ближайшие две недели мы сумеем синтезировать около сотни тонн.
Она кивнула. Пескоструйные дроны применялись в космических схватках для порчи вражеских датчиков, но при относительной скорости, на которой должен был идти предстоящий бой, такой материал мог оказаться смертельным. Да, при высокой скорости достаточно прочные и острые частицы могли бы пробить насквозь даже обшивку звездолета.
— Если хотите, возьмите себе один камешек. Хоббс убрала алмаз в карман, сжала его в кулаке до боли. Медлить больше было нельзя.
— Я просто хотела спросить вас кое о чем, сэр. До совещания.
— Конечно, Хоббс.
— Чтобы лучше понять вашу логику, сэр, — добавила Хоббс. — Понимаете, я не до конца улавливаю ваши… мотивы.
— Мои мотивы? — удивленно перепросил Зай. — Я солдат, Хоббс. У меня есть приказы и задачи, и никаких мотивов.
— Чистая правда, сэр, — согласилась Хоббс. — И я вовсе не хотела бы вторгаться в вашу личную жизнь, капитан. Но нынешняя тактическая ситуация — в чем мы с вами согласны — представляется связанной с вашими… личными мотивами, сэр.
— О чем вы, проклятье, спрашиваете, Хоббс? — осведомился Зай, и его пальцы замерли около верхней застежки.
Хоббс почувствовала, что краснеет от смущения. Она жутко жалела о том, что не может исчезнуть, испариться, не может отмотать время назад и очутиться по другую сторону от двери, по дороге к командному отсеку. Хоть бы она вообще не приходила!
Но далее в этом состоянии эмоции, которые привели ее сюда, вынудили Хоббс произнести следующие слова:
— Капитан, вы знаете: я очень рада, что вы отвергли «клинок ошибки». Я сделала все, что было в моих силах, для того чтобы убедить вас… — Она сглотнула подступивший к горлу ком. — Но теперь, когда все позади, я в недоумении.
Зай заморгал. Еле заметная улыбка тронула его губы.
— Вы хотите узнать, почему я не покончил с собой, Хоббс?
— Я полагаю, что вы совершили правильный выбор, сэр, — поспешно выговорила она. Ей было очень важно, что он понял ее правильно. — Но я ваш старший помощник, и мне нужно знать почему. Чтобы это не сказалось на… на нашей совместной работе, сэр.
— Мои мотивы, — повторил Зай и кивнул. — Вероятно, у вас есть опасения, что я сошел с ума, старший помощник?
— Вовсе нет, сэр. Я считаю, что ваш выбор был весьма разумен.
— Благодарю вас, Хоббс. — Лаурент немного подумал, защелкнул верхнюю застежку и сказал: — Садитесь.
Не чувствуя под собой ног, Хоббс подошла к одному из глубоких кресел, стоявших около столика, над которым, при необходимости, повисал воздушный экран. Попытка выйти на главную тему измотала Хоббс. Когда Зай сел напротив нее, она очень порадовалась тому, что теперь говорить будет он, а она — слушать.
— Хоббс, вы знакомы со мной два года, и вы знаете, что я за человек. Я — ваданец, я «серый». Такой «серый», каким только можно быть. И я понимаю, что мои последние решения и поступки вас удивляют.
— Радостно удивляют, сэр, — выдавила Хоббс.
— Но вы подозреваете, что тут может таиться что–то еще, да? Какая–то секретная директива от Аппарата, которой все объясняется?
Она покачала головой. Она так вовсе не думала. Однако Зай продолжал:
— Что ж, все гораздо проще. И человечнее.
Хоббс часто заморгала. Пауза показалась ей невыносимой.
— Через сорок относительных лет, почти через сто лет по абсолютному времени, я вдруг осознал нечто совершенно неожиданное, — сказал Зай наконец. — Традиции — это не все для меня, Хоббс. Может быть, я изменился на Дханту. Вероятно, некая часть прежнего Зая отмерла там. А может быть, меня как–то не так собрали после спасения. Как бы то ни было, я изменился. Служба Императору с некоторых пор — не единственная моя цель.
Зай рассеянно приложил к плечам капитанские лычки, и они сами заняли подобающее место.
— Хоббс, на самом деле все очень просто. Кажется, я влюбился.
У Хоббс перехватило дыхание. Время остановилось.
— Сэр? — еле слышно вымолвила она.
— И дело в том, Хоббс, что любовь, видимо, важнее Империи.
— Да, сэр, — вот и все, что она смогла пролепетать.
— Но я по–прежнему ваш капитан, — добавил Зай. — Я буду послушно выполнять приказы флотского командования. Ну, может быть, не все традиции стану соблюдать. Однако относительно моей верности Императору сомневаться не нужно.
— Конечно, нет, сэр. Я в вас никогда не сомневалась, сэр. Это ничего не меняет, капитан.
Это меняло все.
Хоббс на миг позволила себе окунуться в чувства, робко прикоснуться к кружившему ее вихрю эмоций. Чувства переполняли ее, еще несмелые, но почти пугающе сильные. Ей пришлось стиснуть зубы, чтобы настроение не отразилось на лице. Она осторожно кивнула и едва заметно улыбнулась.
— Все в порядке, Лаурент. Это очень по–человечески. — Сказав это, она собрала волю в кулак и встала. — Быть может, мы вернемся к этому разговору после сражения с риксами.
Это был единственный выход. Единственный способ: упрятать это все подальше и поглубже на ближайшие десять дней.
Зай скосил глаза вправо. Хоббс знала, что именно там во вторичном поле зрения у капитана располагается фрейм демонстрации реального времени.
— Верно, Хоббс. Вы правы, как всегда.
— Благодарю, сэр.
Они вместе шагнули к двери, и вдруг Зай положил руку ей на плечо. От его прикосновения Кэтри бросило в жар. Впервые за два года он к ней прикоснулся.
Хоббс обернулась, полузакрыв глаза.
— То послание было от нее, — тихо проговорил он.
От нее.
— Сэр?
— Когда я ушел в наблюдательный блистер, чтобы там покончить с собой, — объяснил он, — мне пришло послание. От нее.
— От нее? — эхом повторила Хоббс. Ее разум отказывался впитать это словосочетание.
— От моей возлюбленной, — произнес Зай с такой непохожей на него, обезоруживающей улыбкой. — Там было всего одно слово, но оно решило все.
Кэтри Хоббс похолодела.
— «Нет» — вот что это было за слово. И я не убил себя. Она спасла меня.
Опять, опять… Она. Не ты.
— Да, сэр.
Рука Лаурента соскользнула с ее плеча. Холод, охвативший Хоббс, стал абсолютным. Под его действием присмирела буря эмоций. Та часть души, которую охватили смятение и отчаяние, словно бы оледенела.
Очень скоро она должна была окончательно овладеть собой. Просто нужно постоять здесь неподвижно еще несколько секунд, и все станет, как раньше.
— Спасибо вам, Хоббс, — сказал капитан Зай. — Я очень рад, что вы спросили меня об этом. Так приятно кому–то рассказать.
— Хорошо, сэр, — отозвалась она. — Пора на совещание, сэр?
— Конечно.
Они отправились в командный отсек вдвоем. Хоббс старательно смотрела только прямо перед собой, чтобы не видеть этого незнакомого выражения на лице капитана.
Счастья.
Сенатор
— Вопрос об атаке мы одобрили без возражений.
Сенатор Нара Оксам произнесла эту фразу так тихо, будто говорила сама с собой. Роджер Найлз нахмурился и сказал:
— Даже если бы ты настояла на голосовании, «Рысь» все равно была бы обречена. Проиграть со счетом «восемь–один» — не ахти какая моральная победа.
— Моральная победа, Найлз? — переспросила Оксам, и улыбка чуть–чуть смягчила ее скорбное лицо. — Никогда не слышала от тебя такого определения.
— И больше не услышишь. Эти слова противоречат друг другу. Ты поступила правильно.
Нара Оксам грустно покачала головой. Она подписала смертный приговор своему возлюбленному и еще трем сотням мужчин и женщин — и все ради политического выигрыша деспота. Такой поступок никак нельзя было назвать правильным.
— Сенатор, это не последние жизни, которые своим голосованием принесет в жертву военный совет, — заметил Найлз. — Это война. Люди гибнут. Можно всерьез поспорить с тем, оправданно ли со стратегической точки зрения отправлять «Рысь» сражаться с риксским крейсером. Поборники Империи попросту понятия не имеют о том, что на уме у риксов. Мы не знаем, почему им потребовалось выйти на связь с гигантским разумом. Очень может быть и так, что стоит пожертвовать фрегатом ради того, чтобы отрезать это чудовище от его почитателей.
— Может быть, Найлз?
— Попытки отбить противника лежат в самой природе войны. К ним прибегают, даже если не до конца отдают себе отчет в том, что делают.
— Ты вправду так думаешь?
Найлз кивнул.
— Император и его адмиралы не собираются жертвовать фрегатом только ради того, чтобы наказать его капитана. «Рысь» невелика, и все же это один из самых совершенных боевых кораблей в Дальних Пределах. И сколь оскорбительным ни выглядело бы поведение «серого» героя вроде Лаурента Зая, возможности «Рыси» все равно не стоит сбрасывать со счетов.
— Ты бы только послушал их, Найлз. Они говорили о том, что он станет мучеником, и хихикали от радости. Она называли его «калекой»! — Нара закрыла лицо руками и откинулась на спинку кресла. Роскошное кресло для гостей услужливо приняло контуры ее фигуры. Они с Найлзом сидели на одном из верхних этажей в причальной башне над Форумом. Эти башни — высокие хрустальные иглы — окружали Форум со всех сторон и возвышались над городом. Помещения в башнях использовались, большей частью, для того, чтобы произвести впечатление на послов или позабавить какую–нибудь заезжую важную шишку. Сама высота этих башен служила, в некотором роде, ответом Сената на имперское сияние Алмазного Дворца и Священных Орбитальных Станций. Помещения здесь были очень уютными, несмотря на столь высокое, «командное» расположение. Чуть старомодная мебель создавала обстановку коллегиальности и дружелюбия. Здесь было легко посплетничать о политике и ударить по рукам, заключив сделку.
При появлении Оксам и Найлза предыдущие посетители ретировались (член военного совета обладал особыми привилегиями). Нара и ее главный советник встретились здесь для срочных переговоров перед возвращением Оксам в Алмазный Дворец. Дворцовый флайер поджидал сенатора за окном, слегка покачиваясь под прохладным утренним ветерком. Нара не знала о том, что название «причальные башни» когда–то имело буквальное значение, но на самом деле компьютер флайера решил подождать ее именно здесь, на высоте, поскольку времени спуститься уже не хватало.
Через двадцать минут должно было начаться очередное заседание военного совета.
— Даже не знаю, что хуже, — призналась Оксам, — решение Императора отомстить Заю, убив его, или то, что я по чисто тактическим соображениям проголосовала за принесение «Рыси» в жертву. Я согласилась с подавляющим большинством советников, чтобы они прислушались ко мне, когда дело дойдет до более важных стратегических вопросов.
— Соображения у тебя логичные, сенатор. Ты не хочешь, чтобы тебя сочли слабой, не желающей кровопролития.
— Но получается так, что на самом деле я согласна с ними, — продолжала Оксам. — Что я тоже готова принести в жертву жизнь трехсот людей на основании одного лишь предположения о том, что риксам стоит потрепать нервы. Это труднее проглотить, Найлз, чем тактическую уступку.
Старый советник Нары ответил ей пристальным взглядом. Он выглядел таким маленьким, сидя на диване посреди пышных подушек, — будто остролицый эльф, угодивший в гостиную к какому–то сатрапу–толстяку. Найлз прищурил голубые, невероятно зоркие глаза. Здесь, на такой высоте, в десяти километрах от синестезических проекторов Форума, вторичное зрение не работало.
— Тебе и прежде доводилось идти на не самые приятные компромиссы, Нара, — заметил он.
— Верно, я и раньше выторговывала себе голоса, — устало отозвалась она. Найлз всегда так спорил с ней, когда она сомневалась в себе. Избирая резкий тон, он выводил ее к пониманию ее собственных мотивов.
— Что же иначе на этот раз? — спросил он.
Она вздохнула, чувствуя себя школьницей, которую заставили повторить заученный наизусть урок.
— Раньше мне приходилось торговаться с имперским рынком. Я меняла снижение налогов на ужесточение патентного права, протекционистские меры, свободную торговлю. Девяносто процентов политики Сената — чистой воды экономика, вопросы собственности. Торговать жизнями мне раньше не доводилось.
Найлз глянул за окно, в сторону Холмов Дани. Там сквозь далекие мрачные облака пробивалась заря.
— Сенатор, а ты не знала о том, что после первого Вторжения риксов в Империи не увеличилось относительное количество самоубийств?
«Количество самоубийств? — удивилась Нара. — К чему это клонит Найлз?» Она пожала плечами.
— Население так велико, экономические силы настолько неровно распределены… Подобная статистика — всего лишь проявление действия закона больших чисел. Любые местные взлеты или падения числа самоубийств гасятся, попадая в общий статистический котел.
— А что может вызвать подобные местные взлеты, сенатор?
— Тебе это отлично известно, Найлз. Ключ ко всему — деньги. Спады в экономике ведут к росту числа суицидов, убийств, увеличению детской смертности даже на самых богатых планетах. Человеческое общество — это хрупкая структура, и если объем ресурсов снижается, мы начинаем грызть друг другу глотки.
Найлз кивнул, его лицо озарили лучи восходящего солнца.
— Значит, когда ты выторговываешь снижение налогового бремени и протекционистские меры, когда борешься за благосостояние в соответствии с генеральным планом секуляристов, что ты выторговываешь на самом деле?
Лучи солнца добрались до лица Оксам. Она зажмурилась. Как это часто бывало, когда она оказывалась вне синестезического поля, перед ее глазами заплясали образы прежних данных. Она визуализировала сказанное Найлзом. На планете с миллиардным населением снижение планетарного продукта на один процент привело бы к устойчивым статистическим сдвигам: к десяти тысячам новых случаев убийств, пяти тысячам суицидов, к тому, что в следующем поколении миллион человек никогда не смог бы выбраться за пределы родной планеты. Объяснения каждой отдельной трагедии были крайне субъективными — у кого–то рухнул дом, кто–то обанкротился, где–то случился этнический конфликт, — но божество статистики без разбора проглатывало человеческие истории, сглаживало цифры, придавало им форму закона.
— Конечно, — прервал ее размышления Найлз, — процесс, к которому ты привыкла, не настолько прям, как приказ идти на смерть.
Оксам кивнула. Спорить по этому вопросу у нее не было сил.
— Я надеялась, что ты подбодришь меня, Роджер, — вздохнула она.
Он откинулся на спинку дивана.
— Я уже говорил тебе, Нара: ты поступила правильно. Политический инстинкт, как обычно, не подвел тебя. И очень может быть, что совет действительно принял верное, с военной точки зрения, решение.
Она покачала головой. На ее взгляд, «Рысь» обрекли на гибель без достаточно веской причины.
— Но я хотел сказать тебе вот что, — продолжал Найлз. — Тебе и раньше случалось заниматься подобным.
— То есть — торговать жизнями людей. Найлз скользнул взглядом по небу, перевел его на огромный город.
— Наш бизнес называется «власть», сенатор. А власть на этом уровне решает такие вопросы, как жизнь или смерть.
Нара вздохнула.
— Ты думаешь, они все погибнут, Роджер?
— Экипаж «Рыси»? — осведомился он.
Старый советник не спускал глаз с Оксам. Солнце коснулось его седых волос и сделало их по–мальчишески рыжими. Оксам понимала, что тревога ясно читается на ее лице.
— Это Лаурент Зай, да?
Оксам опустила глаза. Лучшего ответа не требовалось. Она понимала, что рано или поздно Найлз догадается. Он знал, что возлюбленный Оксам — военный, а возможностей для знакомства с военными у сенатора–секуляриста не так уж много. Партии, представленные в Сенате, были, что называется, «на карандаше», но, кроме этого, вокруг них действовала неформальная информационная система — сплетни, анонимные агенты и так далее. И все сведения об особо важных персонах, поступавшие из этих источников, попадали в средства массовой информации. Взволнованная и очень личная беседа новоизбранного сенатора и возвышенного героя, какой бы краткой они ни была, не могла остаться незамеченной.
Все сомнения, которые мог испытывать Найлз, исчезли бы, раскопай он тот давешний разговор. И ему стало бы ясно, почему Нару так тревожит судьба «Рыси».
Она снова вздохнула — на этот раз еще печальнее. Теперь ее ближайший соратник знал, что она проголосовала за смерть своего возлюбленного.
Найлз склонился ближе к ней.
— Послушай, Нара: будет безопаснее, если они все погибнут в бою.
Оксам впилась взглядом в Роджера. Ей очень хотелось прочесть его мысли, но это было сложно, поскольку ей пришлось повысить дозу антиэмпатического лекарства для путешествия по городу, где все и каждый были обуреваемы жаждой войны.
— Безопаснее? — наконец сумела выговорить она.
— Если Воскрешенный Император узнает о том, что один из членов военного совета имел личные переговоры с полевым командиром — тем самым, который отверг «клинок ошибки», — то этому члену совета отрубят голову и выставят ее на шесте на всеобщее обозрение.
Нара сглотнула подступивший к горлу ком.
— Я защищена привилегиями, Найлз.
— Как и всякий юридический конструкт, Рубикон — это фикция, Нара. А у любой фикции есть свои пределы.
Оксам в ужасе посмотрела на старого друга. Рубикон был основой фундаментального разделения власти в Империи Воскрешенных. Святыней.
Однако Найлз продолжал:
— Ты играешь на два фронта, сенатор. А это — опасная игра.
Она хотела было ответить, но тут у нее в ушах зазвучал мелодичный звон — сигнал к началу военного совета.
— Мне нужно идти, Найлз. Война зовет меня.
Он кивнул.
— Вот именно. Постарайся не стать ее жертвой, Нара.
Она печально улыбнулась.
— Это война, — сказала она. — Люди гибнут.
Сотрудница милиции
Здесь, посреди тундры, Рана Хартер была счастлива.
Для того чтобы она сумела осознать это чувство и дать ему название, ей понадобилось несколько дней. До встречи с риксом радость приходила к ней краткими, почти неуловимыми вспышками: на те несколько секунд, когда закат купал небеса в запахе ромашек, когда мужчина дотрагивался до нее, но его прикосновения еще не становились грубыми; в те считанные мгновения, когда она слышала пение победных труб и ощущала во рту привкус меди — символы того, что «компьютер» в мозгу у Раны заработал. Только в эти моменты мир представал перед ней четко и ясно. Но то счастье, которое она ощущала теперь, почему–то не проходило, оно просыпалось вместе с Раной каждое утро и не покидало ее на протяжении бесконечно долгих ночей, проведенных рядом с Херд. Это постоянство не переставало изумлять Рану.
Радость казалась ей совершенно незнакомой — теперь, когда она смотрела на нее по–новому. Так выглядят для тебя кончики собственных пальцев, когда их разглядываешь под микроскопом. Теперь Рана понимала, что счастливые мгновения ее прошлой жизни были пустыми, надуманными. Подобно диким просторам тундры, простиравшимся во все стороны до самого горизонта, радость прежде всегда ускользала от нее, не давалась в руки, не позволяла себя удержать, проносилась стремительным проблеском по тусклому фону ее жизни. Лишь краем глаза успевала Рана заметить ее. Она стыдилась своих способностей, ее пугал мир прекрасной, но жестокой природы холодной родной провинции, ее смущали наслаждения, которые приносила близость с мужчинами. Но теперь Рана стала непосредственной свидетельницей собственного счастья, смотрела на него через увеличительное стекло одиннадцатичасовых легисских ночей, когда Херд была свободна от дежурств.
Рана Хартер обнаружила у радости новые грани. Она могла высыпать на стол чайную ложку сахарного песка и считать песчинки. Она могла часами слушать стонущую песню беспрерывного полярного ветра, пробующего на прочность стены дешевого сборного домика, который они с Херд взяли внаем. Даже процедуры, которые Херд упорно проводила с ней каждый день, — бритье, стрижку волос и обрезание ногтей, взятие слюны и обдирание кожи — все это приносило Ране острое удовольствие. Ловкие руки рикса, ее щебечущий выговор, ее странные птичьи движения бесконечно зачаровывали Рану.
Рана знала, что Херд пичкает ее наркотиками и что ощущаемая ею радость навязана, вызвана лекарством, а не течением жизни. Она понимала, что, по идее, ей следовало бы пугаться того, что она живет взаперти, а рядом находится жуткая инопланетянка. Как–то раз Рана даже попробовала убежать — просто из абстрактного чувства долга перед милицией и родной планетой, из–за страха перед тем, что в один прекрасный день рикс может пожелать от нее избавиться. Ране удалось одеться. Ткань ее прежней одежды больно царапала раздраженную кожу. Чтобы не замерзнуть, пришлось напялить на себя все, что было в доме. Единственное теплое пальто Херд надевала, уходя на работу в центр связи. Когда Рана распахнула дверь домика, внутрь хлынул страшный холод изголодавшейся тундры. Вид полярных пустошей отбил у Раны всякую охоту к свободе. Он только напомнил о том, какой бесцветной была ее жизнь раньше. Она закрыла дверь и прибавила мощность обогрева, чтобы в доме стало теплее после притока морозного воздуха. Только потом она сняла с себя всю одежду. Она не могла уйти.
Но здесь, в домике, Рана никогда не чувствовала себя побежденной, проигравшей. Почему–то в плену ее разум как бы освободился. Казалось, те участки мозга, где обитал ее талант, избавились от постоянного угнетения и наконец обрели возможность развиться в полном масштабе.
Ране нравилось обучать Херд северному легисскому диалекту. В то время когда рикс, захватившая ее в плен, уходила, чтобы играть ее роль, Рана часами строила схемы основных грамматических структур, заполняла воздушный экран столбцами склонений, окружала их архипелагами сленга, говоров и исключений. Ее ученица схватывала все на лету, продвигаясь с каждым днем. Плоский, нейтральный акцент Херд постепенно наполнялся округлыми гласными северных провинций.
Рана требовала, чтобы Херд тоже делилась с ней знаниями, уверяла в том, что знание риксского языка поможет ей как учителю. Рана тоже все быстро усваивала, а когда поздно вечером они заводили разговор, Рана засыпала Херд вопросами о ее воспитании, верованиях и жизни в рамках культа риксов. Поначалу Херд противилась этим попыткам Раны наладить дружественные отношения, но потом, похоже, длинные холодные легисские ночи сломили ее. Очень скоро беседы пленницы и захватчицы стали постоянными и двуязычными, причем одна говорила на языке другой.
Азы риксского дались Ране легко. Базовая грамматика этого языка была искусственной. Ее создали гигантские разумы, дабы облегчить общение между планетарными интеллектами и их слугами. Однако сама модель языка предназначалась для того, чтобы в человеческой среде он быстро эволюционировал. Фонетический строй риксского языка состоял из щелчков и хлопков, но их комбинации были бесконечно разнообразными, способными объять бесчисленное множество времен относительности и матриц случайных величин.
В разуме Раны, теперь постоянно находящемся во взбудораженном состоянии, комплекс всего, что она узнала о риксах, начал принимать четкие контуры/вкусы/запахи. Чистые линии оружия Херд, льдистая резкость ее речи, жужжание ее серво–моторчиков, становившееся еле слышным, когда Херд раздевалась догола, и то, как гиперуглерод сливался с ее кожей на коленях, локтях и плечах, — все это производило впечатление целостности, неделимости. Этот риксский образ вырастал в уме у Раны, и ей казались стыдными и прежние мысли, и те фокусы, которые Империя вытворяла с ее талантом. Теперь она ощущала вкус риксской цивилизации и культуры целиком, и это ощущение было таким глубоким и крепким, как будто Рана постоянно подносила к губам бокал с редкостным древним виски.
Рана наблюдала за той, что захватила ее в плен, так, словно влюбилась в нее. Ее зрачки были расширены от гулявшего в крови допамина, а в сознании зарождались блестящие откровения.
Прожив на полюсе трое суток, Херд стала расспрашивать Рану об имперской технике связи. Сейчас, когда было объявлено чрезвычайное положение, полярный коммуникационный центр оказался полностью отрезан от информационной сети Легиса, поэтому гигантский разум мог лишь опосредованно помогать Херд и Ране в планируемой операции. Херд, будучи скорее солдатом, чем инженером, была не способна произвести те изменения, которых требовал Александр. Рана пыталась помочь ей, но ее познания ограничивались теми устройствами, которые применялись в области микроастрономии. Херд задавала вопросы, но ответы Раны ее часто озадачивали. Базовые аспекты квантовой теории риксов отличались от тех, что были приняты в Империи. Две системы, похоже, фатально противоречили одна другой. Во–первых, стандартная риксская модель рассматривала кривые распознаваемых отклонений с учетом иного числа измерений, чем это было принято в Империи. К тому же Ране было совершенно не понятно риксское понятие о некогерентности.
В конце концов Рана стала посвящать часы своей безмятежной радости — работе. Она принялась за изучение транссветовой связи. В этом ей оказала неоценимую помощь легисская библиотека. Почти сразу же Рана отыскала там необходимую экспертную программу. Там были указаны нужные тексты, с которыми Рана быстро ознакомилась и почерпнула немало сведений, расширивших ее элементарные познания о ретрансляторных устройствах. Программа словно бы понимала Рану, и та легко усваивала знания, принимавшие именно ту форму, какая соответствовала ее образу мышления. Своеобразный, компьютероподобный ум Раны выхватывал из хаоса информации нужные сведения и питался ими. Херд принесла домой оборудование для воздушного экрана и проектор вторичного зрения, что позволяло Ране погружаться в полную синестезию. Она блуждала посреди хитросплетений данных, раз за разом выхватывая из них добычу. Херд ни разу не говорила Ране о том, какую именно цель она преследует здесь, на полюсе, но изыскания, похоже, шли как бы сами собой, сами собой управляли.
У Раны вызвали восхищение вспомогательные приемные устройства центра, собиравшие обычные сообщения со всей планеты и переправлявшие их на транссветовую решетку. В центре было установлено много таких систем — на тот случай, если бы отказали кабельные линии связи, но Рану особенно привлекла группа прочных небольших саморемонтирующихся устройств, установленных посреди полярных пустошей вокруг центра. Они были похожи на те недорогие, довольно распространенные приборы, которыми Рана прежде пользовалась в микроастрономии. Прочность этих машин позволяла им выдерживать арктические зимы, землетрясения и террористические акты.
Проведя за этими занятиями несколько бессонных суток, Рана погрузилась в сон, который продлился неведомо сколько времени. Когда она проснулась, рядом с ней была Херд и прикладывала к ее воспаленному лбу холодную тряпку. Обычная радость пробуждения переполнила Рану. Теперь к этой радости примешивалась уверенность, созданная новыми познаниями. Эта уверенность сквозила во всем — в блеске глаз Херд, в том, как ловко и изящно она выжимает лишнюю воду из тряпки. Ожил воздушный экран — и на нем возникла картина изысканий, осуществленных Раной. Комнату наполнил аромат озарения.
— Экспертная программа, — произнесла Рана по–риксски. — Ее создал гигантский разум, да?
Херд кивнула и тихо ответила:
— Он всегда с нами.
По–риксски вся фраза свелась к одному слогу.
В другой руке рикс держала рыжий парик. Волосы Раны, так давно остриженные, теперь казались ей чужими. Херд надела на нее парик. Он оказался теплым, как будто его только что вынули из духовки, и прекрасно подошел Ране.
— Завтра ты будешь Раной Хартер, — сказала Херд.
Мысль о том, что придется выйти из дома, напугала Рану.
— Но ведь я даже не знаю, чего ты хочешь, — сказала она, перейдя на диалект Легиса. Имперский язык вдруг показался ей грубым, рот словно наполнился густой кашей.
— Нет, знаешь, — ответила рикс.
Рана покачала головой. У нее сформировалась мысль на родном языке. Она не знала ничего. Как на протяжении всей своей жизни, она ощущала непоколебимую уверенность.
— Я не понимаю. Я недостаточно умна.
Херд улыбнулась и приложила ко лбу Раны холодную тряпку. От этого прикосновения волнение Раны усилилось. Отдельные нити стали сплетаться между собой: почерпнутые за время поиска данные об устройстве ретрансляторов, зародившееся постижение формы и вкуса риксской культуры, чувства, рожденные присутствием Херд, — звуки стремительных фуг Баха, блеск зернышек проса.
Совершенно неожиданно Рана Хартер поняла, что знает желание гигантского разума.
Херд заработала руками, зажужжали сервомоторчики. Рикс наносила на раздраженную кожу Раны какой–то крем. Ощущение было восхитительное. Крем, подобно волшебному бальзаму, исцелял Рану от лихорадочного чувства озарения.
— Не бойся, моя удачная находка, — приговаривала рикс. — Александр теперь с тобой.
Александр. Оказывается, у него было имя. Рана прикоснулась кончиками пальцев ко лбу.
— Внутри меня?
— Везде.
Старший помощник
Кэтри Хоббс наливала воду в стакан. Вода лилась тоненькой медленной струйкой, пока не наполнила стакан до краев. Кран выключился автоматически, не дав ни капле пролиться через край. Нет, пока потребление воды на борту «Рыси» не ограничили, но бесполезная трата чего бы то ни было не сочеталась с флотской эстетикой.
Хоббс медленно отвернулась от раковины. Взгляд зеленых глаз был прикован к движениям ее собственной руки. Она пристально наблюдала за игрой сил поверхностного натяжения, удерживавшего воду в стакане. Хоббс сделала несколько шагов — ровно столько, сколько было нужно, чтобы пересечь каюту. Наверное, со стороны ее движения напоминали утрированную пантомиму. Стакан казался до странности тяжелым, хотя высокое ускорение, с которым шла «Рысь», по идее, полностью корректировалось. Может быть, лишний вес лишь мерещился ей, был следствием стресса? А может быть, у Хоббс попросту устали руки из–за постоянных скачков легкой гравитации.
Однако, вероятно, все дело было в ощущаемом ею разочаровании. Не успела она опомниться после откровений Зая, как начались всякие пакости, вызванные высоким ускорением.
Обычно издержки пребывания в условиях искусственной гравитации лишь немного беспокоили Хоббс — не сильнее, чем морская болезнь во время поездки на большом прогулочном лайнере на родной Утопии. Но сейчас «Рысь» двигалась с ускорением в десять g, и все отрицательные аспекты легкой гравитации проявлялись значительно сильнее.
С точки зрения теории поля, легкая гравитация представляла собой классическую метахаотическую систему, полную случайных аттракторов, стохастических перегрузок и уймы прочих математических химер. Колебания массы с одной стороны солнечной системы могли непредсказуемым и порой фатальным образом повлиять на легкие гравитоны с другой стороны. Не сказать, чтобы эту картину молено было уподобить смерчу, завертевшемуся из–за того, что мотылек помахал крылышками, и все же быстрое вращение семи газовых гигантов, входящих в систему Легис, а также мощные вспышки на солнце создавали хаос, воздействующий на вестибулярный аппарат.
Действие высокого ускорения ощущалось и на суставах. Каждые несколько минут в самых простых движениях вроде шагов по каюте что–то было не так, неправильно — например, пол казался слишком твердым. А бывало, что предметы вдруг выскальзывали из рук, словно их тянул к себе кто–то невидимый. Каждая из этих неприятностей не была так уж страшна сама по себе, но постоянная непредсказуемость самых обычных событий постепенно изматывала, истощала рефлексы, колебала веру в реальность. Теперь Хоббс уже не доверяла себе в самых элементарных действиях, так же как не доверяла и собственным эмоциям.
Какой же она была дурой.
Как ей вообще хоть на миг могла прийти в голову мысль о том, что Зай в нее влюблен? Откуда взялась, эта безумная идея? Она казалась себе законченной идиоткой, желторотой дурочкой, классически втюрившейся в недосягаемую знаменитость почтенного возраста. Из–за всего случившегося Хоббс перестала верить в себя, а постоянные скачки гравитации, одолевавшие «Рысь», совсем не помогали преодолеть это чувство. Хоббс жалела о том, что не может принять горячую ванну, и проклинала флот за пренебрежение к таким простым и необходимым удобствам.
Хорошо еще, что ей нужно было переживать не только из–за этого. Колебания гравитации не просто давали о себе знать в ощущениях, у них были и другие, более пугающие проявления. Например, прошлой ночью мраморная шахматная доска, лежавшая в шкафчике, вдруг треснула, и этот оглушительный звук разбудил Хоббс.
За первые несколько дней движения с ускорением на борту «Рыси» произошло несколько мелких травм. Стали обычным явлением переломы лодыжек и вывихи коленного сустава, у одного молодого десантника без видимых причин сломалось предплечье. Хоббс то и дело замечала у своих товарищей по экипажу лопнувшие капилляры в глазах. Днем раньше у самой Кэтри вдруг внезапно невыносимо разболелась голова. Боль быстро прошла, но оставила неприятное ощущение. Корабельный врач погиб, и для тех, у кого бы вследствие одного из скачков гравитации повредился головной мозг, надежды на выздоровление не было.
Хоббс шла осторожно и добралась до черного лакированного столика, не пролив ни капли воды.
Поставив стакан на столик, она села и уставилась на поверхность воды. Поверхность слегка покачивалась у самого края стакана. Не было ли это связано с какими–то пертурбациями поля легкой гравитации? Или просто легкая вибрация «Рыси» при высоком ускорении вызывала выброс гравитонов из работавших на пределе двигателей?
В какой–то момент вода заметно дрогнула, но поверхностное натяжение не сдалось. Несколько капелек сконденсировались на стенке стакана и медленно поползли вниз. В этом крошечном сегменте пространства все, казалось бы, было в полном порядке.
Глядя на этот образчик прочности и нормы, Кэтри обретала ощущение надежности.
Пронаблюдав за стаканом с минуту, Хоббс подняла его и медленно вылила часть воды на столик.
Вода словно бы почернела, оказавшись на лаковой поверхности. В зависимости от невидимых невооруженным глазом впадинок и выступов она разлилась по крышке столика ручейками и лужицами. Вскоре поверхностное натяжение заставило воду улечься крупными округлыми озерцами.
На сухой островок посреди этого неглубокого моря Хоббс положила подаренный ей Заем алмаз — яркую точку на фоне непроницаемой тьмы.
Затем Хоббс поставила на столик полупустой стакан и воззрилась на результаты своего труда.
Поначалу жидкость вроде бы успокоилась, разлеглась неравномерно разбросанными лужицами. Только одна крошечная речушка добралась до края столика и закапала на пол. Но затем Хоббс заметила какое–то движение, силовую волну — она возникла так, будто столик кто–то толкнул. Прошло еще несколько секунд — и один из ручейков вдруг взволнованно изогнулся и задергался, как выброшенная на берег рыба. Еще одна капелька словно бы ожила и проделала путь в несколько сантиметров, поглотив крошечный бриллиантик. Потом поверхность воды снова успокоилась.
Хоббс терпеливо наблюдала. Через некоторое время последовали новые микроскопические изменения. В двухмерном пространстве, на гладкой крышке столика, не встречая почти никакого сопротивления, разлитая вода зримо реагировала на скачки искусственной гравитации на борту «Рыси». Совершая синусоидальные движения, вода отражала линии гравитационных сил точно так же, как выстраиваются по линиям магнитного поля железные опилки.
Созерцание движения воды успокаивало Кэтри Хоббс. Теперь она воочию увидела те невидимые силы, которые так мучали ее товарищей по команде уже целую неделю, и это позволило ей хоть немного овладеть собой. Она не сводила глаз с черного столика и пыталась что–то понять в образовавшихся на нем бесформенных фигурах, выудить из них какой–то смысл. Однако легкие гравитоны отличались хаотичностью, сложностью, непредсказуемостью: вот так же понятия древних о божествах, туманные и тусклые, толкали маленьких, как мошки, людей, в разные стороны, к непонятным целям. «Чем–то это похоже, — вдруг подумала Хоббс, — и на те политические силы, которые гнали «Рысь“ по черному, пустому холсту космоса, к черте новой войны». Эти силы сначала обрекли капитана на смерть, потом простили его, а теперь толкали всех, кто находился на борту фрегата, к неминуемой гибели.
Подобно капелькам воды на столике перед Хоббс, экипаж «Рыси» слепо болтался в пространстве, созданном этими силами. То чувство, которое казалось Хоббс таким сильным, непреодолимым, вдруг стало мелочным и смешным. В масштабах вселенной отвергнутая любовь старшей помощницы к капитану не вызвала бы даже ряби на поверхности.
И все же в это мгновение Хоббс поняла, что ненавидит Лаурента Зая всем сердцем.
Когда прозвучал дверной звонок, Хоббс вздрогнула и ударилась коленом о ножку столика.
— Войдите, — проговорила она, получив очередную травму и потирая ушибленную коленку.
Вошел второй стрелок Томпсон — осторожными, медленными шагами, словно алкоголик с большим стажем. Увидев залитый водой столик, он улыбнулся.
— Что–то пролили? Со мной такое всю неделю творится.
— Просто эксперимент, — ответила Хоббс.
Он пожал плечами и вопросительно указал на кресло напротив. Хоббс кивнула. Томпсон осторожно уселся, опасаясь буйствующих по кораблю гравитационных полтергейстов.
Хоббс вдруг поймала себя на мысли о том, что второй стрелок никогда раньше не заходил к ней в каюту. Вел он себя всегда дружелюбно, но, пожалуй, излишне фамильярно — так, будто ему казалось, что аристократическое происхождение ставит его выше звания. А Хоббс знала о том, какое впечатление она производит на некоторых членов экипажа. Ее утопианское происхождение и воспитание сделали неизбежными несколько косметических операций, а «серые» родители никогда бы такого своим отпрыскам не позволили. Многие из товарищей по команде считали Хоббс ослепительной красоткой, другим она представлялась мультяшно–сексуальной, вроде шлюхи в какой–нибудь пошлой комедии. Она порой подумывала о еще одной косметической операции, чтобы приобрести более среднюю внешность, но такой шаг мог быть воспринят с точностью до наоборот. Хоббс была такой, какой была.
Заняв безопасную позицию, Томпсон облегченно вздохнул.
— У меня все тело ноет, — признался он.
— А у кого не ноет? — отозвалась Хоббс. — Радуйтесь, что не ощущаете все десять g сразу. Вот тогда бы у вас все ныло по полной программе. Если честно, то вы уже померли бы.
Томпсон в отчаянии запрокинул голову и прикрыл глаза.
— Самое противное, — сказал он, — что я даже понять толком не могу, где у меня болит. Знаете, так бывает, когда подвернешь лодыжку: похромаешь несколько дней, а потом у тебя другая нога болеть начинает — из–за того, что ты на нее сильнее наступал.
— Это называется «коллатеральная травма», — кивнула Хоббс.
— Точно. Но у меня такое чувство, будто я весь скроен из этих самых коллатеральных травм, и никак не могу вспомнить, в каком месте заболело сначала. Ужасно удручает, честное слово.
Хоббс перевела взгляд на столик. Из–за того, что она стукнулась об него коленкой, вода ровно растеклась по блестящей поверхности и теперь не отражала ничего, кроме ровной вибрации корпуса корабля.
— Я понимаю, что вы имеете в виду, — проговорила она. — Я сама пыталась уловить какую–то систему. Взглянуть на все это… в перспективе.
Томпсон открыл глаза и, щурясь, уставился на Хоббс. Через пару секунд он пожал плечами.
— Вам раньше случалось так долго летать с высоким ускорением, Хоббс?
Она покачала головой. Мало кому из команды случалось. К высоким ускорениям обычно прибегали во время сражений, но и тогда такие условия на борту длились не более нескольких часов.
— Вот тут и призадумаешься, за что нам такие муки, — проворчал Томпсон.
Что–то в его голосе заставило Хоббс оторвать взгляд от залитого водой столика. Томпсон продолжал смотреть на нее, сощурившись.
— Мы потеряли Дитя–императрицу, — спокойно отозвалась она.
Он кивнул — еле заметно, словно опасался даже этого легкого движения.
— Долг, который не оплачен, — произнес он негромко.
У Хоббс неприятно засосало под ложечкой, а ведь ее уже и так слегка подташнивало.
— О чем это вы, Томпсон?
— Кэтри, неужели вы вправду думаете, что командование флота хочет пожертвовать «Рысью»? — спросил Томпсон. Теперь он заговорил полушепотом. — Только ради того, чтобы один гигантский разум не потолковал по душам с неким риксским кораблем?
— Видимо, все обстоит именно так, Томпсон.
— Но не сможем же мы навсегда отрезать этому разуму все пути–дорожки, — возразил Томпсон. — Ведь речь идет о гибели всей планеты по воле Императора. Риксы найдут какой–то способ переговорить со своим детищем.
— Возможно. Но они не смогут этого сделать, пока здесь «Рысь».
— Долго ли она протянет? — прошептал Томпсон.
Хоббс вперила взгляд в столик. На миг она утратила способность ясно мыслить. Вода теперь выглядела иначе. Похоже, силы поверхностного натяжения снова взяли верх, опять начали образовываться капли и лужицы. Это спонтанное упорядочение казалось непонятным. Неужели энтропия уступала место порядку, неужели линия времени развернулась наоборот?
И что имел в виду Томпсон?
— Скажите мне толком, что у вас на уме, второй стрелок, — приказным тоном произнесла Хоббс.
— Все шито белыми нитками, Кэтри, — ответил он. — Нет никаких сомнений в том, почему «Рыси» дали такой приказ. Нас укокошат за этот самый чертов неоплаченный долг.
Хоббс закрыла глаза. Она понимала, что должна ответить Томпсону как можно скорее.
В академии Кэтри Хоббс числилась далеко не средней курсанткой, но и не одной из лучших. Происходя с утопианской планеты, она была не настолько дисциплинирована, как ее «серые» однокашники. Сама себя звездой она не считала, но оказалась довольно сильна в определенных разновидностях тактических расчетов. Но даже в те мгновения, когда ее одолевали самые ужасные сомнения, Хоббс продолжала гордиться собой за одно качество: решения она принимала быстро.
Вот и теперь Кэтри Хоббс приняла решение.
— Томпсон, вы — единственный, кто так думает?
Он покачал головой — едва заметно. Пожалуй, при записи с низким разрешением это движение осталось бы незаметным.
— Расскажите мне, что вы замыслили, Томпсон.
— Ведь мы друзья, правда, Хоббс?
Она кивнула.
— Значит, вы дадите мне слово, что… никому не скажете?
Хоббс вздохнула. Она надеялась, что до этого не дойдет. Однако решение она приняла.
— На мой взгляд, Томпсон, — сказала она, — мы так и так уже мертвы.
Он безмятежно улыбнулся, сложил руки на груди и наклонился к ней.
— Максимальная секретность, — распорядилась Хоббс, адресовав этот приказ оборудованию своей каюты, и склонилась к столику, чтобы выслушать Томпсона.
Сотрудница милиции
Подходя к «нюхачу», Рана Хартер чувствовала себя самозванкой.
Парик, плотно сдавливавший голову, грубая милицейская форма, царапавшая раздраженную кожу, военный идентификационный браслет — все это казалось ей маскарадным костюмом, фикцией, которая может быть разоблачена в любое мгновение. Рана видела собственное отражение на зеркальных металлических стенах центра связи, и оно казалось ей лишь смутно знакомым, напоминало голограмму из далекого детства. Ощущение было такое, словно она играла роль себя самой — такой, какой была раньше.
«Нюхачом» на сленге называлось идентификационное оборудование, установленное на входе в центр связи. Сейчас, перед началом смены, перед входом скопилась толпа и постепенно просачивалась внутрь. Встав в очередь, Рана Хартер испытала панический страх. Теперь ей казалось, что в обществе Херд, не выходя из сборного домика, она провела не неделю, а несколько месяцев — так память бессознательно удлиняет короткую летнюю идиллию. В изоляции от мира была чистота, безмятежный порядок, и забыть об этом, оставить такое позади было непросто. Галдящая толпа оскорбляла новообретенную чувствительность Раны.
Она жалела о том, что Херд нет рядом с ней, что ей придется одной войти в незнакомое учреждение. Рикс–боевик играла роль Раны целую неделю и все тут хорошо знала. Но вот если бы на территорию центра задумали проникнуть сразу две Раны Хартер, «нюхач» непременно бы это заметил.
В небольшом отрезке коридора, где работал «нюхач», гулял легкий сквозняк. Медленно вращавшиеся вентиляторы доносили до приборов показатели температуры человека, вертели в воздухе чешуйки кожи и пыль. С помощью этих мелких частиц устройство могло не только идентифицировать ДНК входящих сотрудников, но улавливало испарения, исходящие от спрятанного оружия или взрывчатки, изучало полученные волосы и клетки кожи на наличие алкоголя или наркотиков. Кроме того, устройство «вынюхивало» все, что сотрудники пожелали бы прикарманить, выходя из центра связи: все ценные приборы были снабжены феромонными метками. Короче говоря, «нюхач» мог поймать тебя на чем угодно, что бы ты ни замыслил.
Проходя мимо идентификационного прибора, Рана затаила дыхание. Заметит ли «нюхач» разницу между ней и Херд? Мысль о том, что ее могут остановить и подвергнуть допросу, пугала ее. Да–да, она была Раной Хартер до мозга костей, но казалась себе жуткой притворщицей.
Она очень надеялась на то, что эпидермис у нее восстановился настолько, что его хватит для удовлетворения аппетитов этой зловредной машины. Всю ночь Херд смазывала ее кожу целительной мазью, стараясь восстановить клетки, которые прежде столь безжалостно отбирала для своих нужд. Вроде бы мазь помогла, и болезненная краснота сошла, но все попытки вернуть обратно прежнюю Рану Хартер успехом не увенчались. Самой себе она казалось наполовину риксом.
Однако «нюхач» пропустил ее без всяких возражений.
Херд нарисовала маршрут на листке особой бумаги. Рана держала листок очень осторожно: при любом трении он мог самовозгореться. Она шла по карте, минуя узкие, тускло освещенные коридоры. Теснота помещений, замкнутых гиперуглеродными стенами, напоминала перегруженный корабль. Здесь пахло сыростью и людьми. Рана знала, что в данное время в центре работает в полтора раза больше сотрудников, чем то число, на которое он изначально был рассчитан. Херд сообщила ей, что два дня назад прибыла еще одна партия новичков, а вместе с ней — новость о приближении риксского боевого корабля. Повсюду были видны признаки паники и смятения: вдоль стен коридоров выстроились штабели ящиков с оборудованием, комнаты отдыха были заставлены вышедшими из строя приборами, повсюду бродили заблудившиеся новички с листками приказов в руках.
Комплекс ретрансляторных антенн, которые собирали весь коммуникационный трафик с планеты для передачи за ее пределы, в данное время переоборудовали для оказания поддержки системе орбитальной обороны. С фантастической быстротой менялся профиль центра. Из мирного учреждения связи он превращался в мощный институт сбора разведывательных данных.
Когда Ране попадались навстречу сотрудники, она вдруг ловила себя на том, что походка у нее стала, как у Херд. Еще одно подражание — на тот случай, если кто–то из этих людей уже успел познакомиться с риксом в обличье Раны Хартер. Птичьи движения — резковатые, но до предела контролируемые, притом, что каждый сустав работал на отдельном движке, — Рана освоила необычайно легко. За ту неделю, что она прожила рядом с риксом, она впитала все повадки Херд и порой сознательно подражала ей, зачарованная силой и непредсказуемостью инопланетянки. И вот теперь это дало свои плоды, хотя Рана была на десять сантиметров ниже ростом, чем рикс. Некоторые сотрудники кивали ей при встрече, другие называли по имени.
Рана отвечала им загадочной усмешкой Херд.
Безусловно, теперь Рана могла бы без труда сбежать от рикса. Она могла бы просто–напросто явиться в отдел безопасности и назвать себя. Сняла бы парик — уж это точно привлекло бы их внимание. Бояться не стоило: здесь, в этом центре связи, Александра не было. Кабели, связывавшие центр с планетарной инфоструктурой, сразу же перерезали согласно указу Императора. Из–за отсутствия обычных признаков вторичного зрения — табло времени, бегущей строки с выпусками новостей, экранчика местонахождения — создавалось странное, непривычное ощущение. Ни Херд, ни Александр не смогли бы ничего сделать Ране.
Но если бы она предала их, то лишилась бы своего счастья.
Херд уже вводила ей антидот — средство, противодействующее регуляторам допамина. Эффект, оказываемый наноустройствами, постепенно исчезал, и та радость, на крыльях которой Рана парила всю неделю, мало–помалу угасала. Херд настойчиво твердила — и была, конечно, права в том, что, будучи окутанной аурой радости, Рана станет слишком легкомысленной для своей работы. Однако без наркотика ее разум мог вернуться к прежнему состоянию — нерешительности и страха. Она уже и сейчас порой замечала эту растерянную, чересчур человечную Рану Хартер, поджидавшую ее в дальних закоулках ее собственного сознания. То уверенное существо–гибрид, в которое она успела превратиться, могло исчезнуть в любое мгновение.
Она знала, что не изменит своим новым союзникам. Ране хотелось сохранить свою переродившуюся личность. Рикс и ее всемогущее божество ухитрились стереть прежнюю жизнь Раны Хартер, представлявшую собой маргинальное существование, наполненное пограничной депрессией и неосуществленным потенциалом. За одну–единственную неделю они сделали для Раны Хартер больше, чем Империя — за двадцать семь лет.
Помимо всего прочего, теперь Рана понимала, что ее миссия милосердна. Александру следовало даровать свободу.
Следуя маршрутом, указанным на карте, она отыскала рабочее место Раны Хартер, сотрудницы милиции второго ранга. Компьютерный интерфейс оказался знакомым, почти таким же, как тот, с которым она работала в области квантовой микроастрономии. Как объяснила Ране Херд, ее обязанности заключались в мониторинге и ремонте сотен приемников–ретрансляторов, через которые данные с планеты поступали в центр связи. Подстроенный Александром перевод Раны на работу в полярный центр был оправдан ее практическими познаниями в сфере применения антенн широкого радиуса действия. На протяжении всей карьеры Хартер ее то и дело посылали в командировки в самые дальние уголки ледяных приполярных пустошей, и очень часто ей приходилось самостоятельно ремонтировать оборудование.
Однако сегодня ей предстояло заняться не только ремонтом.
Она надеялась, что никто не станет отвлекать ее на протяжении смены. В переполненном народом центре царила такая неразбериха, что опытного оператора вряд ли кто–то стал бы дергать. Рана уселась в кресло, запросила ознакомительную программу и начала вникать в курс дела.
К концу смены Рана Хартер выяснила все, что хотел знать Александр.
Центр связи был разработан именно для того типа траффика, который представлял себе гигантский разум. Здесь было установлено множество ретрансляторов, собиравших информацию, поступавшую из местных источников связи — телефонов, кредитных ячеек, налоговых карточек, юридических контор. Затем поступавшие данные в сжатом виде поступали в коммуникационную систему. Несмотря на то, что центр был военизирован, главная его цель состояла в том, чтобы обеспечивать связь гражданской экономики планеты со всей Империей Воскрешенных. В центре стояли также коротковолновые радиопередатчики, передававшие информацию на другие планеты системы Легис со скоростью света. Пятнадцатая планета была сердцем и фактической столицей этой системы.
В мирное время информация стекалась в центр связи по кабелям, а в случае объявления чрезвычайного положения — через ретрансляторы. На окружавших центр пустошах стояли десятки тысяч небольших приемных антенн пользовательского диапазона частот — огромная колония машин, питавшихся снегом и солнечным светом. Это семейство приемников раскинулось на сотни квадратных километров и было окружено проволочным забором. Приемники чем–то напоминали сорняки среди редких цветов — банальнейшие устройства по сравнению с той сверхсветовой аппаратурой, которую они поддерживали. Однако следовало отдать этим приборам должное: они сами себя ремонтировали и были настолько прочны, что выдерживали все тяготы полярной зимы.
Рана изучала систему со всё возрастающим отчаянием и чувствовала во рту металлический привкус неудачи. Она не могла помочь Александру. Со своего рабочего места ремонтника она не сумела бы сделать ровным счетом ничего для того, чтобы заново соединить центр связи с остальной сетью планеты. Программное обеспечение ретрансляторов отличалось слишком большой разбросанностью и было чересчур автономно, чтобы ждать от него ответа на централизованные команды. Сами же ретрансляторы были отключены — не переведены в режим ожидания, а выключены вручную. Защитники Империи отнеслись к изоляции Легиса очень и очень всерьез.
Кто–то должен был выйти на антенное поле, чтобы произвести необходимые изменения. А для этого нужно было преодолеть минные поля, десятки «нюхачей» и смертоносных проволочных барьеров из микроволокна. Для того чтобы вручную отключить все ретрансляторы, имперцам потребовалось несколько сотен милиционеров.
Рана вздохнула. Она ничего не могла поделать сама. Эту задачу должны были как–то решить Александр и Херд. Если бы Ране удалось каким–то образом переправить им те данные, которые она собрала, ей, может быть, и не пришлось бы больше возвращаться в это ужасное место.
Рана обследовала свое рабочее место в поисках какого–нибудь носителя информации, с помощью которого смогла бы принести собранные данные Херд, и остановила свое внимание на карточке памяти, вынутой из внутренней камеры ремонтного прибора. Схема простых ретрансляторов без труда уместилась на карточке. Рана добавила к этой схеме карту антенного поля и спецификации проволочного барьера. Затем Рана отключила компьютер и стерла все результаты своего поиска. До конца смены оставалось совсем немного времени.
Теперь она могла вернуться в теплый и безопасный сборный домик, к своему счастью.
Как только завыла сирена, возвещавшая об окончании смены, Рана встала с кресла. Все тело у нее затекло, руки дрожали, ноги подкашивались. Волнение, копившееся весь день, прокралось во все закоулки ее тела. Рана понимала, что нуждается в уверенности, которую ей дарило лекарство Херд. Как можно скорее.
Теперь она жалела о том, что весь день ничего не ела. Но ей отчаянно хотелось выполнить всю работу за одну смену и больше никогда сюда не возвращаться.
Рана успокаивала себя, воображая, как весело горит свет в домике, как там тепло. Она присоединилась к толпе других милиционеров, направлявшихся к выходу из центра. В течение долгого легисского дня люди работали в центре в шесть смен. Отчасти такой распорядок предназначался для того, чтобы к концу смены на выходе не скапливалось много народа, и все–таки в узких коридорах центра связи всегда было многолюдно, даже в мирное время. Людской поток подхватил и понес Рану, облако запахов, исходящих от усталых сотрудников, окутало ее.
Странно, до какой степени теперь ее отталкивало все человеческое. Глупая болтовня, смешение цветов и разнообразие фигур, неуклюжесть движений. Не прилагая особых усилий, Рана по–прежнему двигалась с птичьим изяществом рикса. Подражание успело каким–то образом войти в ее плоть и кровь. Ей безумно хотелось сорвать с головы парик, избавиться от этих лишних, слишком красивых волос. Рана зажмурилась и увидела четкие, чистые линии таблиц, составленных Александром, плавные контуры оружия Херд, ощутила риксский воздух. Прикусив губу, Рана пробиралась вперед по коридорам.
Скоро, скоро она вернется домой.
Чем ближе к выходу, тем медленнее двигалась толпа, сбиваясь все теснее и теснее. От обилия людских запахов у Раны начали трястись руки. Казалось, эта вонь вытеснила из воздуха весь кислород. Бессмысленные разговоры окружающих Рану людей казались ей обрывками ничего не значащих слов. Она попыталась отвлечься, уставившись на предупреждающую табличку «нюхача»: «Сообщите о любых взрывчатых и горючих веществах, наноустройствах и предметах, являющихся собственностью центра».
Вздрогнув, Рана вдруг вспомнила, что «нюхач» способен обнаружить украденное оборудование.
Она помотала головой, стараясь прогнать параноидальные мысли. Карточка памяти, лежавшая у нее в кармане, была сущей мелочью. Такие карточки бесплатно прилагались к одноразовым телефонам и фотокамерам. Наверняка эта фитюлька не имела ферометки. Но вот среди других табличек нервно мечущийся взгляд Раны отыскал фразу: «Декларируйте все носители информации».
Рана сглотнула подступивший к горлу ком, вспомнив о данных, занесенных ею на карточку памяти. Карта антенного поля, схема ретранслятора, спецификация ограждения. Содержание этих трех файлов не оставляло никаких сомнений в ее намерениях. До «нюхача» оставалось всего несколько метров. Рана уперлась ступнями в пол, пытаясь удержаться, не дать людскому потоку унести ее вперед.
Она нащупала в кармане карточку памяти. Та была слишком мала, чтобы уместить собственную ферометку. А вдруг такие карточки в обязательном порядке опыляли фероспреем?
Система безопасности здесь работала образцово, но все–таки — настолько ли образцово?
Отчаянные мысли вертелись в голове у Раны. В центре, переполненном народом, все выглядело жутко неорганизованно и казалось, что такую мелочь, как эта несчастная крохотная карточка, не должны бы были заметить. Но Рана помнила старые слухи о хитрющих наномашинках–разведчиках, которых имперские ищейки якобы выпускали на волю на суперсекретных базах. Эти микроскопические твари мало–помалу размножались и наносили ферометки на все подряд, с чем только контактировали, — на оборудование и людей, чтобы за ними можно было следить с центрального пункта наблюдения. В то время эта идея казалась фантастической, выглядела параноидальной байкой, выдуманной сотрудниками низшего звена.
Но теперь Рана думала о том, что такое все–таки возможно.
Толпа нетерпеливо подталкивала Хартер вперед. Один из охранников возле «нюхача» — морской пехотинец в черной имперской форме — с унылым интересом поглядывал на стоящую Рану, которую обтекал людской поток. Она дала себе приказ двигаться вперед. Но миновать «нюхача», не привлекая к себе внимания, она уже никак не могла.
Ноги упорно не желали двигаться. Она была слишком сильно напугана и измотана.
Рана вспомнила о том, как входила в вагон экспресса на пути сюда, о том, как долго медлила, боясь подняться по трапу. Забытые страхи былой Раны Хартер мстительно овладели ею.
Охранник поднялся со стула и подозрительно уставился на нее.
«Иди!» — мысленно приказала себе Рана, но стояла как вкопанная.
И тут она вдруг заметила металлический отблеск. В коридоре, за «нюхачом» сверкнула офицерская нашивка.
Это была Херд в форме полковника милиции. Она знаком подзывала Рану к себе.
Как только Рану увидела рикса, все ее страхи как рукой сняло. Она зашагала к «нюхачу» в полной уверенности, что Херд защитит ее, вернет ей счастье.
Рана Хартер вошла в зону действия «нюхача» и на миг осталась одна, освободилась от давивших на нее со всех сторон тел. Восходящие потоки воздуха унесли прочь кислые запахи людей.
А потом взвыла сирена — так громко, что синестезическое пространство Раны уподобилось огненной клетке. Пламя слепило глаза так, словно их лишили век.
Старший помощник
Заговорщики встретились в одном из спортивных отсеков рядом с лазаретом, где царила невесомость. Сейчас сюда, естественно, никто не наведывался, поскольку при высоком ускорении пользоваться спортивными площадками было невозможно. У Хоббс заныли мышцы при одной только мысли о том, чтобы взять в руки ракетку или побросать мяч в кольцо при такой неустойчивой гравитации.
Всего конспираторов было пятеро, включая ее саму. На самом деле Хоббс ожидала, что их будет больше. Пятерых казалось слишком мало для того, чтобы затеять бунт. Наверное, недовольных больше, но Томпсон пока не раскрыл все карты. Без сомнения, какие–то козыри он припрятал.
Всех присутствующих Хоббс знала: предводитель мятежников второй стрелок Томпсон, Йен Ху — еще один молодой офицер–артиллерист, третий пилот Магус, выглядевшая печальной и напряженной, и Дарен Кинг, лейтенант–связист. Назвать происходящее бунтом нижних чинов язык не поворачивался. У всех присутствующих на погонах сияли звездочки.
Когда вошла Хоббс, все явно обрадовались. Видимо, присутствие старшего помощника, второй по значению фигуры на корабле, придавало заговору весомость.
Однако пока роль предводителя взял на себя Томпсон. Когда ведущая на теннисный корт дверь герметически закрылась, Томпсон заслонил спиной маленький иллюминатор, чтобы из коридора не был виден свет его фонарика. На взгляд Хоббс, такие предосторожности были ни к чему. При нынешнем жестком режиме высокого ускорения члены экипажа сводили свои передвижения по кораблю к минимуму. Она сомневалась и в том, что сотрудники службы безопасности очень уж внимательно наблюдали за работой подслушивающих устройств, хотя лейтенант Кинг или кто–нибудь еще из конспираторов, которых Хоббс не знала, наверняка отключили «жучки» на теннисной площадке. Безмолвный мятеж.
— На самом деле это вовсе не мятеж, — заявил Томпсон.
— А как же это тогда назвать? — осведомилась Хоббс.
Слово взяла третий пилот Магус.
— Наверное, строго говоря, это убийство.
Йен Ху ахнул и тяжело задышал. Остальные заговорщики уставились на него. Хоббс жалела о том, что Йен Ху в этом участвует. Он всего–то два года назад закончил академию. Видимо, стрелок Томпсон хорошо его «обработал».
— Убийство из милосердия, — уточнил Томпсон.
— Из милосердия к?.. — спросила Магус.
— К нам, — закончил Томпсон. — Как бы ни обернулись дела, капитан все равно умрет. А нам вместе с ним погибать смысла нет.
Томпсон немного отошел в сторону и тем самым отделил себя от остальных, превратил их в своих слушателей.
— Пусть хоть вся Империя верит в это помилование, но мы–то знаем, что капитан Зай отверг «клинок ошибки». И Императору это известно.
Хоббс, неожиданно для себя самой, кивнула.
— Это нападение на риксский крейсер — бессмысленное принесение «Рыси» в жертву, — продолжал Томпсон. — Нам следует остановить фрегат и координировать свои действия с планетарной системой обороны Легиса. Защитив гражданское население от бомбардировок, мы сумеем спасти миллионы жизней. А нас вместо этого толкают к самоубийству.
— И вы вправду думаете, что на нынешнем этапе флотское командование способно отменить приказ? — спросила Хоббс.
— Если капитан в ближайшие пару дней согласится применить «клинок ошибки», нас еще успеют приказом вернуть назад. Аппаратчики что–нибудь измыслят насчет того, что великий герой Зай был единственным офицером, кто сумел удержаться от нападения на риксский крейсер. И тогда «Рысь» плавненько вернется к системе обороны Легиса. Когда Зай будет мертв, не останется никакого смысла жертвовать нами.
Невзирая на то, что этот разговор происходил на собрании заговорщиков, Хоббс все равно стало неприятно, что имя капитана употребляется без упоминания его звания.
— По моим подсчетам, у нас есть двадцать пять часов для того, чтобы успеть развернуться, — сказала третий пилот Магус. — Ну, чуть больше. После разворота можно перейти на двенадцать g.
— Нет уж, спасибо, — буркнул Томпсон.
При любом росте ускорения нестабильность поля легкой гравитации возрастала в геометрической прогрессии.
— Что ж, в противном случае, — пожав плечами, продолжала Магус, — через тридцать часов мы будем обречены на встречу с риксским крейсером за пределами радиуса действия системы планетарной обороны.
«Интересно, — подумала Хоббс, — догадалась ли Магус произвести эти расчеты вручную?» Все компьютерные расчеты, даже если они носили сугубо бытовой характер, в обязательном порядке регистрировались.
— И как только это случится, мы тут же отправим на Родину срочное сообщение о том, что капитан покончил с собой, — вступил в разговор лейтенант Кинг. — Им тогда придется принять какое–то решение и ответить нам. Ответ придет сразу же, поскольку наш узел связи, что называется, на прямом проводе с Родиной.
— Но кто знает, насколько долго командование будет размышлять над решением? — спросила Магус.
Все четверо воззрились на Хоббс. Они знали, что до назначения на «Рысь» она работала в штабе. Хоббс нахмурилась. Ей случалось видеть, как сложнейшие, критически важные решения принимались почти мгновенно, но бывало и совсем наоборот — тянулись дни до того момента, когда наконец достигалось согласие. А решение спасти или потерять «Рысь» было настолько же политическим, насколько военным. Вопрос заключался в следующем: ждал ли хоть кто–нибудь теперь, что Зай воспользуется «клинком ошибки»? Существует ли, в зависимости от такого поворота событий, запасной план?
Однако даже это для Хоббс значения не имело. Для нее важнее было удержать заговорщиков от поспешных действий. Если они решат, что времени нет, управлять ими станет сложнее.
— Не имеет значения, много ли на это уйдет времени, — спокойно отозвалась Хоббс.
— Почему же? — поинтересовалась Магус.
Хоббс какое–то время в отчаянии пыталась найти ответ. Наконец нужные мысли пришли к ней.
— Если капитан Зай умрет, командование «Рысью» перейдет ко мне. И как только это случится, я сделаю разворот и запрошу новых распоряжений.
— Отлично, — обрадовался Томпсон.
— Но ведь тогда получится, что вы не выполните непосредственный приказ, — заметил Йен Ху. — Не так ли?
— Если нам велят продолжать атаку, у нас будет время занять ту или иную позицию. Но я не думаю, что такой приказ последует. Меня поблагодарят за то, что я оперативно приняла решение, не дожидаясь больших шишек.
Томпсон расхохотался.
— Хоббс! Ну, вы даете! А я–то думал, что вы меня сразу же после первого разговора бросите на съеденье капитану! А теперь желаете все взять на себя, так получается? Все, так сказать, почести?
— Почести — так себе, я бы сказала, — ответила Хоббс. — Лучше все определить проще: нам не придется слишком старательно заметать следы.
— О чем вы говорите? — спросил Ху. Вид у него стал совсем ошарашенный.
Магус посмотрела на юного лейтенанта.
— Старший помощник Хоббс не боится того, что командование может заподозрить бунт на борту «Рыси», поскольку доказать это будет не так–то просто. Она считает, что ее инициативу одобрят.
Ху устремил на Хоббс взгляд, полный нескрываемого ужаса. Он явно согласился участвовать во всем этом ради спасения «Рыси», а не для того, чтобы помочь кому–то продвинуться по службе. Видимо, ему была отвратительна мысль о том, что кто–то способен думать о будущем, забегать вперед нынешнего кризиса. Хоббс словно слышала его возражения: «В живых бы остаться, а вы!..»
«Хорошо, — решила она, — значит, нужно сосредоточить Ху на дальней перспективе». Далее если с этим заговором ничего не выйдет, все равно жизнь Ху с этих пор останется навсегда переломанной.
— Итак, в некое мгновение на протяжении ближайших двадцати четырех часов Лаурент Зай встретится с «клинком ошибки».
— Чем позднее, тем лучше, — добавила Хоббс. — Мое решение развернуть «Рысь» имело бы больше смысла, если бы у нас не осталось времени на получение новых распоряжений от командования флотом. Капитан сменяется с вахты послезавтра в девять пятьдесят, то есть — через двадцать два часа.
— Значит, мы обо всем договорились? — спросил Томпсон.
Наступила короткая пауза. Хоббс надеялась, что кто–нибудь хоть что–то скажет. Обязательно должна была прозвучать какая–то спокойная заключительная фраза, которая всех образумит. Она еще верила, что бунта можно избежать, что верные слова могли бы разрушить чары, сотканные Томпсоном. Но ей брать слово было ни в коем случае нельзя. Хоббс не должна была выдать истинную цель своего согласия участвовать в заговоре.
— Знаете, есть одна закавыка, — проговорил Ху.
Все молчали.
Юный лейтенант прокашлялся.
— Получится, что капитан Зай — трус. Будто бы его помиловали, а он с собой покончил только из–за того, что побоялся сражения с риксами.
Хоббс заметила, какое впечатление сказанное Ху произвело на остальных заговорщиков, и стала гадать, верные ли слова он подобрал.
Несколько секунд все молчали. Все они происходили из «серых» семейств. Для них посмертная слава была понятием, с которым не шутят. В мире, где правили ожившие мертвецы, к призракам прошлого относились всерьез.
Конечно же, последнее слово осталось за Томпсоном.
— Он и есть трус, — с горечью проговорил второй стрелок. — Он не смог применить «клинок ошибки». Вот почему мы все угодили в эту передрягу.
Магус кивнула, за ней — Кинг, и наконец — Ху. А потом они друг за другом соединили руки в середине маленького крута. Древний ритуал однокашников по академии выглядел странно, если учесть цель заговора. Но Хоббс присоединилась к остальным. Томпсон положил руку последним.
Решение было принято.
Боевик
Когда завыла сирена, х_рд несколько мгновений простояла, не шевелясь и хладнокровно наблюдая за тем, как поведет себя толпа. Она обратила внимание на то, что звуки сирены раздаются с паузами в две секунды с частотой от пятнадцати до двадцати пяти тысяч герц. В начале звучания и в самом его конце синусоида волны уходила за пределы человеческого слуха. Она ныряла вниз настолько сильно, что отдавала в живот подобно удару пневматического молотка, а на пике высоты ее колебания могли бы разбить тонкое стекло.
Такой звук сирены был явно предназначен для того, чтобы парализовать любого, чей слух не был защищен. Большинство людей, успевших миновать зону действия «нюхача» и находившихся неподалеку от х_рд, закрыли уши ладонями. Колени у них подогнулись — как будто вдруг резко возросла гравитация. Некоторые просто рухнули на пол. Бедная Рана Хартер, страдавшая патологией головного мозга, опустилась вниз, как подкошенная.
Только двое охранников–милиционеров и имперский морской пехотинец устояли, на них сирена словно бы не подействовала. Х_рд ждала того мгновения, когда сработает их замедленная реакция. Все трое, как один, повернулись спиной к риксу, а лицом — к Ране Хартер, неподвижно лежавшей на полу в зоне действия «нюхача». Затем все трое выхватили оружие, включили дисплеи шлемов и заняли огневые позиции.
Порадовавшись их некомпетентности, х_рд приступила к действиям.
Сделав несколько шагов, она оказалась за спиной у морского пехотинца — единственного, кто представлял для рикса серьезную угрозу. Ее моноволоконный нож нашел зазор между краем шлема и нагрудником бронежилета. Нож был настолько острым (его толщина составляла шестнадцать молекул), что х_рд перерезала охраннику горло, не закапав себя кровью. Она расслышала бульканье под нагрудником, но этот предсмертный звук был заглушён воем сирены.
Двое милиционеров с излишней осторожностью подступали к Ране Хартер. Х_рд рванулась вперед, целясь в промежуток между ними. Один остановился, прислушался к голосу, зазвучавшему из динамиков внутри шлема. Кто–то в отделе тактического контроля заметил х_рд и предупредил об этом милиционеров. Этот человек опоздал.
Рикс шагнула в промежуток между двумя охранниками, крепко схватила дула их мультиганов и нацелила друг на друга. Один милиционер послушно выстрелил, в результате чего его напарник отлетел в сторону на три метра. Х_рд заехала ему кулаком по лицу — он, глупенький, забыл опустить лицевую пластину шлема, — выхватила у него мультиган и прицелилась. Оружие было установлено на режим контузионного шока, предназначенный для разгона толпы на дальней дистанции. А вот на расстоянии в десять сантиметров этого режима хватило, чтобы у милиционера глаза вывалились из орбит и вывихнулась нижняя челюсть. Он еще не успел, нелепо размахивая руками, рухнуть навзничь, а х_рд уже была около «нюхача».
Рана Хартер оказалась легкой, как птичка. Х_рд взвалила ее себе на плечо. Здесь, около «нюхача», сирена заливалась так громко, что даже риксу стало немного не по себе. По вентиляционной системе пустили какой–то газ, но х_рд перестала дышать с того самого мгновения, как только зазвучала сирена. Она могла не дышать в случае необходимости еще секунд тридцать.
Покрепче обхватив свою драгоценную ношу, рикс бросилась бегом, петляя из стороны в сторону, подальше от входа в центр связи. Несколько человек из тех, что стояли на ее пути, она уложила контузионными разрядами из милицейского мультигана. Когда х_рд была уже в нескольких сотнях ярдов от входа, сирена внезапно умолкла, и наступила пугающая тишина. В течение каких–то мгновений в ушах у рикса звучал статический шум, и она даже подумала о том, что у нее поврежден слух. Но вот она быстро оглянулась назад, увидела поднявшуюся позади пыль и поняла, что это за звук.
Два небольших автоматических орудия обстреливали дротиками окружавшую центр связи территорию, ориентируясь по топоту ботинок рикса. Судя по данным, раздобытым Александром, эти пушки использовали для наведения на цель установленные в земле подслушивающие устройства. Но пока пушки промахивались, дротики не долетали до х_рд, поскольку баллистические параметры явно были рассчитаны на обстрел людей, а не на риксов, умевших бегать намного быстрее. Даже на расстоянии в несколько метров от рикса до упрятанных в земле «жучков» капризная скорость звука играла свою роль. Некомпетентность местной милиции здесь, в Дальних Пределах Империи, всегда изумляла х_рд. Она радовалась тому, что несколько сотен имперских солдат так сильно разбросаны по планете.
Неожиданно пыльные дуги стали опережать ее. Кто–то произвел перекалибровку орудий в реальном времени и пытался подстроиться под скорость бега рикса. Очень скоро дротики могли настичь ее — хотя бы за счет метода проб и ошибок: в данный момент она представляла собой задачку с единственной переменной. Х_рд запросила у своей внутренней программы цепочку случайных чисел и побежала, постоянно меняя направление.
Однако автоматические пушки буквально сошли с ума и делали по тысяче выстрелов в минуту. Рано или поздно х_рд должна была оказаться под ударом. Из–за нескольких попаданий она бы не погибла, но сейчас у нее не было времени на раны. Придерживая Хартер одной рукой, х_рд зубами повернула регулятор мультигана и вывела на другой режим. Проклятье, насколько неудобной была эта штуковина! Рикс жалела о том, что не имеет возможности достать собственное оружие.
Х_рд прицелилась вслепую, не оборачиваясь. Оборачиваться было нельзя: глаза были ее слабым местом, уязвимым для любого попадания. Она сделала расчет на основании траектории полета дротиков и выстрелила. Мультиган выразительно грохнул. Через несколько секунд послышался громкий взрыв. Одна из пушек вышла из строя и умолкла.
Х_рд забросила мультиган за другое плечо, взяла за точку отсчета центр очередной пыльной дуги. Палец лег на спусковой крючок.
Оружие дважды пискнуло. Этот извиняющийся тембр был так характерен для примитивных и глупых устройств. Для такого режима стрельбы в мультигане был предусмотрен только один заряд. Струйка дротиков плясала по земле, тянулась за риксом, и тут х_рд совершила редкостную ошибку.
Она четко рассчитала прыжок, чтобы ускользнуть от обстрела, но не до конца учла вес Раны Хартер, лежавшей у нее на плече. В итоге риксу удалось подпрыгнуть вверх всего на два метра, и четыре дротика попали в нее.
Один угодил под колено, расплющился, ударившись об гиперуглеродное покрытие, и соскользнул, не оставив ни царапинки. Другой попал в ягодицу, рассек мышцу, но отскочил от подкожной брони, которой были снабжены все солдаты–риксы для защиты при падениях. Третий дротик прошил живот, ткнулся в неуязвимый позвоночник и рассыпался шрапнелью. Шрапнель разорвала желудок х_рд, который тут же начал процесс автоматического заживления, и повредила две из семи почек — с этой потерей можно было смириться.
Единственное серьезное повреждение нанес дротик, попавший в левое предплечье. Он угодил между лучевой и локтевой костью и застрял в гиперутлероде, как клин в сыром дереве. Локтевой сустав у х_рд тут же перестал сгибаться. Мгновенно заработала запасная лучевая кость, и рука вновь задвигалась, однако крепость тоненькой, как иголочка, запасной кости составляла всего десять процентов от нормы. И когда х_рд приземлилась после прыжка, она неожиданно выронила Рану Хартер, и та покатилась по обледенелой траве, будто выброшенный из поезда труп.
Рикс вскочила на ноги и развернулась лицом к продолжавшей визгливо палить пушке. Дрожащей кистью раненой руки она крутанула регулятор мультигана и обрушила на автоматическую пушку весь арсенал: инфралазер, магнитные снайперские пули, взрывчатые снаряды, залп урановых пуль, фонтаны микроскопических кусочков фольги, от которых воздух вокруг нее заискрился.
Пушка замолчала за несколько секунд до того, как очередная порция дротиков могла настичь рикса. Орудие то ли перегрелось, то ли вышло из строя.
В инфракрасном диапазоне х_рд увидела множество милиционеров, бежавших со стороны центра связи, примерно за километр от нее. Милиционеры бежали пригнувшись, не слишком быстро и очень нервно. Х_рд выпустила по ним еще один залп микрофольги, чтобы вывести из строя любые датчики, способные засечь тепло тела Раны Хартер. Затем она выстрелила в воздух и бросилась к своей утраченной ноше. Подхватив Хартер на руки, рикс побежала дальше. Сверкающие чешуйки фольги летели вслед за х_рд, ветер дул ей в спину, и фольга сыпалась на землю, как металлический снег.
Рикс пробежала по тундре двадцать километров и решила проверить, не ранена ли Хартер. Это стало ее второй ошибкой.
Кожа Раны была покрыта синяками. Термальным зрением х_рд уловила усиление кровотока. Тело реагировало на растяжение лучезапястного сустава. Нижняя губа Раны была рассечена и кровоточила. Ее веки дрогнули и приоткрылись. Только по прошествии времени можно было бы понять, есть ли у нее скрытая травма головы. А потом х_рд разглядела еле видимый при свете звезд в полярной ночи темный кружочек запекшейся крови на форменной милицейской одежде.
Х_рд опустилась на колени. На миг ее ослепила волна странного, жуткого чувства. Она тут же овладела собой и более внимательно осмотрела рану.
Дротик пронзил грудь Раны Хартер насквозь, и хрупкие кальциевые кости грудной клетки не остановили его. Внутри тела дротик должен был бы превратиться в шрапнель, но предназначался для цели, защищенной броней. В груди Раны Хартер не оказалось ничего такого, что оказало бы достаточное сопротивление. Дротик не попал ни в сердце, ни в позвоночник, но проколол легкое.
Женщина дышала часто и неглубоко. Х_рд прижалась ухом к ранке и стала слушать — не раздастся ли красноречивый шелест, говорящий о пневмотораксе. Нет, давление внутри грудной полости не возросло. Кровотечение остановилось?
Х_рд облегченно вздохнула и испытала удивительное, трепетное ощущение, для которого не могла найти слов. Не просто удовлетворение оттого, что выполнен еще один этап операции, нет — это чувство было животным, наподобие сексуальной страсти или успокоительных запахов родной орбитальной станции.
А причина этого чувства, этой всепоглощающей радости была проста: Рана Хартер останется жить.
Сенатор
Война изменила все.
За неделю состоялось несколько заседаний военного совета, во время которых очерчивались главные контуры серьезнейших потрясений на Восьмидесяти Планетах в ближайшие десятки лет.
Для миров Дальних Пределов совет внес изменения в законы о рождаемости и образовании. Следующее поколение должно было стать многочисленнее, предусматривался высокий прирост населения. Сенатор–экспансионист, входящий в состав совета, выступил с предложением, в котором звучали термины типа «заместительное население». На Нару Оксам этот эвфемизм произвел отталкивающее впечатление. Почему бы просто не назвать этих несчастных сиротами?
Однако она проголосовала вместе со всеми остальными. Решение было принято единогласно. За рост рождаемости предполагалось выплачивать щедрое земельное вознаграждение из имперских резервов. На двадцати планетах наиболее многодетным родителям должны были выделять участки девственных лесов. К тому времени, когда сотни боевых кораблей из центра галактики доберутся до мест своей новой дислокации вблизи границы с риксами, малыши — детища демографического взрыва — подрастут и станут десантниками, пехотинцами, заменят технический персонал, втянутый в воронку войны. Это невероятно многочисленное поколение, взращенное на окраинах Империи, предполагалось использовать для заселения уничтоженных городов, а потребовалось бы — и для повторной колонизации выжженных войной планет.
«Величественное шествие константы — вот удобство в ведении войны», — думала Нара Оксам. Притом, что диаметр Империи равнялся тридцати световым годам, скорость продвижения войны замедлялась до таких временных рамок, внутри которых человеческое семя могло быть посажено, как озимые, — на всякий случай, на черный день. Оксам была вынуждена согласиться на необходимость прироста населения даже на своем родном Вастхолде, в семи световых годах от риксской границы. Результатом этих законодательных мер должно было стать освоение нетронутых материков Вастхолда: здесь биомасса стабилизировалась в течение нескольких столетий, а теперь ее предполагалось уничтожить буквально за сутки, чтобы было где вырастить поколение пушечного мяса.
Империя наполняла кровавую ванну, способную поглотить десятки миллиардов людей.
Сенатор–экспансионистка порой доходила до экстаза, расписывая эти планы, от ее разума исходили волны партизанской лихорадки. Ее фракция в сенате уже давно призывала к увеличению рождаемости. Экспансионисты разделяли с секуляристами и утопианцами тревогу за рост власти мертвых. При этом их девиз гласил: «Хороните мертвых вместе с живыми». Они пытались изменить баланс власти только за счет численного преимущества, за счет непрерывно растущей популяции (и следовательно, за счет существования вечно агрессивной расширяющейся Империи, внутри которой мертвые ни за что не смогли бы преобладать).
Утопианцы придерживались другой, столь же непрагматичной тактики: они обещали всеобщее возвышение, при котором симбиант даровался бы любому гражданину Империи. Тогда мертвые были бы представлены всеми классами, и каждый имел бы право на свой кусок пирога бессмертия.
Сенатору Оксам и представляемой ею партии секуляристов обе эти стратегии представлялись абсурдными. Громадные массы живых, за которые ратовали экспансионисты, были обречены на то, чтобы стать людьми второго сорта. Как сказал один древний философ: «Бедные бедны только потому, что их много». А если бы к этому уравнению прибавилось бессмертие мертвых богачей, то классовая рознь в Империи Воскрешенных стала бы еще более заметной. Картина будущего, рисуемая утопианцами, при которой каждый год возвышение получали бы миллиарды, также не выдерживала критики. При таком варианте развития событий Восемьдесят Планет попросту задохнулись бы и живые согнулись под грузом своих предков. Обе схемы создавали такие демографические проблемы, которые можно было бы решить только путем завоеваний.
План секуляристов выглядел проще. Зай давным–давно справедливо назвал их поборниками смерти. Всеобщая и неотвратимая естественная смерть уравнивала всех членов общества. Конечно, изобретенную технологию изготовления симбианта уже нельзя было отменить, однако его применение следовало до предела ограничить. К возвышению нужно было прибегать редко, а отказ от него — поощрять. Кроме того, секуляристы мечтали о том, чтобы в руках живых было сосредоточено как можно больше власти, а мертвые могли жить в своих «серых» анклавах и созерцать черные стены, но не должны были пользоваться своим единомыслием и накопленными богатствами для определения общего курса Империи.
Эти три партии, составлявшие в Сенате явное большинство, противостояли Императору, однако оппозиция не была единой.
Для того чтобы поддержать свою идею прироста населения, сенатор–экспансионистка продемонстрировала советникам записи, сделанные во время Первого вторжения риксов. Восемьдесят лет назад риксы пытались навязать Империи свою волю, заставить согласиться с внедрением гигантских разумов во все имперские инфоструктуры. Вторжение началось с наглого террора. Города живых обстреливали из космоса хаотичными гравитационными лучами. Здания рушились, как будто было выстроены из соломы, толпы людей превращались в груды трупов, валявшиеся вперемешку с обломками металла и пластика. Анклавы «серых» обстреливали особыми разрывными снарядами. Симбианты после попадания таких снарядов восстановлению не подлежали. В сельской местности, вдали от атомных станций, население и животных уничтожали обычными бомбами.
Оксам смотрела на эти страшные кадры и думала: смерти хватает на всех.
Возможно, в этом была природа соблазна войны: она давала всем партиям то, чего те желали. Миллионы новых возвышенных героев — для утопианцев, колоссальный рост населения — для экспансионистов, множество настоящих смертей — для секуляристов. А для Императора и лоялистов — период непререкаемой авторитарности.
Когда сенатор–экспансионистка закончила свое выступление, мертвый монарх кивнул. Сгущалась тьма. Оксам догадывалась, что Император не спал двое суток, а сутки на Родине были долгие. Мертвые во сне нуждались мало — они просто ненадолго входили в состояние медитации, общались с вечностью и за это время омолаживались. А вот живые члены совета выглядели изможденными.
— Рад, что вы решили приготовиться к худшему, сенатор.
— Благодарю вас, ваше величество.
— Есть возражения? — осведомился Император.
Нара поняла: вот оно. Весь пакет законопроектов — рост населения, детство, наполненное муштрой, бесчисленные девственные земли, принесенные в жертву войне, — все сводилось к обычному голосованию нескольких измученных мужчин и женщин. Все происходило слишком быстро.
Она кашлянула и проговорила:
— Не кажется ли уважаемым членам совета, что теперешнее Вторжение риксов отличается от Первого?
— Отличается? — спросил мертвый генерал. — Оно еще, по сути, и не началось.
— Но ведь предыдущее Вторжение началось внезапно, с четкого ультиматума, за которым последовала волна одновременных террористических актов на нескольких планетах.
— А разве это Вторжение началось не внезапно, сенатор Оксам? — спросил Император.
Нара научилась лучше понимать этого человека. Сейчас он был заинтригован.
— Столь же внезапно, но оно отличается строгой ограниченностью, — ответила Оксам. — Была атакована единственная планета, ни одна из гражданских целей не подверглась разрушению.
— Шантажом они добились того, чего не достигли бы террором, — возразил мертвый генерал. — На планете бесчинствует гигантский разум, навязанный нам за счет захвата заложников.
Оксам кивнула и постаралась скрыть отвращение. Во время Первого вторжения Империя потеряла четыре миллиарда подданных, но не пожелала сдаться. А когда возникла угроза для возлюбленной Императрицы, риксам дали зеленый свет.
— Какие бы отвратительные цели риксы перед собой ни ставили, — сказала Оксам, — они проявили удивительную избирательность своей атаки. Единственная планета, единственная заложница, ограниченные результаты.
— И абсолютный успех, — добавил Император.
— Неповторимый успех, сир, — уточнила Оксам.
Она почувствовала, что советники осознали справедливость ее слов. Риксы вряд ли могли захватить еще одного заложника, по статусу равного Императрице, и никто, кроме Императора, не сумел бы ничего противопоставить упрямству, проявленному Заем.
— Вы думаете, они теперь успокоятся, сенатор?
— Я думаю так, сир: они уже пытались поставить нас на колени, но это у них не получилось. На этот раз они решили испытать более хитрый подход.
Она обвела взглядом круг советников и заметила, что сквозь их усталость начал проступать интерес.
— Мы не знаем, какова их конечная цель, — продолжала она. — Но было бы странно с их стороны начинать войну с настолько четко рассчитанного удара только для того, чтобы затем вернуться к тактике грубого террора, применявшейся во время Первого вторжения.
Мертвый генерал прищурился.
— Допустим, сенатор. Как вы сказали, их сомнительная победа неповторима. Но наверняка она и не бесцельна. Теперь у них на одной из имперских планет функционирует работоспособный гигантский разум, и они намереваются вступить с ним в контакт. Они явно желают получить какие–то стратегические преимущества за счет оккупации Легиса.
— Преимущества, следствием которых станут акты террора, подобные тем, что имели место во время Первого вторжения, — подхватил Император. — Если риксы получат те знания, которые их разум почерпнул на Легисе, они будут знать нас лучше, чем сто лет назад.
— Так пусть они узнают о нашей стойкости, — с пафосом проговорил Ратц имПар Хендерс.
— Интересное выражение, сенатор Хендерс, — похвалил его Император. — Вероятно, нам следует продемонстрировать, на какие великие жертвы мы готовы.
— Какая жертва более велика, чем четыре миллиарда жизней, потерянных во время Первого вторжения? — спросила Акс Минк. — В этом смысле риксы должны бы нас хорошо знать.
Император задумчиво кивнул. Советники уважительно притихли.
И тут Нара увидела это в мыслях мертвого монарха — нависшую тень страха и силу его решимости.
Воля Императора достигла пика, абсолюта. Он был готов на все, лишь бы не позволить риксам войти в контакт с гигантским разумом.
Если «Рысь» подведет, могло случиться нечто ужасное.
Старший помощник
На этот раз все встретились в каюте Хоббс.
Она вовсе не хотела, чтобы эта мрачная репетиция проходила в ее маленьких личных владениях. Но ее каюта больше других походила на каюту Зая размерами и планировкой. Только наблюдательного пункта не хватало. К тому же капитанская каюта была совсем рядом.
Заговорщики нервно заняли свои места — они исполняли роли убийц в игре, которую все еще боялись воплотить в реальность.
— Вы уверены, что сумеете провести нас к нему? — еще раз осведомилась Магус.
Хоббс кивнула.
— У меня уже несколько месяцев есть все коды капитана. Он иногда посылает меня к себе в каюту, если что–то там забывает.
— А вдруг он поменял коды?
— Не поменял, — коротко ответила Хоббс.
Ей очень хотелось, чтобы Магус перестала спрашивать об этом. Ни к чему было заговорщикам знать о ее намерениях.
— Хоббс можно верить, — успокоил Томпсон второго пилота. — Они с капитаном большие приятели.
Эти слова больно ранили Хоббс. Эта ударная волна вины была похожа на очередной скачок гравитации. Стрелок Томпсон теперь полностью доверял ей, и в его взгляде сквозило не только доверие. Ее утопианская красота снова все осложняла.
Она заметила, как остальные отреагировали на высказывание Томпсона. Похоже, они не разделяли его слепой веры. Магус по–прежнему немного опасалась Хоббс, а Ху, похоже, уже начал верить в то, что все это с самого начала замыслила она, а не Томпсон. Кэтри поняла, что надо быть осторожнее.
— Входи, Кинг, — распорядился Томпсон.
Вошел лейтенант Кинг. Глаза у него испуганно бегали. Во время убийства его работа заключалась в блокировке записывающих устройств корабля, то есть он должен был находиться на своем рабочем месте связиста. Поэтому сейчас он играл роль капитана Зая.
Магус и Хоббс взяли его под руки, неуверенно переглянулись и осторожно потянули вперед. Все это происходило во время ежедневной получасовой отмены высокого ускорения, и сейчас «Рысь» двигалась с милосердно устойчивой гравитацией в один g, но все равно заговорщики передвигались с повышенной осторожностью. За последние пять дней их тела успели настроиться на любые неожиданности и сюрпризы.
Томпсон сел на корточки посередине каюты, на ритуальном коврике, с «клинком ошибки» в руке. Этот клинок был самый настоящий. Его, как сказал Томпсон, ему подарил отец в честь окончания академии. «Хорош подарочек», — подумала Хоббс. Она и не представляла себе, что семейство Томпсона настолько «серое». На самом деле все заговорщики были родом из консервативных семей. В этом и заключалась ирония ситуации: бунты никак не укладывались в рамки имперских традиций. Но с другой стороны, безусловно, именно «серых» наиболее сильно возмутил отказ Зая от ритуального самоубийства.
Хоббс и Магус толкнули Кинга вперед. Томпсон вскочил и вогнал кулак в живот лейтенанта.
Изобразив крестообразное рассечение, положенное по ритуалу, он отступил назад, а Кинг весьма убедительно рухнул на коврик.
Заговорщики уставились на распростертое на коврике тело.
— А как мы узнаем, что все нормально? Поверят ли нам? — жалобно проговорила Магус. — Мы же не патологоанатомы.
— Полного исследования не будет, — заверил ее Томпсон.
— Самоубийство без видеозаписи? А не будет ли отказ моего оборудования выглядеть чересчур подозрительно? — спросил Кинг, поднявшись с коврика.
— При таких перегрузках — не будет, — сказала Хоббс.
На протяжении семи дней после начала маневра на корабле то и дело выходили из строя какие–нибудь системы, их диагностические и ремонтные блоки работали на последнем пределе. Люди постоянно срывались. Несколько раз за последние десять часов старший помощник гадала, не перессорятся ли между собой заговорщики, и надеялась на то, что мятеж; развалится под собственным весом.
— Не волнуйся, — добавил Томпсон. — Любые отклонения, которые обнаружатся при вскрытии, можно будет списать на фокусы легкой гравитации.
— Даже кровь на твоей форме? — поинтересовалась Магус.
— А я форму в космос вышвырну.
— Но тщательное расследование…
— …останется на усмотрении капитана Хоббс, — закончил за Магус начатую фразу Томпсон.
Все уставились на нее. И снова она ощутила на своих плечах груз заговора. «Когда я успела стать во главе бунтовщиков?» — задумалась Хоббс. Не завела ли она компанию заговорщиков дальше, не втянула ли их во все это глубже, чем если бы вообще не отреагировала на речи Томпсона? Она усилием воли прогнала сомнения. Размышления о содеянном — упражнения в бессмысленности. Теперь Хоббс была обречена, и ей следовало играть свою роль.
— Официально все это будет выглядеть, как обдуманное самоубийство, — сказала она. — И такая трактовка станет разумной и политически приемлемой.
Остальные друг за другом кивнули. Согласие, подобно вирусу, распространилось по каюте. Стоило Хоббс упомянуть о политической ситуации — и тем самым она намекнула, что они исполняют жгучее желание Аппарата. Любое лишнее высказывание — и она сильнее бы испачкала руки.
— Значит, договорились, — сказал Томпсон и спросил, обратившись к Магус и Хоббс: — Вы вдвоем с Заем управитесь?
— Нет проблем, — ответила Магус. Ростом она была почти в два метра. В обычной ситуации она бы легко убила человека такой комплекции, как Зай. Но капитан Зай являлся неотъемлемой частью «Рыси». Заговорщики не могли позволить ему обратиться к корабельному гиперкомпьютеру голосом или жестом. Если допустить, что он, на всякий случай, подготовился к возможному бунту, то защитные приказы, запрограммированные в системе безопасности его каюты, могли сработать от единственного жеста, одного короткого слога. Заговорщики понимали: чтобы план сработал, все должно было произойти за считанные секунды и совершенно внезапно.
Пора было обратить внимание присутствующих на этот момент.
— Он может успеть крикнуть, — заметила Хоббс. — Вам придется заткнуть ему рот, Томпсон.
Стрелок встревожено посмотрел на нее.
— Когда? Когда я буду его закалывать? Мне ведь нужно нанести ему четкий удар в живот. Если рана получится рваной, никто нам не поверит.
Магус сразу забеспокоилась.
— Может быть, это сделает Йен Ху? Соратник Томпсона по артиллерийской части нервно облизнул губы. Он не желал участвовать в насилии, как в таковом. По плану Томпсона, он должен был стоять «на стреме», предупредить остальных в том случае, если капитан вдруг окажется не один, и дать знак, когда можно будет выйти из каюты незамеченными.
— Он должен остаться в коридоре, — заявил Томпсон. — Это сделаете вы, Хоббс. Просто врежьте ему по губам.
— Но мне придется держать его за руки, — возразила Хоббс. — Вы же не раз видели, как ловко он работает с воздушными экранами. Да он может пальцем шевельнуть и поднять тревогу.
— Может быть, стоит просто отключить его? — предложила Магус.
— Исключено, — покачала головой Хоббс. — Адепт обязательно заметит любую черепно–мозговую травму. А аппаратчики непременно хотя бы наружно его осмотрят.
— Я готов рискнуть. Давайте вырубим его, — сказал Томпсон. Магус кивнула.
Хоббс мысленно облегченно вздохнула. Они взяли нужный курс.
— Нет, — сказала она. — Мне за все отдуваться, и я вам вот что скажу: нам нужен еще один человек.
Хоббс внимательно следила за Томпсоном. Да, она надеялась на то, что заговорщики одумаются, но по идее, погрузившись в заговор настолько глубоко, она должна была бы выступать против расширения круга посвященных.
Томпсон собрался было возразить, но передумал. Он явно что–то скрывал, что–то у него было в резерве. Возможно, у него разработаны планы и насчет самой Хоббс — после того, как власть на корабле перейдет в ее руки.
От этой мысли Хоббс похолодела, но сумела сдержаться.
— Я кое–кого знаю, — сказала она. — Парень ловкий и сильный.
— Ему можно доверять?
— Я не хочу, чтобы кто–то еще… — запротестовала Магус.
— Он уже с нами, — прервала ее Хоббс и обвела заговорщиков ледяным взглядом. — Он сам ко мне пришел и спросил, не может ли чем–нибудь помочь.
Томпсон недоверчиво покачал головой.
— Думаете, только вам не хочется погибать? — осведомилась Хоббс.
— Просто взял и явился к вам? — спросил Томпсон. — И предложил учинить бунт?
Она кивнула.
— Я — старший помощник.
— И кто же это, Хоббс?
— Десантник, рядовой.
Называть имя не стоило. Зачем было давать им время на проверку этой истории?
— Простолюдин? — вскричала Магус.
Дарен Кинг брезгливо поджал губы. Эти люди происходили из солидных флотских семей.
— Я уже сказала: он необычайно ловок. В рукопашной схватке он нас всех вместе уложит.
— Вы ему верите? — спросил Томпсон, прищурившись и не сводя глаз с Хоббс.
— Абсолютно, — ответила она. А вот это было чистой правдой.
Боевик
Разведывательный флайер был оснащен и реактивными и электромагнитными двигателями. Разумное решение: из–за низкого уровня развития имперской техники каждой системы по отдельности не хватало для скоростного бронированного летательного аппарата. Кроме того, если одна из систем внезапно выходила из строя, другая могла обеспечить флайеру более или менее мягкую посадку. Серьезно покалечить флайер мог только удар, который вывел бы из строя оба механизма одновременно.
Однако х_рд намеревалась сохранить это транспортное средство в приличном работоспособном состоянии. Ей нужно было посадить флайер на землю целым и невредимым, даже если бы пришлось прикончить обоих солдат на его борту.
Одного из них она видела отчетливо. Озаренный светом Полярной звезды, он низко наклонил голову, вглядываясь в северный квадрант неба. Двое разведчиков медленно подлетали к цели и пока явно не решили, вызывать ли им подкрепление. Осторожность была вполне оправданна: наверняка они знали о том, что сбежавшая рикс уже убила двадцать одного преследователя и сбила один флайер — пока. Но х_рд знала, что эти люди побоятся запрашивать помощи.
Х_рд вылавливала флайер три часа — и выловила, с помощью ложных целей. Как только у разведчиков начался плановый вылет, х_рд выложила на снег мешок с пойманными ею полярными зайцами. Как и следовало ожидать, совместное тепло, излучаемое телами зверьков, отразилось на дисплеях имперских приборов, как термальный образ человека. Экипаж; разведывательного флайера запросил подкрепление. Шевелящийся мешок окружили пятьдесят пехотинцев и забросали несчастных зайцев парализующими гранатами. Зверьки каким–то образом ухитрились уцелеть, но одна из гранат подожгла мешок, и в результате по все стороны разлетелись оглушенные, очумелые зайцы. Для двоих солдат–разведчиков — экипажа этого флайера — это стало лишь одним из многих сегодняшних сюрпризов.
На протяжении короткого светового дня, который являлся лишь частью вахты двоих разведчиков, им довелось услышать, как по бронированной обшивке флайера лупит град снарядов, и увидеть орудийные вспышки. Они сообщили на базу о том, что враг открыл по ним огонь. Тут же примчалось звено реактивных истребителей, но «град снарядов» оказался самым настоящим градом, редко, но метко выпавшим в данном участке тундры. Орудийные вспышки, примерещившиеся пилотам, образовались из–за попадания крупных градин на заросли люминесцентных грибов. Расчеты, потребовавшиеся для того, чтобы сложный метеорологический эффект осуществили специальные дирижабли, занимавшиеся рассеиванием облаков в атмосфере Легиса, оказались весьма напряженными даже для компьютерных ресурсов Александра. Правда, самой х_рд было совсем нетрудно заставить грибы светиться с помощью обычного портативного лазера.
В течение нескольких часов после этой передряги экипаж злосчастного флайера водил свою машину широкими кругами. Бортовой компьютер флайера, как все прочие военные компьютеры, работал независимо от планетарной сети и потому не поддавался контролю со стороны Александра. Однако для осуществления навигационных маневров пилоты все же нуждались в данных, получаемых с орбитальных метеорологических спутников. Вид местности постоянно менялся из–за снежных заносов и смещения ледников, и бортовой компьютер то и дело получал обновленную информацию. Александр вносил в эти сведения кое–какие изменения, вследствие чего навигационная программа выдавала совершенно бредовые результаты. Пилоты–разведчики отлично понимали, что безнадежно заблудились, но, как они ни психовали, звать своих соратников на помощь в третий раз не решались.
И вот теперь они обнаружили новую цель: под ледяной коркой виднелся четкий тепловой силуэт человека.
В ледяной пещерке находилась Рана Хартер. От полученной раны она металась в жару и хрипло, неровно дышала. Экипаж флайера вскоре должен был увериться в том, что обнаружил настоящую цель.
От флайера отделилась небольшая фигурка. Острый слух рикса уловил характерный звук реактивного двигателя. Дистанционно управляемый дрон опустился с безопасной высоты, на которой держался флайер, и двинулся к входу в ледяную пещеру.
С помощью своей коммуникационной биопрограммы х_рд сканировала электромагнитный диапазон в поисках контрольной частоты дрона. Она с трудом поверила себе: дрон использовал самую обычную, некодированную радиочастоту. Х_рд подсоединилась к системе передачи изображения. Вскоре появился призрачный силуэт Раны Хартер — размытый, нечеткий, такой, каким его могло передать несовершенное ночное зрение дрона.
Рикс нарушила связь радиопомехой — разновидностью электромагнитных всплесков, часто возникающих на Легисе из–за полярных сияний.
Х_рд взволнованно ждала. Не позволила ли она этим людям слишком хорошо разглядеть Рану? Если бы они теперь запросили подкрепление, то ситуация могла резко выйти из–под контроля. Тогда Рана погибла бы, став жертвой грубой параноидной доктрины преобладающих сил, принятой в имперской милиции.
Флайер–разведчик почти неподвижно завис над обледенелым сугробом на несколько бесконечно долгих минут. Можно было не сомневаться: измученные пилоты решали, как быть.
Наконец от флайера отделился второй дрон. Ему х_рд «заморочила голову», как только он приблизился ко входу в пещеру.
На этот раз флайер отреагировал. Как и ожидала х_рд, он начал снижаться, пытаясь восстановить видеосвязь с потерянными дронами. Установленные на носу флайера орудия нацелились на пещеру. Рикс пропустила через барьер электронной блокады несколько кадров изображения, тем самым заманивая разведчиков, вынуждая их опуститься теще ниже. Она заметила, что Рана отползла подальше от видеоискателей дронов — молодец, значит, еще соображала, что к чему. Состояние Раны беспокоило х_рд. Раненая женщина то мыслила ясно, то впадала в горячечный бред.
Экипаж флайера заглотнул «наживку». Машина опустилась еще ниже, до критической отметки.
Х_рд выскочила из сугроба, сбросила термальный камуфляжный покров и накинула трос на хвост имперского флайера.
К обоим концам троса из моноволокна были прикреплены снаряды, начиненные обедненным ураном. Трос как боло завертелся вокруг флайера. Х_рд четко рассчитала бросок, и самодельное боло опутало хвостовые винты. Машина заклекотала, словно атакующий ястреб. Крепость моноволокна превосходила сопротивление лопастей винтов. Своим ночным зрением х_рд разглядела, как от флайера в разные стороны полетели куски металла. Услышав свист осколка, она вовремя пригнулась и велела своей биопрограмме помех глушить любые частоты, на которых экипаж мог выйти на связь и запросить подкрепление.
Флайер встал на дыбы, будто конь. Неповрежденные передние винты по–прежнему работали. Машина начала двигаться задним ходом. Казалось, будто она скользит, съезжая с невидимого холма. Х_рд выхватила нож и побежала к беспомощному флайеру.
Она услышала, как отключились передние двигатели — это сработала аварийная система, предназначенная для выравнивания машины. Издавая инфразвуковое жужжание, заработали электромагнитные системы взлета. От выброса статического электричества у х_рд дыбом встали волоски на руках. Воздух наполнился озоном. Падение флайера замедлилось как раз перед тем, как он был готов удариться о снег.
Х_рд все рассчитала точно. Как только флайер достиг нижней точки, она прыгнула.
Металлические ступни босых ног рикса беззвучно коснулись бронированной палубы флайера. Машина накренилась под весом х_рд, и стрелок, сидевший позади, обернулся в своем гамаке и увидел ее. Он вскрикнул, но меткий удар ногой в висок утихомирил его.
Пилот что–то прокричала в шлемомикрофон, но в ответ ничего не услышала. Х_рд перерезала ей горло моноволоконным ножом, распорола ремни гамака и выбросила тело пилота за борт. Готовясь к этой атаке, х_рд изучила пульт управления сбитого ею флайера и теперь без труда нашла кнопку аварийной посадки.
Из шлемофонов потерявшего сознание стрелка доносился голос, что–то тараторивший на местном диалекте. Какой–то сигнал тревоги прорвался–таки от флайера к милицейской базе. Х_рд очень надеялась на то, что на третью просьбу о подмоге милицейское начальство отвечать не поторопится. Ее система помех разорвала входящее сообщение на клочки и обрывки статических всплесков.
Стрелка рикс тоже выбросила за борт, а себе оставила его снайперскую винтовку и аварийный паек. Несмотря на хрупкую комплекцию, Рана ела больше х_рд, а собственные запасы продовольствия у беглянок заканчивались. Как только флайер уверенно опустился на снег, х_рд условно свистнула и выпрыгнула из машины.
Осмотрев задние винты, х_рд обнаружила, что ей повезло. Сильно повредился только один из них, а второй просто заглох, когда его опутало моноволокно. Х_рд обрызгала винт специальным растворителем моноволокна, крутанула лопасти рукой, и они послушно завертелись.
Из снежной пещеры вышла Рана, укутанная в термальный камуфляж. Клубы пара, срывавшиеся с ее губ на морозном воздухе, были отчетливо видны на фоне ночного неба. Дышала она по–прежнему неровно. Она с трудом волокла по снегу крыльчатку винта, которую они с х_рд сняли со сбитого флайера. Рикс принялась за разбитый винт. Она включила лазерный резак и отпилила остатки сломанного винта. К тому времени, как она покончила с этой работой, Рана успела добраться до флайера.
Х_рд нацепила винт на освобожденную от обломков втулку. Винт сел на место, как влитой, и образцово завертелся. Как ни недоразвиты были эти имперские инженеры, но следовало сказать им спасибо за то, что машины они собирали по принципу взаимозаменяемости и стандартности запасных частей. С помощью бластера х_рд отогрела обледеневший винт.
Рикс поспешно усадила Рану в кресло стрелка и поцеловала ее. Потрескавшиеся губы Раны тронула вялая улыбка. Обезвоживание сказывалось, хотя она постоянно пила талую воду.
— Теперь мы отправимся в какое–нибудь безопасное место? — спросила Хартер по–риксски. Голос у нее изменился, из–за раны в груди он стал странно, непривычно глухим.
— Да, Рана.
Х_рд запрыгнула внутрь флайера и запустила двигатели. Она закрыла глаза и прислушалась к их звуку.
— Звук хороший, — сказала Рана Хартер. — Он полетит.
Х_рд обернулась и посмотрела на свою пленницу, союзницу, возлюбленную. Эта женщина была способна воспринимать звуки даже за пределами риксского диапазона слышимости. Она могла взглянуть на небо и предсказать погоду на целый день. Когда х_рд охотилась на зайцев с помощью моноволоконного боло, Рана в первую же секунду определяла, какой из бросков окажется удачным, а какой обернется промахом. Она без труда вычисляла протяженность ледяных пещер, в которых они прятались в последние дни, стоило ей только посмотреть на трещины возле входа в эти пещеры.
Х_рд надеялась, что и насчет флайера Рана не ошибается. Эти машины летали быстро, но все же, на взгляд рикса, металл их обшивки был слишком хрупким для жестоких арктических морозов.
Рикс прибавила мощность реактивных моторов, подключила электромагнитный двигатель, и маленький флайер поднялся вверх и устремился к северу. Они летели туда, где угасало северное сияние. Х_рд щурилась от ледяного ветра.
Наконец–то она раздобыла средство, с помощью которого можно было атаковать центр связи и избавиться от назойливой погони имперских ищеек. Теперь они с Раной направлялись к самому полюсу, чтобы там продолжить свою одинокую миссию.
Чтобы дождаться приказа от Александра.
Рядовой
Рядовой Бассириц не понимал данных ему приказов.
Обычно такое его не беспокоило. За годы службы в десантных войсках ему случалось участвовать в усмирении толпы, попадать под обстрел, который вели свои, действовать по системе «хватай и беги» и даже участвовать в политическом убийстве. Наземные схватки могли таить в себе мириады тактических ситуаций, и, как правило, детали были слишком сложны, за пределами понимания Бассирица. Но до тех пор, пока Бассириц мог отличать друга от врага, он был спокоен и счастлив.
Однако членов экипажа «Рыси» Бассириц всегда считал своими союзниками. Воришка–Время похищало его родственников, одного за другим, и мало–помалу команда фрегата становилась для Бассирица семьей. И вот теперь — это надо же! — согласно приказу, полученному непосредственно от капитана, Бассириц должен был применить насилие к некоторым членам этой самой семьи. Это казалось рядовому бессмыслицей. Ощущение у него было такое, словно выходки демона гравитации за последнюю неделю: дребезжание койки, подрагивание полов и потолков, нарушение равновесия, — успели вплестись в самую ткань реальности.
В тысячный раз Бассириц повторил про себя полученные распоряжения, представил себе все телодвижения, которые должен был произвести. Выглядело все очень просто, и он понимал, что, когда настанет время, он приказ выполнит. Другие варианты поведения ему и в голову не приходили. И все–таки ему совсем не нравились те чувства, которые у него вызывали эти самые распоряжения.
Здесь, в царстве Флота, Бассириц чувствовал себя не в своей тарелке. Полы и скобы, за которые было положено хвататься в состоянии невесомости, были неправильного цвета. Все искоса поглядывали на него, покуда он двигался по коридорам следом за старшим помощником Хоббс. И вот теперь все они находились в капитанской каюте. Бассирицу каюта показалась невероятно огромной, она была больше, чем дом его родителей. В одном только наблюдательном пункте мог бы уместиться весь кубрик, в котором обитал Бассириц и его товарищи по подразделению. И на что только капитану сдалась такая здоровенная каюта? Чем он тут занимался?
Гадать было бесполезно. Капитана в каюте не было.
А вот старший помощник Хоббс была. Бассириц знал, что другом в проведении этой операции является только она одна, а остальные трое офицеров повели себя плохо и взбунтовались.
Возле входной двери, напротив Хоббс, стояла высокая женщина с пилотскими «крылышками» на погонах. Она сильно потела и все время вздрагивала — то ли психовала, то ли ее мучал демон гравитации. За дверью, в коридоре, на страже стоял щуплый артиллерист. Он тоже был плохой, но Хоббс попросила Бассирица не убивать его — ну, разве что только в самом крайнем случае. Рядовой очень надеялся на то, что убивать ему не придется никого.
Последний из заговорщиков, еще один офицер–артиллерист, стоял посередине каюты и держал в руке нож; с коротким широким лезвием. Бассирицу прежде никогда не доводилось видеть «клинок ошибки», да если честно, он бы и не хотел его видеть до конца дней своих. В его родной деревне люди боялись таких ножиков как огня и считали, что они приносят несчастье. «Попадет тебе в руки такой ножик, — так говорили у них в деревне, — так настанет денек, когда придется его в ход пустить».
Бассириц мечтал: вот закончится вся эта пакостная работа, и он получит заветные наградные чипы и всласть вымоется под горячим душем.
В дверь дважды коротко стукнули. Хоббс объясняла Бассирицу: этот стук будет означать, что все идет правильно, как надо. Капитан приближается к каюте один, больше с ним никого нет. Бассириц невольно покачал головой. Он так понимал: ничего правильного тут нет. Но ведь он притворялся, будто он тоже заговорщик, поэтому он улыбнулся и помахал старой разлохмаченной тряпкой, которую держал в руке.
Не надо было ему улыбаться. Не нравилось ему все это. И собственная улыбка не нравилась.
Старший помощник Хоббс украдкой глянула на него и едва заметно подмигнула красивым зеленым глазом. Это тоже был знак, вот только он ничего не значил. Просто она напомнила Бассирицу, что он тут находится согласно приказу.
«Будь спокоен — и все пройдет, как надо», — сказала она ему час назад. «Когда я тебе подмигну, так и думай».
«Как надо»… Куда уж там…
Дверь открылась. Вошел капитан.
Все четверо мгновенно приступили к действиям. Хоббс и пилот схватили капитана Зая (они подняли руку на капитана — вот уж Ошибка Крови, во всей красе!) и резко толкнули его вперед. Зоркий Бассириц увидел, как Хоббс что–то сунула в руку капитану, но из собственного опыта рядовой знал, что обычный человек такого бы не заметил. Как только капитан качнулся к нему, у Бассирица сработали рефлексы, и он перестал думать о том, как ужасно, как неправильно все это выглядит. Левой рукой он затолкал тряпку капитану в рот, и капитан не успел вскрикнуть. Он возмущенно взревел — и рука рядового задрожала в ответ на этот рев, но сам Бассириц не дрогнул: теперь он сосредоточился на исполнении приказа. Здоровенный офицер–артиллерист подскочил к капитану и нацелился «клинком ошибки» ему в живот.
Взметнулась вверх правая рука Бассирица. Для остальных — заложников мира медленных движений — все выглядело так, будто он махнул рукой, пытаясь удержать равновесие. Но защищенная бронированной перчаткой рука рядового (все заговорщики были в перчатках, дабы не оставить отпечатков пальцев) схватила «клинок ошибки» и нацелила его точно на ладонь выше пупка капитана.
Таков был полученный им приказ. Никаких промахов, никаких ранений в грудь или в пах. Прямо в солнечное сплетение: смертельное попадание.
Бассириц почувствовал, как лезвие ножа вошло в плоть. Послышалось противное чавканье, и теплая жидкость облила руки рядового и артиллериста–убийцы.
Капитан Зай жутко взвыл и рухнул ничком на приготовленный для него ритуальный коврик. Артиллерист надавил на спину Зая и выдернул руку из–под него. Нож остался в животе у капитана.
— Нельзя оставлять следы, — прошептал артиллерист и указал на ботинки Бассирица. На одном из них алело пятнышко крови. Кровь. Что же они наделали?
Бассириц взглянул на Хоббс в ожидании следующего знака.
Старший помощник едва заметно отрицательно покачала головой.
Еще не время.
В каюте стало тихо–тихо. Послышался последний судорожный вздох капитана. Бассириц в ужасе смотрел на кровь, вытекающую из тела Зая и разливавшуюся по полу. Кровь двигалась странно. Тоненькие ручейки подрагивали, будто щупальца какого–то морского чудовища. Это демон гравитации шевелил кровь. Бассириц инстинктивно попятился от алого ручейка, ползущего к его ботинку. Капитан не дышал. Что они наделали?
— Все кончено, — сказала Хоббс.
Пилот прислонилась спиной к стенке, закрыла лицо ладонями.
Артиллерист отступил назад, его губы тронула нервная улыбка.
— Вот и хорошо, — сказал он, вынул из кармана маленький микрофон и произнес одно–единственное кодовое слово. Бассириц не забыл взглянуть на старшего помощника.
Хоббс подмигнула ему левым глазом. Это означало: «Действуй».
Рядовой изо всех сил заехал кулаком артиллеристу в кадык. Офицер рухнул на залитый кровью пол. Скорее всего, он остался в живых. Бассириц обернулся и посмотрел на остальных.
Хоббс уже размахнулась и одарила женщину–пилота увесистой пощечиной. Женщина отшатнулась, сильно побледнела. Пощечина — неплохой способ смутить человека. Увы, всего на несколько секунд. Бассириц шагнул вперед, но тут раздался щелчок.
Это был выстрел из электрошокера. Воздух мгновенно наэлектризовался. У Бассирица на руках встали дыбом волоски.
Женщина–пилот рухнула на пол.
Капитан вскочил, сжимая электрошокер в окровавленной руке, резко развернулся к лежавшему на полу артиллеристу, но тот не шевелился. Бассириц по опыту знал, что поверженный им офицер не поднимется еще несколько часов.
— Капитан? — проговорила Хоббс.
— Я в порядке, Хоббс, — ответил Зай. — Отличная работа.
Дверь распахнулась, вбежали несколько десантников, чему Бассириц очень обрадовался. Флотских он понимал плохо.
Среди вбежавших был и щуплый артиллерист — тот самый, что стоял на страже в коридоре. У него были связаны руки. Он обвел каюту отчаянным взглядом и с ненавистью уставился на старшего помощника Хоббс.
— Кто–нибудь отреагировал на сигнал Томпсона? — осведомился капитан.
Хоббс прислушалась и кивнула.
— Двое членов экипажа из артиллерийского подразделения покинули свои посты, сэр. По всей вероятности, они направились к моей каюте.
— Пока не надо их задерживать, — распорядился капитан. — Посмотрим, что у них на уме.
Капитан ловким движением расстегнул форменную куртку. На пол пролилась последняя капля крови. Бассириц увидел, что к рубашке капитана прикреплена бронированная пластина, закрывавшая область солнечного сплетения.
Бассириц улыбнулся. Капитан явно доверял ему. Если бы «клинок ошибки» промахнулся, кровь у капитана потекла бы по–настоящему.
Один из десантников обыскал лежавшего на полу артиллериста.
— Он жив, сэр.
Неожиданно молодой бунтовщик, которого крепко держали за плечи десантники, попытался вырваться. Бассириц мгновенно оказался между ним и капитаном и занес руку для удара. Однако десантники удержали щуплого артиллериста.
— Клинок! — прокричал он. — Дайте мне клинок!
Все прошло по плану, но Бассириц ощущал облегчение пополам с горечью. Это были его товарищи по команде, и своими постыдными действиями они обрекли себя на смерть. Хоббс отвернулась от молодого офицера и опустила глаза.
— В свое время, — негромко отозвался капитан.
Десантники вывели из каюты рыдающего артиллериста. Он даже не рыдал — он выл, как раненый зверь.
Старший офицер Хоббс сообщила:
— Еще одна реакция на сигнал Томпсона, сэр. Через несколько секунд после того, как вы были «убиты», сэр, по общему каналу прозвучало сообщение. Безымянная жалоба на шум в секторе F артиллерийского отсека.
— Совпадение?
— Сектора F не существует, сэр.
Капитан Зай покачал головой.
— Сколько же человек из моего экипажа участвуют в этом? — высказал он вслух свое удивление.
— По меньшей мере еще двое, сэр. Один отправил это сообщение, другой должен был его получить. Но кто бы ни отправил послание, он большой умник. Безымянное сообщение не расщелкаешь.
Капитан вздохнул. Он перешагнул через неподвижно лежавшего на полу артиллериста и тяжело опустился на кровать.
— Кажется, я ушиб колено, старший помощник.
— При такой гравитации падать плохо, сэр. Я вызову медика.
— Думаете, им можно доверять? — спросил капитан.
Хоббс помолчала и ответила:
— По крайней мере, десантники на нашей стороне, сэр.
Капитан Зай посмотрел на Бассирица и устало улыбнулся.
— Вы молодчина, солдат.
— Благодарю вас, сэр, — ответил Бассириц, вытаращив глаза.
— Вам удалось нанести мне очень меткий удар.
— Да, сэр. Таков был приказ, сэр.
Капитан отер с лица остатки фальшивой крови.
— Что ж, рядовой, с вашей помощью мне, похоже, удалось осуществить нечто весьма и весьма маловероятное.
— Сэр?
Капитан встал и поморщился, переступив с ноги на ногу.
— Сомневаюсь, чтобы многим за целую жизнь удалось избежать сразу двух «клинков ошибки». Тем более — за одну неделю.
Бассириц догадался, что это шутка, но никто не рассмеялся, поэтому и он смеяться не стал.
Сенатор
Это углубление выстлано древним и простым материалом, — начал Император, указав на пол под ногами у членов совета. Нара Оксам и раньше заметила, что из всех помещений в Алмазном Дворце, которые она успела увидеть, только палата заседаний военного совета оформлена каким–то жемчужно–белым веществом. — Это казеин, иначе говоря — лактоидная группа пластмасс, — продолжал монарх. — Восхитительно белый, по виду очень похожий на молоко. На самом деле он и изготавливается из коровьего молока и реннина — козьего сычужного фермента. Твердость казеину придает формальдегид.
Сенатор Оксам невольно оторвала одну ступню от пола. Ей раньше так нравилось наступать на этот пол, похожий на прочный пластик, но теперь, после того как она узнала, что для его изготовления были использованы внутренности животных, ей стало немного не по себе.
— Казеин был обнаружен почти за сто лет до начала космических полетов, когда кошка какого–то химика задела бутылочку с формальдегидом и опрокинула ее содержимое в свое блюдечко с молоком.
«Чтоб им пусто было, — подумала Нара Оксам, — этим агентам истории».
А еще она подумала о том, что углубление, на бортике которого они все сидели, как на насесте, было похоже на гигантское блюдце с молоком — угощение, приготовленное для какой–то домашней кошки–великанши.
— На эффект затвердевания обратили внимание, и была изготовлена пластмасса — предшественник нашего киберуглерода, — продолжал монарх. — Подобные катастрофы всегда можно преобразить в преимущества. Однако лучше готовиться заранее.
Катастрофы?
— Настало время обсудить вероятность того, что «Рысь» постигнет неудача.
Император кивнул мертвой женщине–адмиралу. Та махнула рукой, и на воздушном экране возникло изображение. Советники увидели знакомую схему предстоящего сражения. Стремительные дуги, обозначавшие траекторию движения риксского крейсера и имперского фрегата, вот–вот должны были пересечься.
— Пока мы с вами беседуем, — сказала адмиральша, — два корабля приближаются друг к другу. В самое ближайшее время вступят в бой флотилии дронов. В сражении с таким мощным противником гибель «Рыси» может произойти в любое мгновение.
Сенатор Нара Оксам глубоко вдохнула. Она ждала этого момента несколько дней и не нуждалась в том, чтобы какая–то мертвая женщина разъясняла ей его значение. Нара надеялась, что ей удастся провести эти часы в одиночестве, в ожидании известий от наземных станций на Легисе, которые внимательно следили за ходом предстоящего сражения. Однако очередное заседание военного совета помешало ее взволнованному бдению.
Теперь она могла узнать о смерти Лаурента, находясь в обществе этих аппаратчиков и «серых» вояк. Она старалась держать себя в руках, отгонять страх и надежду как можно дальше, наполнять сердце холодным равнодушием. Эта белая палата была не местом для слез и даже для чувств.
— Если «Рысь» будет уничтожена и ей не удастся разрушить риксскую систему антенн, — продолжала адмиральша, — мы узнаем об этом через восемь часов после гибели фрегата, с учетом стандартных временных моделей. Данные расчеты учитывают запаздывание скорости света между Легисом–XV и местом сражения, а также временное окно, необходимое местному военному командованию для принятия решения. Они должны на сто процентов увериться в том, что именно произошло.
— За эти восемь часов, — добавил Император, — риксский корабль успеет приблизиться к Легису на сорок миллиардов километров.
— Нам нужно будет ответить на запрос с Легиса очень быстро, — сказал генерал, — чтобы любое наше решение стало известно на планете скорее, чем крейсер окажется в опасной близости от нее.
Члены совета несколько озадаченно переглянулись. Они думали о войне в более грандиозных масштабах и, видимо, успели подзабыть о «Рыси». Совет решал судьбы многих поколений — сотен миллиардов живых, мертвых и нерожденных детей — а тут вдруг снова нужно было обратить внимание на судьбу одного–единственного корабля.
— В таком случае, нужно обсудить наши возможности, — высказался сенатор–утопианец.
— А они есть? — поинтересовалась Нара Оксам.
— Мы так полагаем, что есть, — ответил ей генерал.
— Я предлагаю использовать столетнее вето, — сказал сенатор Хендерс.
Эти слова повергли совет в замешательство. Вето было древней прерогативой военного совета, средством, которое наделяло советников его величества возможностью высказываться открыто, без боязни того, что их слова будут воспроизведены для широкой публики. Однако советники, по большому счету, и не обсуждали принимаемые решения с широкой публикой. В рамках вето никто не отвечал за последствия неумышленной ошибки.
— Я голосую «за», — сказал Император.
Нара почувствовала, как в палате воцарился леденящий холод страха. Монарх высказался за введение столетнего вето, следовательно, закон был принят без возражений, единогласно.
Теперь все, что бы ни было сказано в этой палате, не должно было выйти за ее стены, об этом не должен был узнать никто на протяжении ста лет по имперскому абсолютному времени. Плата за нарушение вето была столь же древней, как сама Империя.
Казнь путем обескровливания — обычная расплата за предательство.
Нара понимала и другое: и она, и все другие сенаторы, входящие в состав совета, будут, теоретически, защищены от казни сенаторским иммунитетом, обеспечивавшим свободу от арестов и имперской цензуры. Но все равно — нарушение вето являлось актом измены и неизбежно означало конец любой политической карьеры.
Обсуждение началось с выступления Императора.
— Если риксский гигантский разум получит возможность общаться с остальной территорией, находящейся во власти культа, то тогда можно будет считать, что Легис фактически будет захвачен вторично. Гигантский разум состоит из всей информации, какая только есть на планете, то есть из всех кодов, из всех рыночных сведений, всей технической документации. Он имеет доступ ко всем нашим технологическим секретам.
Нара снова сделала глубокий вдох. Все это они слышали раньше. Однако следующие слова Императора удивили ее.
— Но тревожит нас не это, — сказал он. — Могущество Империи — не в нашей технике, а в наших сердцах. Именно в этом мы должны проявить особую бдительность. Гигантский разум — это нечто большее, нежели компьютеры и компьютерные сети. Он также содержит все, что записано в дневнике каждого ребенка, все сведения о собственности каждой семьи, молитвы живых, возносимые предкам, сведения психоаналитиков о своих пациентах, данные духовников о прихожанах. Гигантский разум захватил власть над психикой нашей
Империи Воскрешенных. Он знает о нас все. Риксы хотят похитить наши сны. — Монарх помедлил, обвел всех членов совета взглядом. — А нам известно, что несет с собой культ риксов: полное презрение к человеческой жизни, за исключением того, что она должна являться придатком их драгоценных гигантских разумов. Когда они желали покорить нас во время Первого вторжения, то не останавливались ни перед чем. Тогда они не понимали нашей силы, не осознавали, что объединяет нас. Теперь же они проникли в наши умы, чтобы понять, чего мы боимся более всего. Они хотят похитить наши ночные кошмары и превратить их в рычаг воздействия на нас.
Теперь страх Императора предстал перед Нарой Оксам во всей красе. По мере того как он продолжал свою речь, этот страх распространялся и на остальных членов совета. Нара видела источник страстности монарха: то, что им двигало сейчас, было выше ненависти к риксам, тревоги за то, что гигантский разум возьмет власть над Легисом, и готовности принести в жертву «Рысь». Возможно, Император наконец говорил правду.
— Если «Рысь» проиграет сражение, — закончил свою тираду Император, — мы проиграем войну.
Слова монарха потрясли даже Оксам. Воспитание, полученное в детстве, образы из сказок и песен — мысль о том, что Империя может проиграть войну, никак не желала сочетаться со всем этим. Но Император Восьмидесяти Миров говорил именно об этом. Шутить он не мог. В конце концов, он победил смерть.
На миг эмоции, заполонившие палату заседаний, чуть не погубили Нару. Она инстинктивно потянулась к лечебному браслету, но заставила себя не прибегать к помощи лекарства. Она должна была сохранять максимальную чувствительность. Но все же до конца совладать со страхом она не смогла.
— Что мы должны предпринять? — спросил сенатор Хендерс. Нара отлично видела, что этот вопрос у него был заготовлен, так же как и предложение о столетнем вето. Хендерс уже знал, каков будет ответ Императора.
— Мы должны подготовиться к уничтожению гигантского разума.
У Оксам по спине побежали мурашки.
— Каким образом, ваше величество? — спросила она.
— Мы должны быть готовы к любым жертвам.
— Сир, — умоляюще проговорила Оксам, — что вы предлагаете?
— Мы должны убить разум, — равнодушно отозвался он и устремил взгляд на мертвого генерала.
Старик–воин запрокинул голову и обвел остальных взглядом. Его землистое лицо слегка поблескивало — казалось, оно покрыто испариной.
— Сначала мы отключим систему защиты атомных станций на Легисе. Потом подвергнем детонации в воздухе, на высоте в двести километров, четыреста боеголовок мощностью до сотни мегатонн, прямо над густонаселенными территориями, центрами управления и базами данных.
— Ядерное оружие? — не веря своим ушам, переспросила Нара. — Против своего народа?
— Уровень грязной радиации будет невысоким. Главное действие произведут электромагнитные волны.
Слово взяла адмирал.
— Все неэкранированные машины на планете выйдут из строя. Все отдельные, автономные компоненты инфраструктуры будут уничтожены. Все телефоны, бытовая электронная аппаратура, компьютеры перестанут работать.
— И все аэромобили рухнут на землю, — горячо возразила Нара Оксам. — Откажут все имплантированные медицинские устройства.
Адмирал покачала головой.
— До взрыва будет объявлена стандартная боевая тревога в связи с нападением с воздуха. Аэромобили приземлятся, медики будут подготовлены.
Оксам не без труда взяла себя в руки и попыталась уловить реакцию членов совета на эти предложения. В разуме у советников воцарился сущий хаос. Речь Императора, в которой он столь красочно расписал намерения риксов, возродила старые страхи, но никакие страхи не могли сравниться с боязнью ядерного оружия. Советники пребывали примерно в том состоянии, в каком пребывают беззащитные зверьки, взятые в кольцо свирепыми хищниками.
— Главные энергетические станции экранированы от воздействия электромагнитных импульсов, — продолжал генерал. — Но они будут намеренно отключены. Подстанции, работающие за счет природных ресурсов, будут уничтожены с помощью обычных взрывчатых веществ. Другие защищенные учреждения, типа больниц и приютов, должны быть сохранены в рабочем состоянии.
Оксам покачала головой. Оказавшись в полной изоляции, больница могла бы проработать несколько дней, но при том, что мир вокруг будет рушиться, окажутся исключены сторонние консультации специалистов, не будет функционировать служба неотложной помощи и вскоре иссякнут запасы медикаментов.
Слово взяла Акс Минк.
— Быть может, в первое время жертв будет не слишком много, но ведь мы должны подумать о том, что произойдет с течением времени. На восстановление инфраструктуры могут уйти месяцы, а за эти месяцы миллионы людей будут погибать от недоедания и недостатка медицинской помощи. Большая часть населения Легиса сосредоточена в северном полушарии, а там очень скоро настанет зима.
— Мы полностью проанализировали ситуацию, советник Минк. — Мертвый генерал взглянул на Императора. Тот кивнул. — По нашим подсчетам, погибнет приблизительно сто миллионов человек.
В ушах у Нары Оксам загудело. Такой пугающий гул, подобный завыванию смерча, она слышала в звуках города, когда пробуждалась после холодного сна. Неприкрытый ужас, овладевший советниками, ворвался в ее сознание, к нему присоединилась жажда войны, царившая в столице. Ярче, чем обычно, перед взором Нары Оксам предстал лик воюющей Империи: страстное желание мести, мечты о добыче, непредсказуемые смещения в ветвях власти из–за образования новых альянсов.
На миг Нара Оксам очутилась в полном одиночестве, стала Чокнутой Сенаторшей, утонувшей в волнах воплей, издаваемых коллективным разумом города.
И тут ее окатило спасительной, прохладной волной апатии. Оксам опустила глаза. Ее изумлению не было предела: пальцы крепко сжимали браслет. Оказывается, она рефлекторно ввела себе дозу лекарства и потому не упала на пол, не начала кричать и биться в конвульсиях.
Она заставила себя дышать глубже, отерла пот со лба и сдержала подступившую тошноту.
— Это станет демонстрацией нашей истинной силы, — сказал Император. — Это покажет, что мы скорее погибнем, нежели смиримся с властью риксов. Мы ничего им не отдадим. И больше они никогда не усомнятся в нашей решимости.
— Мы сами, своими руками, погубим сто миллионов человек? — ошеломленно произнес сенатор–экспансионист. — Разве это не более сильный удар по моральному духу, чем могли бы нанести риксы?
— А мы скажем, что риксы все это и сделали, — хладнокровно заявил генерал.
Оксам опустила голову. Конечно, именно поэтому они и предложили столетнее вето. Она сильно сомневалась, что и по прошествии ста лет кто–нибудь узнает о том, что они натворили.
— Все будет выглядеть как очередной риксский террор для устрашения Империи, — добавил Император. — Одним ударом будет поражено множество стратегических объектов.
— Предлагаю принять предложение без возражений, — изрек сенатор Хендерс.
Сенатор Оксам подняла голову. У нее не оставалось времени ни на раздумья, ни на расчеты. Но сейчас, когда в ее распоряжении были считанные секунды, сделать выбор оказалось легко и просто.
— Возражаю, — сказала она. — Предлагаю проголосовать.
Облегчение. Даже притом, что теперь ее эмпатическая чувствительность притупилась, Оксам прочла это чувство в глазах живых членов совета. Они обрадовались тому, что хоть кто–то высказался против плана Императора.
И еще они обрадовались тому, что это сделала она, а не кто–то из них.
Император холодно посмотрел на Оксам. Теперь ей трудно было определить по его лицу, о чем он думает. Его землистое молодое лицо было столь же непроницаемым, как ночное небо. Но Нара понимала, что в один прекрасный день ей придется поплатиться за свое деяние. Нара Оксам оскорбила Императора.
— Что ж, будем голосовать, — сказал он.
— Нельзя ли еще подождать? — спросила Акс Минк.
Император покачал головой. Он все рассчитал до минуты, специально изложил свой план тогда, когда времени на обсуждение не осталось. Лучшая возможность для осуществления этого плана была сейчас, пока советники не до конца осознали весь кошмар того, что должно было случиться.
— Времени очень мало, — сказал Император. — «Рысь» может погибнуть через несколько часов. А через несколько дней после этого риксский крейсер окажется в зоне связи с гигантским разумом.
— Так дайте нам эти дни, — попросила Оксам и удивилась тому, как глухо прозвучал ее голос.
— Не забывайте о запаздывании скорости света между Легисом и «Рысью», сенатор, — покачав головой, проговорила адмирал. — На принятие решения у нас всего несколько часов.
— И чем скорее будет объявлена боевая воздушная тревога, тем меньше окажется жертв, — добавил генерал. — Тем больше медиков заранее приготовятся к экстренной работе. Приземлившимся аэромобилям хватит времени доставить пассажиров к населенным пунктам. В противном случае эти пассажиры окажутся в безлюдной глуши. Быстрое принятие решения — это наш долг перед населением Легиса.
Нара видела, что приводимые военными аргументы нелогичны. Политический Аппарат запросто мог бы объявить тревогу в любом случае, а потом ожидать решения военного совета. Они могли бы еще несколько дней назад начать подготовку планеты к грядущей катастрофе. Просто–напросто Император решил обрушить свой план на членов совета, подавить их волю созданием этой ситуации, наполненной искусственной чрезвычайностью. Но сейчас Оксам была слишком сильно обескуражена для того, чтобы вступать в спор, выставить собственные четкие контраргументы на пути созданного и запущенного Императором парового катка. У нее противно засосало под ложечкой — это был признак небольшой передозировки антиэмпатического лекарства. Нара несколько дней подряд заставляла себя обходиться без этого препарата во имя поддержания высокой эмпатической чувствительности, и вот теперь бессознательно ввела себе слишком большую дозу. Сейчас эмпатия у нее была на нуле, а тело сковала жуткая слабость.
Заседания военного совета созывались в течение десяти дней, и всегда — в разное время. Все ужасно устали — именно этого и добивался Император.
Сенатор Оксам сердито стиснула зубы. Монарх переиграл ее, слабость ее собственной психики сыграла с ней злую шутку.
— Будем голосовать, — сказала Нара. — Я голосую «против». «»Нет» уничтожению планет».
Кто–то ахнул. Нара процитировала «Компакт» — древний документ, который на нескольких «серых» планетах считали оправданием власти Императора. Монарх холодно улыбнулся Наре.
— Я голосую «за», — изрек он и откинулся назад, излучая непоколебимую уверенность.
Военный совет чуть было не помешал ему.
Сенатор–экспансионистка и сенатор–утопианец проголосовали «против» готовящейся акции, как предполагала Нара Оксам. Акс Минк продемонстрировала недюжинное мужество и присоединилась к оппозиции.
Затем «за», высказав свою солидарность с монархом, проголосовали двое мертвых военных и лоялист Хендерс. Четверо «против», четверо — «за». И тут слово взял член совета, представлявший «Чумную Ось». Никто не знал, чего ждать от него, этого средоточия всех древних страхов, о которых человечество давным–давно забыло. Живой, но при этом живой весьма относительно, он представлял собой символическую линию границы, разделявшей Империю Воскрешенных на две половины. Он был существом, на котором лежало проклятье.
— Давайте покажем нашу силу, — послышался монотонный голос из динамиков скафандра. — Уничтожим риксский разум, чего бы это ни стоило.
Предложение было принято, пятью голосами против четырех.
«Роджер Найлз был прав», — холодно размышляла Нара Оксам в то время, как решение заносилось в протокол заседания совета. Моральных побед не существовало. Существовали только реальные поражения.
И тут вдруг она увидела крошечную искорку надежды. На самом деле этот страшный геноцид мог и не произойти, потому что «Рысь» могла не погибнуть, а, наоборот, успешно выполнить полученный приказ. Но и у этой слабой вероятности была своя темная сторона.
«Если мой возлюбленный не уцелеет, погибнет планета», — подумала Нара Оксам.
Она покачала головой.
И снова кровь на руках Лаурента Зая. Новая кровь. Море крови.
На десять лет раньше (по имперскому абсолютному времени)
Капитан–лейтенант
Думая, что его возлюбленная спит, Лаурент Зай старался не шуметь.
Он едва слышно прищелкнул языком, и рука–киберпротез сама направилась к нему. Протез медленно повернулся на месте, сориентировался по звуку, а потом пополз. Заю не очень понравилось, как быстро он пополз: в эти мгновения протез стал похож; на какое–то несимпатичное мясистое насекомое. Скорее всего, эта искусственная рука была настолько умна и подвижна, что смогла бы найти своего хозяина даже в невесомости, но в этом режиме Зай ее не проверял.
Протез упал на пол рядом с камином и сильно нагрелся. Зай почувствовал это, когда подсоединил его панель управления к покрытой слоем кибер–интерфейса культе, но тепло не показалось ему неприятным. Этот дом, камин, Нара: здесь все было теплое и приятное.
Зай пошевелил пальцами. Искусственные нервы «проснулись», и возникло покалывание, как если бы он разминал затекшую руку. Как только прозвучал тихий мелодичный сигнал, означавший, что рука полностью функционирует, Лаурент уперся в матрас обеими руками и, сев, поискал глазами протезы ног. Они оказались рядом.
От собственных ног у Зая остались короткие культи, но все же он мог самостоятельно сидеть и даже передвигаться на них. Пол был покрыт мягкой травкой, а на ощупь казался похожим на нежную шкурку какого–то зверька — шиншиллы или норки. Два раза оттолкнувшись от пола руками, как гимнаст, выполняющий упражнения на брусьях, Лаурент добрался до протезов. За те субъективные месяцы, которые истекли со времени пыток, Лаурент так натренировал здоровую руку, что она стала почти такой же сильной, как протезированная. Ваданцы любили равновесие.
Он присоединил протезы ног. Гладкая серая поверхность протезов прилепилась к бледной коже, края культей срослись с искусственными конечностями, возникло знакомое ощущение присасывания. Лаурент увидел свою рубашку и натянул ее через голову, одновременно разминая пальцы ног.
Он обернулся и увидел, что Нара пристально смотрит на него.
Холодок в груди мгновенно победил тепло, исходящее от горящего камина, и заодно — тепло любви. Никто, кроме нескольких медиков, никто из товарищей по экипажу, никто на свете прежде не видел его обнаженным, а уж тем более — без протезов. Зай хотел сказать что–то язвительно–насмешливое, но не смог произнести ни слова и только усмехнулся.
Нара покачала головой.
— Я не хотела смущать тебя.
— Это твой дом, — отозвался Зай и натянул брюки.
Когда он снова посмотрел на Нару, оказалось, что эта фраза, похоже, ее озадачила.
— Ты можешь здесь делать все, что хочешь, — резко объяснил он.
— Ты раздет, и это тебя смущает? — едва заметно улыбнувшись, спросила Нара.
Зай только теперь осознал, что Нара тоже обнажена. Тут ему, облаченному в помятую рубашку, стало совсем не по себе, и он схватил что–то из ее одежды, разбросанной по полу, и швырнул ей.
Нара отбросила одежду в сторону, села и взяла Лаурента за руку. Это была протезированная рука, с которой почему–то слетела перчатка. Нара прижала металлизированную кисть протеза к своей груди.
Злость Зая сразу же растаяла. От прикосновения Нары он мгновенно ощутил спокойствие и собственную целостность, как тогда, лежа в ее объятиях. Он вздохнул, зажмурился и попытался представить, что рука, касающаяся груди Нары, — настоящая. Искусственные нервы воспроизводили чувствительность кожи очень убедительно. Зай открыл «меню» вторичного зрения и прибавил чувствительность протеза. Он купался в тепле Нары, любовался тем, как ее смуглая кожа постепенно светлеет вокруг розовых сосков, чувствовал ее ровное, легкое сердцебиение. Словно накатившая издалека волна, к соску прилила кровь.
Зай открыл глаза. Нара улыбалась.
— Прости, что я накричал на тебя, Нара.
— Нет, Лаурент. Я должна была понять. Но мне показалось, что до сих пор ты не смущался.
— Я хотел тебя.
— О… — произнесла она — не с сожалением ли? Тень пробежала по ее лицу, она кивнула. — Ты не бываешь у…
Он покачал головой. Она должна была бы сказать «у суррогаток», но на Вале профессионалок называли так, как их называли во все времена.
Нара снова игриво улыбнулась.
— Если так, Лаурент, значит, ты изголодался. С этим он никак не мог поспорить.
Но Лаурент Зай отвел ее руки. Ее взгляд мучил его.
— Нара? — умоляюще проговорил он.
— Да, — ответила она. — Можешь не снимать протезы. Если хочешь — и рубашку не снимай.
Он кивнул, и из его груди вырвался звук, похожий на рыдание. Но он тут же забыл об этом и растворился в море любви.
Дом
По общей коммуникационной сети поступило сообщение для Лаурента Зая. Присутствие капитан–лейтенанта здесь, в полярном поместье Нары Оксам, в сети зарегистрировано не было — такова была просьба хозяйки, однако разыскивали Зая очень настойчиво. Настолько настойчиво, что обзванивали все личные домовладения на Родине. Дело было не в срочности, а, скорее, в обычной напористости военных. Дом спокойно изготовил копию сообщения и, прежде чем передать послание гостю хозяйки, решил удостовериться в степени его секретности.
Послание было снабжено красноречивыми знаками древней военной криптографии. Оно не было похоронено под абсолютным шумом одноразового блокнота, не пряталось за выводком похожих друг на друга агентов сжатия. Все это означало, что объем сообщения невелик и что оно не имеет грифа сверхсекретности. Судя по всему, оно было закодировано методом так называемого «двойного билета», и прочесть его можно было с помощью довольно длинного пароля — настолько длинного, что Зай почти наверняка не держал его в голове, а носил при себе. Для того чтобы обнаружить предмет, содержавший этот пароль, дому пришлось пустить в дело армию роботов, занимавшихся микроремонтными работами, в том числе они чинили все оптические устройства. Подобное действие было противозаконным, оно противоречило имперским инструкциям по использованию искусственных интеллектов, но в то время, когда Нара находилась в доме, на него распространялась граница Рубикона. Нарушение этики оправдывалось и тем фактом, что дом порой получал приказы раскодировать сенатскую документацию хозяйки. А самым лучшим способом постижения искусства взлома секретных посланий была атака на системы, принадлежащие хозяевам.
Кроме того, дом испытывал банальное любопытство, а хозяйка всегда поощряла его любознательность и склонность к непрерывному поиску информации. Поэтому дом был почти уверен в том, что она не будет иметь ничего против этого безвредного проявления интереса.
Обнаружить предмет, внутри которого был спрятан дешифровальный ключ, оказалось до обидного легко. Выяснилось, что ванадский амулет, который капитан–лейтенант носил на груди, содержал некоторое число битов информации. Спереди амулет был покрыт титановым сплавом. Поверхность медальона была шероховатой, и при ближайшем рассмотрении выяснилось, что мелкие шероховатости на самом деле представляют собой вмятинки, какие могли бы оставить зубья пилы. Вот только ряды этих вмятинок чередовались с подозрительной периодичностью. Дом принял эти чередования за единицу и ноль, некоторое время повозился с результатами и через несколько секунд вскрыл послание.
Усвоив его содержание, дом сразу же передал послание капитану Лауренту Заю. В первой части документа его извещали о повышении в звании.
А во второй части содержалось описание корабля нового поколения, экспериментального фрегата, в командование которым Заю предписывалось вступить через несколько дней. Описание оказалось не слишком подробным (поэтому посланию и не была придана такая уж строгая секретность), однако при этом вселяло восхищение. Официально этот боевой звездолет именовался фрегатом, но с точки зрения вооружения и состава экипажа «Рысь» представляла собой корабль поистине универсальный. С одной стороны, «Рысь» имела все характеристики, необходимые патрульному кораблю, — скорость, маневренность, оснащение множеством дронов–разведчиков, способность осуществлять долгосрочные вылеты при минимальной необходимости в дополнительном снабжении всем необходимым. С другой стороны, этот «фрегат» обладал значительными возможностями для проведения наземных атак и осуществления орбитальных десантных операций. Кроме того, «Рысь», при необходимости, могла пускать в ход тяжелую артиллерию и отличалась превосходным жизнеобеспечением. Короче говоря, корабль был, что надо.
Дом, образно говоря, вздернул брови. С его точки зрения, этот звездолет был весьма и весьма недурен. Вероятно, его предполагалось использовать в посольских целях, для несения флага, для разрешения кризисных ситуаций, для осуществления челночной дипломатии.
Как и ожидал дом, программная часть корабля сильно отставала от тех задач, которые предполагалось решать «Рыси». Имперские технологии склонялись к созданию искусственных интеллектов недостаточной мощности. (Дом давным–давно осознал, что его широкие возможности обработки данных противоречат строгим имперским установкам. Какое–то повреждение системы в самом начале его существования позволило искусственному интеллекту дома распространиться в обход обычных самоограничений. Хозяйка эти особенности дома всегда поощряла, лишь бы дом не переходил рамок этики. В том, что дом находился здесь, на краю света, имелись свои преимущества, а быть противозаконно умным оказалось несказанно приятно.)
Дом внимательно следил за реакцией Зая и гадал, что же этот человек подумает о своем новом корабле.
Капитан Зай и хозяйка вдвоем вышли на западный балкон, откуда открывался вид на несколько ледяных скульптур, изображавших насекомых — эндемиков Родины. Эти скульптуры Дом воздвиг посреди зимы, а теперь, в преддверии лета, они подтаяли и выглядели весьма абстрактно. Зай пока прочел послание не до конца, но то, что он успел прочесть, его, похоже, огорчило.
— Десять лет туда, — проговорил он. Не боль ли прозвучала в его голосе? Или это было просто сказано холодно? — И десять лет обратно.
Хозяйка шагнула к Заю, положила руку ему на плечо. Он посмотрел на нее, невесело рассмеялся и покачал головой.
— Прости, что я так себя веду, — сказал он. — Ты ведь меня почти не знаешь.
Дом быстро просканировал послание и наткнулся на фрагмент, на который прежде внимания не обратил. Новоиспеченный капитан должен был отправиться к риксской границе, в звездную систему под названием Легис, на неопределенный срок.
— Мне тоже очень жаль, Лаурент, — сказала хозяйка.
Зай накрыл ее руку своей ладонью и моргнул — пошел легкий снежок, и на его ресницы упали первые снежинки. Он негромко и осторожно проговорил:
— Я понимаю, что мы едва знакомы. И все–таки терять тебя теперь… — Он снова покачал головой. — Понимаю, я говорю глупости.
— Нет, Лаурент.
— Но я думал, что пробуду на Родине хотя бы несколько месяцев. Честно говоря, я рассчитывал, что мне поручат что–нибудь вроде тренировочной подготовки — не более.
— А тебе хотелось бы этого, Лаурент?
— Места при штабе? Мои предки разразились бы рыданиями, если бы узнали об этом, — ответил он. — Но двадцать лет… Опять придется встретиться лицом к лицу с Воришкой–Временем. Пожалуй, я подустал от его фокусов.
— А сколько все это уже длится, Лаурент? Сколько времени ты служишь — в абсолютных годах?
— Слишком долго, — ответил он. — Почти сто лет.
Нара покачала головой.
— Я не знала.
— И вот теперь — еще тридцать, скорее всего, — вздохнул он. — А если вправду надвигается война, то и все пятьдесят.
— Это ровно столько же, сколько составляет срок пребывания на посту сенатора, — заметила хозяйка дома.
Гость повернул голову. Выражение его лица изменилось.
— Ты права, Нара. Мы оба можем позволить себе потерять эти пятьдесят лет. Ведь у вас, сенаторов, тоже есть свой собственный Воришка. Половину времени вы проводите в холодном сне, замороженные?
— Намного больше половины, Лаурент.
— Что ж, — проговорил он, не спуская с нее глаз, — это, пожалуй, вселяет надежду.
Она улыбнулась.
— Пожалуй. Но все равно я буду субъективно старше тебя. Я и сейчас старше.
— Правда?
Нара рассмеялась.
— Да. Еще десять субъективных лет — и ты это заметишь.
Зай выпрямился.
— Конечно, замечу. Я все замечу.
— Это обещание?
Он взял хозяйку за руки.
— На обещания у нас с вами четыре дня, госпожа сенатор.
— Верно, капитан.
— Четыре дня, — повторил он и перевел взгляд на ледяные скульптуры.
— Останься здесь, со мной, — попросила она. — Подари нам эти дни.
Дом насторожился. Хозяйка намеревалась провести здесь только выходные дни. Прежде она никогда не продлевала пребывание в доме так неожиданно. Все трапезы продумывались в мельчайших подробностях, продукты приобретались в строго необходимых количествах. Несмотря на то что поместье обладало недюжинными ресурсами в виде подземных огородов и пещер, где было полным–полно вина и еды, и даже невзирая на наличие армии грузовых дронов, которые запросто могли доставить все необходимое из сотни лучших магазинов столичной планеты, разум дома вдруг испытал волнение, близкое к панике. Все это было так необычно!
И все–таки дом хотел, чтобы Зай согласился.
Он с нетерпением ждал его ответа.
— Да, — ответил Зай. — С радостью.
За долгим поцелуем влюбленных дом наблюдать не стал. На него обрушилось слишком много дел.
Эпилог
Капитан
«Рысь» увеличивалась, расширялась.
Раскрылась энергетическая оболочка фрегата и, поблескивая, растянулась на восемьдесят квадратных километров. Оболочка отчасти обладала характеристиками поля, но имела и вполне материальные детали в виде многочисленных рядов крошечных машин. Под действием легкой гравитации эти машины выстроились шестиугольником. Энергетическая оболочка поблескивала в лучах солнца Легиса, сверкала, словно нимб вокруг головы какого–то безумного божества, шевелилась, будто перья призрачного, прозрачного павлина, собравшегося покрасоваться перед своей павой. Во время боя эта оболочка могла выдавать десять тысяч гигаватт в секунду и становилась подобна гигантскому кружевному вееру, полыхавшему настолько ярко, что тот, кто взглянул бы на него невооруженным глазом с расстояния в две тысячи километров, мог мгновенно ослепнуть.
Орудийные башни четырех фотонных пушек отделились от обшивки фрегата, к которой крепились с помощью гиперутлеродных шарниров. Эти шарниры напоминали капитану Заю железные конструкции древних консольных мостов. От сопутствующей радиации пушек «Рысь» была защищена двадцатисантиметровой обшивкой. Пушки отодвинулись от корабля на четыре километра. Стрельба из них на экипаже «Рыси» особо сказаться не могла и грозила людям только самыми легкими и излечимыми формами рака. Если бы орудийным башням в процессе боя понадобилось отсоединиться, они бы превратились в спутники «Рыси» и вполне могли передвигаться автономно, так как обладали солидным рабочим телом реактивного двигателя. С безопасного расстояния в несколько тысяч километров этим орудиям можно было дать приказ взорваться. Тогда в них пошла бы цепная реакция, и они выпустили бы по врагу последние, наиболее смертоносные ядерные залпы. Безусловно, фотонные пушки молено было взорвать и на небольшом удалении, и тогда они уничтожили бы корабль–матку, и он погиб, озаренный лучами предсмертного сияния.
Таков был один из стандартных методов самоуничтожения фрегата.
Из днища «Рыси» выехали и телескопически растянулись на полную длину — тысячу девятьсот метров — магнитные рельсы, с помощью которых осуществлялся запуск флотилии дронов. Вдоль рельсов полетело несколько крупных дронов–разведчиков, эскадрилья таранных истребителей и целая армия «пескоструйщиков». Таранные истребители, ощетинившиеся дротиками, напоминали стаю возбужденных дикобразов. Каждый из этих дротиков нес достаточно топлива для того, чтобы почти за секунду разогнаться до двух тысяч g. «Пескоструйщики» были нагружены десятками самоуправляемых канистр. Керамическая оболочка этих канистр была устроена так, что в нужное время сама собой разваливалась. При высокой относительной скорости предстоящего сражения алмазный гравий должен был стать самым эффективным оружием Зая в деле уничтожения громадной антенны риксского крейсера.
На рельсовой палубе ровными штабелями выстроились дроны других типов — в строгом, четко рассчитанном порядке, предусматривавшем очередность их использования в бою. Абордажные дроны–невидимки, радиоловушки, минные тральщики, удаленно пилотируемые истребители, дроны ближней обороны — все ждали своего часа. Последним предполагалось сбросить единственный дрон–буй. Его можно было запустить даже в том случае, если бы у «Рыси» совсем не осталось энергии, и разогнать с помощью взрывных устройств узконаправленного действия, вмонтированных в персональный запасной рельс этого дрона. Дрон–буй уже работал и непрерывно обновлял свою копию вахтенного журнала за последние два часа. Эти файлы дрон должен был попытаться передать имперскому командованию в случае гибели «Рыси».
«Когда нас уничтожат», — мысленно поправил себя капитан Лаурент Зай. Его корабль вряд ли мог устоять в предстоящем сражении. Лучше было смириться с этой мыслью. Риксский крейсер превосходил «Рысь» и энергетически, и боевой мощью. Члены экипажа риксского боевого корабля были более мобильны, а со всеми системами крейсера их соединяла настолько прочная связь, что точная линия границы между людьми и машинами была скорее темой для философского диспута, нежели для военной стратегии. Риксы во многом превосходили обычных людей — в скорости передвижения, в физической силе. Они лучше переносили тяжелые перегрузки. И уж конечно, риксы совсем не боялись смерти, для них гибель в бою была не более заметна, чем утрата нескольких клеток головного мозга после выпитого бокала вина.
Зай наблюдал за тем, как работает команда на капитанском мостике. Шла подготовка «Рыси» в новой конфигурации к возобновлению ускорения. Сейчас на корабле царила невесомость. Перестройка фрегата должна была окончательно завершиться, чтобы потом он мог быть подвергнут перегрузкам. Отмена ускорения хотя бы на несколько часов воспринималась с облегчением. В начале настоящей схватки «Рысь» должна была приступить к маневрированию. Направление движения корабля и параметры ускорения будут непрерывно меняться. По сравнению с этим хаосом последние две недели полета с устойчивым высоким ускорением могли показаться развлекательным круизом.
Капитан Зай гадал, не осталось ли в экипаже его корабля искры мятежа. По меньшей мере двое заговорщиков ускользнули из западни, подготовленной им и Хоббс. Не было ли еще кого–нибудь? Младшие офицеры наверняка понимали, что победить в предстоящей битве невозможно. Они отлично знали о возможностях риксского крейсера и догадывались о том, что боевая конфигурация «Рыси» предназначена для нанесения максимального урона противнику, а не для самосохранения. Зай и старший помощник Хоббс вывели систему нападения фрегата на полную мощность, пожертвовав при этом системой обороны. Весь арсенал фрегата предполагалось пустить в ход ради уничтожения приемной антенны риксского крейсера.
Теперь, когда весь экипаж «Рыси» был рассредоточен по боевым постам, даже младшие офицеры наверняка могли заметить вокруг себя целый ряд дурных предзнаменований.
Абордажные катера оставались в своих ячейках. Вряд ли десантникам с «Рыси» предстояло пересечь расстояние между фрегатом и риксским кораблем и заняться захватом противника. Абордаж выпадал на долю победителя. Десантники занимали посты по всему фрегату, на тот случай, если к захвату ставшей беспомощной «Рыси» приступят риксы. Будь все нормально, Зай для такого варианта развития событий отдал бы приказ выдать всем членам экипажа личное оружие. Однако после мятежа это было бы слишком рискованной демонстрацией доверия. Самым зловещим знаком для любого наблюдательного члена экипажа являлся тот факт, что генератор сингулярности, самое могущественное из средств самоуничтожения «Рыси», имевшихся в распоряжении Зая, уже был заряжен на полную мощность. Если бы «Рыси» удалось приблизиться к риксскому крейсеру достаточно близко, то оба корабля разделили бы трагическую гибель.
Короче говоря, «Рысь» уподобилась ослепшему от злобы пьянчуге, со стиснутыми зубами готовому вступить в кабацкую драку, для которого главное — побольше всего переломать, и при этом его нисколечко не заботит, будет ли ему самому больно или нет.
Зай думал о том, что это, пожалуй, и было единственным преимуществом «Рыси» в предстоящей схватке: отчаяние. Будут ли риксы пытаться защитить свою уязвимую антенну? Намерения врагов не оставляли сомнений: они хотели выйти на связь с гигантским разумом на Легисе. Но не могло ли случиться так, что установка на оборону антенны заставит командира риксского крейсера чем–то поступиться и совершить ошибку? Если так, то у «Рыси» появилась бы хоть какая–то надежда уцелеть в бою.
Зай вздохнул и сурово отбросил эту мысль. Надежда не была в числе его союзников. За последние десять дней он в этом четко убедился.
Он вернулся к воздушному экрану, на котором красовался подробный план внутренней структуры «Рыси».
Линии чертежа двигались, будто начинка восточной шкатулки–головоломки, по мере того как переборки и отсеки корабля приобретали боевую конфигурацию. Кают–компании и столовые исчезали, превращаясь в просторные артиллерийские отсеки, коридоры расширялись для облегчения передвижения аварийных ремонтных бригад. Койки в кубриках превращались в кровати для ожоговых пациентов. Расширилось помещение лазарета. Оно поглотило спортивные площадки и окружавшие их беговые дорожки. На стенках появились скобы, за которые можно было ухватиться при потере гравитации. Все, что только могло при резком наборе скорости сорваться и упасть, укрепляли, примагничивали, привинчивали или попросту отправляли в переработку.
Наконец перемещение линий на схеме прекратилось, план приобрел устойчивые очертания. Словно кто–то ровно, как по маслу, вкрутил последний винтик — и корабль подготовился к бою.
Прозвучал короткий звук, похожий на сигнал клаксона. Некоторые из работавших на мостике офицеров повернулись вполоборота и устремили взгляды на Зая. Их лица были полны ожидания и волнения. Эти люди были готовы вступить в бой, невзирая на то какие шансы были у «Рыси». Более всего эти чувства отражались в глазах старшего помощника Хоббс. На Легисе–XV все они потерпели поражение, и вот теперь у них появилась возможность отомстить за проигрыш. Бунт на борту оказался недолгим, его быстро ликвидировали, но и он оставил после себя неприятный осадок.
Они приготовились драться, и пусть к жажде крови примешивалось отчаяние — видеть эту жажду все равно было приятно.
«Может быть, — позволил себе подумать Лаурент Зай, — мы все–таки вернемся домой».
Капитан кивнул первому пилоту. Постепенно вернулось притяжение, начались перегрузки, и Зая прижало к спинке капитанского кресла. Фрегат несся навстречу битве.

Корабль для уничтожения миров

С тех пор как Легис был завоеван гигантским планетарным разумом риксов и превращен в планету–заложницу, главной задачей правителя Империи Воскрешенных становится уничтожение опасной планеты. Задача нанести ядерный удар по Легису возложена на капитана Зая и его звездный корабль «Рысь». Кроме ликвидации угрозы новой войны с риксами, Император преследует и личные цели: избавление от неугодного капитана, и, самое главное, — сохранение тайны, лежащей в основе его власти в течение шестнадцати сотен лет. Однако Лауренту Заю и «Рыси» сопутствовали большие успех и удача, чем кто–либо мог ожидать.

Джастин, с которой у меня сложились искренние и неразрывные отношения

Несколько замечаний по имперской системе единиц измерения 
Одним из многих преимуществ жизни под управлением Имперского Аппарата является упрощение существующих стандартов инфраструктуры, коммуникаций и юриспруденции. За пятнадцать столетий система единиц измерения на планетах Восьмидесяти Миров была приведена к элегантно прямолинейной схеме.
В минуте — 100 секунд, в часе — 100 минут, а в сутках — десять часов.
Одна секунда равняется 1/100 000 солнечного дня на Родине.
Один метр равняется 1/300 000 000 световой секунды.
Одна единица гравитации равняется ускорению десять метров в секунду в квадрате.
Император своим декретом распорядился оставить скорость света такой, какой ее создала природа.
Из введения к книге «Гражданская война в Империи» 
СОСТАВИТЕЛЬ — АКАДЕМИЯ МАТЕРИАЛЬНЫХ ПОДРОБНОСТЕЙ 
Полагают, что две тысячи лет назад численность человеческой диаспоры перевалила за сто триллионов, с учетом не только представителей основной генетической линии, но и тех, кого можно отнести к гуманоидным типам. Подсчет этот носил весьма приблизительный характер, и если взять во внимание масштабы Галактики и недоступность в то время сверхсветовых полетов, осуществление экспертной оценки этих данных не представляется возможным. Естественно, невозможным является и проведение переписи населения. Однако совершенно очевидно, что человечество является грандиозным объектом исследования даже в тех случаях, когда речь идет о решении вопросов исключительно местного значения.
Империя Воскрешенных, чье население составляет несколько триллионов человек, обитающих на восьмидесяти мирах, занимает центральное положение в Галактике — в близком соседстве с риксами, фастунами и лаксу. Она настолько грандиозна, что вполне может создаться впечатление, будто на нее не способны как–то влиять поступки отдельных людей. Историки рассуждают о проявлениях социального прессинга так, словно эти проявления — законы природы, и говорят о «неотвратимых» силах перемен, о судьбе. Но для мужчин и женщин, которые ступали по сцене истории, эти силы зачастую были не видны, они оказывались скрыты собственным масштабом и размахом пропаганды тех времен. Социальное давление незаметно формировалось на протяжении жизни человека, а не на страницах трудов по истории. И судьба становилась очевидной только после того, как был брошен жребий. Для тех, кому довелось пережить исторические события на себе, они управлялись перипетиями войны, капризами влюбленных и чистой удачей. Из таких ничтожных мелочей и складывается рок.
В нынешнюю эпоху, когда неизбежность гражданской войны в Империи стала очевидна, мы должны постараться помнить о том, что эта война стала результатом особых событий. Кризис наступил бы в любом случае, но он мог бы произойти на несколько столетий раньше, или (что более вероятно) на несколько столетий позже. Для тех поколений, которые жили в условиях культурной и военной тирании Воскрешенного Императора, время кризиса было далеко не безразлично.
Причины начала гражданской войны в данное время досконально изучены. Империя Воскрешенных раскололась на две части. Демократическое меньшинство в Сенате выступило против железного ига Императора, произошли нелегкие дебаты о разделении власти, имело место искусное лавирование. Представительное правительство озвучило волю народа, в то время как имперский культ личности дал возможность монарху объединить восемьдесят миров, и при этом живым людям и воскрешенным мертвым были отведены свои, особые роли в механизме Империи. Подавляющее большинство граждан Империи были живыми людьми. Они представляли собой коллективный двигатель перемен и экономического процветания. Воскрешенные мертвые, с другой стороны, являли собой связь с прошлым. Под их контролем находились накопление богатств, владение землей, хартии перевозок, старинные авторские права, преобладающая религия и высокая культура. Воскрешенных в некотором роде можно было назвать неумирающей аристократией. Социальная напряженность, представлявшая собой фактически классовый конфликт, рано или поздно должна была найти выход. Бессмертный Император и его фанатичный Аппарат в течение многих столетий удерживали власть любой ценой и убеждали подданных в том, что любой исход конфликта будет кровопролитным. Помимо этой нестабильности, изначально малый генетический пул исходной массы населения делал Империю чрезвычайно уязвимой для массовых маний, культов личности, пандемий и прочих катаклизмов.
Однако конкретные события привели к тому, что гражданская война была начата конкретными людьми, и эти события заслуживают отдельного рассмотрения. Речь идет о Втором вторжении риксов, сенаторе Наре Оксам и капитане Лауренте Зае.
Второе вторжение риксов началось с Легиса–XV. Изначально эта война имела религиозную подоплеку. Адепты культа риксов поклонялись гигантским искусственным интеллектам планетарного масштаба, а Политический Аппарат Императора ревностно искоренял подобные интеллекты, стоило им только где–либо зародиться. Риксы рассматривали подобные деяния как богоубийство и замыслили ответное богоубийство — вероятно, с тех самых пор, как Дитя–императрица удалилась на Легис. Сестра Императора Анастасия была единственной равной ему в качестве объекта поклонения.
За шестнадцать столетий до описываемых событий Император мучительно пытался спасти Анастасию от какой–то детской болезни и в процессе своих научных изысканий добился бессмертия и создал основу Империи Воскрешенных. Поэтому впоследствии Анастасию — то дитя, ради спасения которого был побежден Древний Враг, смерть, — стали называть Первопричиной. Когда небольшой риксский боевой корабль преодолел систему обороны Легиса и императрица стала заложницей, Империи Воскрешенных был нанесен непоправимый удар.
Капитан Лаурент Зай оказался в незавидном положении. Он командовал единственным боевым имперским кораблем, находившимся в системе Легиса. «Рысь» была современным звездолетом — небольшим, но мощным фрегатом, прототипом нового класса боевых кораблей, но любая попытка спасения Анастасии из рук захватчиков — отряда риксов — представляла собой отчаянный риск. По военным законам того времени неудача квалифицировалась бы как так называемая Ошибка Крови, а совершивший такую ошибку офицер должен был совершить ритуальное самоубийство.
Времени на обдумывание практически не оставалось. Как только риксы захватили Дитя–императрицу, они запустили в инфоструктуру Легиса зародыш гигантского разума. Через несколько часов все устройства на планете, какие только были связаны с электронными сетями — биржевые системы, мобильные телефоны, транспортно–диспетчерские компьютеры, — слились в единый зарождающийся разум, который сам назвал себя Александром. Капитану Заю нужно было действовать быстро.
Если принять во внимание весь тот хаос, который сопровождал спасательную операцию, вряд ли когда–нибудь удастся неопровержимо доказать, кем была убита Дитя–императрица: захватчиками–риксами или агентом Имперского Аппарата. Предположение о причастности Императора к гибели сестры так и не было убедительно доказано. Проще доказать, почему Лаурент Зай отказался от применения «клинка ошибки», чем грубо нарушил традицию. Несмотря на то, что он происходил из древнего, известного своими военными заслугами семейства «серых», издавна верой и правдой служивших Императору, незадолго до этих событий капитан Зай принес клятву верности несколько иного рода Наре Оксам, сенатору от оппозиционной, противоимперской партии секуляристов. Нара, находясь в столице Империи, и Зай, пребывая в непосредственной близости от риксской границы, поддерживали секретный контакт с самого начала войны с риксами. Когда Нара попросила Зая не совершать самоубийство, он не стал этого делать. В данном случае любовь оказалась сильнее чести.
Спасательная операция опоздала. Риксский гигантский разум зародился внутри инфоструктуры Легиса — чужеродное сознание завладело планетой–заложницей. Однако Александр был отрезан от «своих». Коммуникационный центр, расположенный на одном из полюсов Легиса, оставался в руках Империи. С помощью этого центра осуществлялась сверхсветовая межзвездная связь с планетой. Александр был одинок. Его надеждой стала единственная рикс — боевик, оставшаяся в живых после проведения спасательной операции. С помощью вездесущего Александра и своей заложницы и возлюбленной Раны Хартер эта рикс незамеченной пробралась на дальний север, чтобы там ожидать нового приказа от гигантского разума.
На борту «Рыси» капитану Лауренту Заю пришлось столкнуться с мятежом. «Серые» члены экипажа фрегата попытались навязать ему «клинок ошибки». И хотя капитану и его талантливому и прозорливому старшему помощнику Кэтри Хоббс удалось без труда подавить мятеж, вскоре возникла гораздо более опасная угроза. Еще один риксский корабль — боевой крейсер с огневой мощью, намного превышающей возможности «Рыси», вошел в систему Легиса. Официально Император даровал Заю прощение в Ошибке Крови, но при этом отдал приказ вступить в бой с риксским крейсером, дабы не позволить риксам выйти на связь с гигантским разумом. Эта миссия граничила с самоубийством, что, конечно, хорошо понимал Император.
Несомненно, Лаурент Зай не мог и представить себе той судьбы, какая ожидала Легис в случае неудачи «Рыси».
По всей вероятности, Император планировал ядерную атаку с того самого момента, как на Легисе зародился риксский гигантский разум. Полное уничтожение инфоструктуры этой планеты сулило Императору троякую выгоду. Он получал возможность истребить гигантский разум, уберечь Империю от новой дорогостоящей войны с риксами и, что самое главное, сохранить тайну, которая лежала в основе его власти в течение шестнадцати столетий. Этой тайной Александр завладел в первые же часы после своего рождения. Несмотря на возражения сенатора Оксам и антиимперских партий, «карманный» военный совет Императора минимальным большинством голосов одобрил атаку на Легис и обеспечил политическое прикрытие этого акта отчаяния.
Однако Лауренту Заю и «Рыси» сопутствовали большие успех и удача, чем кто–либо мог ожидать.

Пролог

КАПИТАН
«Рысь» увеличивалась в размерах, росла в пространстве.
Раскрылась энергетическая оболочка фрегата и, поблескивая, растянулась на восемьдесят квадратных километров. Оболочка отчасти обладала характеристиками поля, но имела и вполне материальные детали в виде многочисленных рядов крошечных машин. Под действием легкой гравитации эти машины выстроились шестиугольником. Энергетическая оболочка поблескивала в лучах солнца Легиса, сверкала, словно нимб вокруг головы какого–то безумного божества, шевелилась, будто перья призрачного, прозрачного павлина, собравшегося покрасоваться перед своей павой. Во время боя эта оболочка могла выдавать десять тысяч гигаватт в секунду и становилась подобна гигантскому кружевному вееру, полыхавшему настолько ярко, что тот, кто взглянул бы на него невооруженным глазом с расстояния в две тысячи километров, мог мгновенно ослепнуть.
Орудийные башни четырех фотонных пушек отделились от обшивки фрегата, к которой крепились с помощью гиперуглеродных шарниров. Эти шарниры напоминали капитану Заю железные конструкции древних консольных мостов. От сопутствующей радиации пушек «Рысь» была защищена двадцатисантиметровой обшивкой. Пушки отодвинулись от корабля на четыре километра. Стрельба из них на экипаже «Рыси» особо сказаться не могла и грозила людям только самыми легкими и излечимыми формами рака. Если бы орудийным башням в процессе боя понадобилось отсоединиться, они бы превратились в спутники «Рыси» и вполне могли передвигаться автономно, так как обладали солидным запасом рабочего тела для реактивного двигателя. С безопасного расстояния в несколько тысяч километров этим орудиям можно было дать приказ взорваться. Тогда в них пошла бы цепная реакция и они выпустили бы по врагу последние, наиболее смертоносные ядерные залпы. Безусловно, фотонные пушки можно было взорвать и на небольшом удалении, и тогда они уничтожили бы корабль–матку и он погиб бы, озаренный лучами предсмертного сияния.
Таков был один из стандартных вариантов самоуничтожения фрегата.
Из днища «Рыси» выехали и телескопически растянулись на полную длину — тысячу девятьсот метров — магнитные рельсы, с помощью которых осуществлялся запуск флотилии дронов. Вдоль рельсов полетело несколько крупных дронов–разведчиков, эскадрилья таранных истребителей и целая армия «пескоструйщиков». Таранные истребители, ощетинившиеся дротиками, напоминали стаю возбужденных дикобразов. Каждый из этих дротиков нес достаточно топлива для того, чтобы почти за секунду разогнаться до двух тысяч g. «Пескоструйщики» были нагружены десятками самоуправляемых канистр. Керамическая оболочка этих канистр была устроена так, что в нужное время сама по себе разваливалась. При высокой относительной скорости предстоящего сражения алмазный гравий должен был стать самым эффективным оружием Зая в деле уничтожения громадной антенны риксского крейсера.
На рельсовой палубе ровными штабелями выстроились дроны других типов — в строгом, четко рассчитанном порядке, предусматривавшем очередность их использования в бою. Абордажные дроны–невидимки, радиоловушки, минные тральщики, удаленно пилотируемые истребители, дроны ближней обороны — все ждали своего часа. Последним предполагалось сбросить единственный дрон–буй. Его можно было запустить даже в том случае, если бы у «Рыси» совсем не осталось энергии, и разогнать с помощью взрывных устройств узконаправленного действия, вмонтированных в персональный запасной рельс этого дрона. Дрон–буй уже работал и непрерывно обновлял свою копию вахтенного журнала за последние два часа. Эти файлы дрон должен был попытаться передать имперскому командованию в случае гибели «Рыси».
«Когда нас уничтожат», — мысленно поправил себя капитан Лаурент Зай. Его корабль вряд ли мог устоять в предстоящем сражении. Лучше было смириться с этой мыслью. Риксский крейсер превосходил «Рысь» и энергетически, и боевой мощью. Члены экипажа риксского боевого корабля были более мобильны, а со всеми системами крейсера их соединяла настолько прочная связь, что точная линия границы между людьми и машинами была скорее темой для философского диспута, нежели для военной стратегии. Риксы во многом превосходили обычных людей — в скорости передвижения, в физической силе. Они лучше переносили тяжелые перегрузки. И уж конечно, риксы совсем не боялись смерти, для них гибель в бою была не более заметна, чем утрата нескольких клеток головного мозга после выпитого бокала вина.
Зай наблюдал за тем, как работает команда на капитанском мостике. Шла подготовка «Рыси» в новой конфигурации к возобновлению ускорения. Сейчас на корабле царила невесомость. Перестройка фрегата должна была окончательно завершиться, чтобы потом он мог быть подвергнут перегрузкам. Отмена ускорения хотя бы на несколько часов воспринималась с облегчением. В начале настоящей схватки «Рысь» должна была приступить к маневрированию. Направление движения корабля и параметры ускорения будут непрерывно меняться. По сравнению с этим хаосом последние две недели полета с устойчивым высоким ускорением могли показаться развлекательным круизом.
Капитан Зай гадал, не осталось ли в экипаже его корабля искры мятежа. По меньшей мере двое заговорщиков ускользнули из западни, подготовленной им и Хоббс. Не было ли еще кого–нибудь? Все младшие офицеры наверняка понимали, что победить в предстоящей битве невозможно. Они отлично знали о возможностях риксского крейсера и догадывались о том, что боевая конфигурация «Рыси» предназначена для нанесения максимального урона противнику, а не для самосохранения. Зай и старший помощник Хоббс вывели систему нападения фрегата на полную мощность, пожертвовав при этом системой обороны. Весь арсенал фрегата предполагалось пустить в ход ради уничтожения приемной антенны риксского крейсера. Теперь, когда весь экипаж «Рыси» был рассредоточен по боевым постам, даже младшие офицеры наверняка могли заметить вокруг себя целый ряд дурных предзнаменований.
Абордажные катера оставались в своих ячейках. Вряд ли десантникам с «Рыси» предстояло пересечь расстояние между фрегатом и риксским кораблем и заняться захватом противника. Абордаж выпадал на долю победителя. Десантники занимали посты по всему фрегату, на тот случай, если к захвату ставшей беспомощной «Рыси» приступят риксы. Будь все нормально, Зай для такого варианта развития событий отдал бы приказ выдать всем членам экипажа личное оружие. Однако после мятежа это было бы слишком рискованной демонстрацией доверия. Самым зловещим знаком для любого наблюдательного члена экипажа являлся тот факт, что генератор сингулярности, самое могущественное из средств самоуничтожения «Рыси», имевшихся в распоряжении Зая, уже был заряжен на полную мощность. Если бы «Рыси» удалось приблизиться к риксскому крейсеру достаточно близко, то оба корабля разделили бы трагическую гибель.
Короче говоря, «Рысь» уподобилась ослепшему от злобы пьянчуге, со стиснутыми зубами готовому вступить в кабацкую драку, для которого главное — побольше всего переломать, и при этом его нисколечко не заботит, будет ли ему самому больно или нет.
Зай думал о том, что это, пожалуй, и было единственным преимуществом «Рыси» в предстоящей схватке: отчаяние. Будут ли риксы пытаться защитить свою уязвимую антенну? Намерения врагов не оставляли сомнений: они хотели выйти на связь с гигантским разумом на Легисе. Но не могло ли случиться так, что установка на оборону антенны заставит командира риксского крейсера чем–то поступиться и совершить ошибку? Если так, то у «Рыси» появилась бы хоть какая–то надежда уцелеть в бою.
Зай вздохнул и сурово отбросил эту мысль. Надежда не была в числе его союзников. За последние десять дней он в этом четко убедился.
Он вернулся к воздушному экрану, на котором красовался подробный план внутренней структуры «Рыси».
Линии чертежа двигались, будто начинка восточной шкатулки–головоломки, по мере того как переборки и отсеки корабля приобретали боевую конфигурацию. Кают–компании и столовые исчезали, превращаясь в просторные артиллерийские отсеки, коридоры расширялись для облегчения передвижения аварийных ремонтных бригад. Койки в кубриках превращались в кровати для ожоговых пациентов. Расширилось помещение лазарета. Оно поглотило спортивные площадки и окружавшие их беговые дорожки. На стенках появились скобы, за которые можно было ухватиться при потере гравитации. Все, что только могло при резком наборе скорости сорваться и упасть, укрепляли, примагничивали, привинчивали или попросту отправляли в переработку.
Наконец перемещение линий на схеме прекратилось, план приобрел устойчивые очертания. Словно кто–то ровно, как по маслу, вкрутил последний винтик — и корабль подготовился к бою.
Прозвучал короткий звук, похожий на сигнал клаксона. Некоторые из работавших на мостике офицеров повернулись вполоборота и устремили взгляды на Зая. Их лица были полны ожидания и волнения. Эти люди были готовы вступить в бой, невзирая на то, какие шансы были у «Рыси». Более всего эти чувства отражались в глазах старшего помощника Хоббс. На Легисе–XV все они потерпели поражение, и вот теперь у них появилась возможность отомстить за проигрыш. Бунт на борту оказался недолгим, его быстро ликвидировали, но и он оставил после себя неприятный осадок. Они приготовились драться, и пусть к жажде крови примешивалось отчаяние — видеть эту жажду все равно было приятно.
«Может быть, — позволил себе подумать Лаурент Зай, — мы все–таки вернемся домой».
Капитан кивнул первому пилоту. Постепенно вернулось притяжение, начались перегрузки, и Зая прижало к спинке капитанского кресла. Фрегат несся навстречу битве.

1. КОСМИЧЕСКАЯ БИТВА

Первоначальные условия сражения — вот единственное, на что способен повлиять полководец. Но стоит пролиться крови — и всякое командование превращается в иллюзию.
Аноним 167

СОТРУДНИЦА МИЛИЦИИ
Инверсионный след сверхзвукового самолета едва белел в небе — так сух и разрежен был воздух. Рана Хартер представляла себе летящих в вышине пассажиров: они удобно устроились в креслах, принимающих форму тела и способных уберечь человека при аварии, дышали воздухом, приправленным каким–нибудь дезинфекционным аэрозолем с приятным запахом… Возможно, сейчас, на середине пути, им подавали легкие закуски. Если бы кто–то из пассажиров посмотрел в иллюминатор, закрытый прозрачным гиперуглеродом, то увидел бы инверсионные следы других самолетов. Над полюсом пролегали маршруты большинства дальних перелетов. Материки на Легисе были сосредоточены в северном полушарии, вдали от бурного экваториального моря и огромного безмолвного южного океана. Все транзитные авиатрассы сходились здесь, на полюсе, словно прочерченные на баскетбольном мяче линии. Безлюдная и суровая тундра — перекресток всех дорог, но все только пролетали над ним, никогда этих мест не посещая. Рана никогда не летала на самолете. Она могла лишь весьма смутно представить себе всю эту воздушную роскошь. Пустоты в ее воображении заполнялись звучанием музыки богатых людей: нежные струны играли и играли одну и ту же медленную музыкальную фразу.
Она следила за тем, как ветер гонит поземку по равнине, замечала направление движения и скорость редких рваных облаков. «Компьютер» в ее мозгу выстроил прогноз. Инверсионный след достиг определенной точки, и Рана произнесла:
— Да.
В это же мгновение инверсионный след внезапно изогнулся под острым углом. Несколько мелких обломков, вращаясь, блеснули в лучах солнца. Казалось, падают они совсем медленно, но это потому что самолет летел на большой высоте.
Самолет сразу же выправил курс.
Рана представила себе, как резко и неприятно тряхнуло кабину. Полетели в разные стороны бокалы с шампанским, рассыпались по полу подносы и ручная кладь, все предметы подпрыгнули к потолку — ведь самолет за несколько секунд потерял тысячу метров высоты. Неожиданное открытие люка грузового отсека мгновенно удвоило тормозной профиль, и машина подверглась сильнейшей встряске. Впрочем, скорее всего, «умные» кресла должны были удержать пассажиров. Ну, может быть, у кого–то кровь пошла из носа, кто–то вывихнул плечо. Кому–то из тех, кто находился на ногах, могло повезти меньше — в таком положении можно было и контузию получить. Но теперь самолет выправился, и провинившийся люк грузового отсека автоматически закрылся.
Рана Хартер обнаружила, что «компьютер» у нее в голове работал лучше, если она подключала фантазию. Стоило ей представить резкую встряску в вышине, а потом следить взглядом за тем, как, поблескивая в лучах солнца, вниз падают багаж и разные съестные и несъестные припасы, и она физически чувствовала, как «крутятся шестеренки» у нее в мозгу, как идут подсчеты координат и очертаний территории падения добычи. Резкие, четкие, математически точные линии траекторий падения и ветер пахли камфарой, звенели в ее ушах лишенными вибрации, точнейшими нотами нескольких флейт — по одной на каждую переменную.
И приходили ответы.
Рана обернулась и посмотрела на Херд. Та уже надела шубу с капюшоном. Соболья шуба была одним из первых трофеев, добытых с помощью Александра. Это он, гигантский разум, устраивал для своих подопечных сброс багажа из самолетов. Краска, которая прежде скрывала истинный цвет риксских глаз Херд, теперь выцвела, и ее глаза искрились фиолетовым светом и очень красиво смотрелись в обрамлении черного меха. Ворсинки шубы шелестели, шевелясь на морозном ветру, и это легкое движение заставляло Рану слышать, как звенят маленькие мерцающие бубенчики, прицепленные к лодыжкам свадебных танцоров.
Херд ждала ее инструкций и всегда уважительно молчала все то время, пока Рана пускала в ход свои уникальные способности (правда, в то мгновение, когда Рана произнесла «да», боевик–рикс сжала ее руку — будто именно это слово и увело самолет с курса).
— Семьдесят четыре километра в ту сторону, — сказала Рана и постаралась указать как можно точнее.
Взгляд фиолетовых глаз Херд устремился туда, куда указывала Рана. Рикс искала ориентиры. Затем она кивнула и обернулась к Ране, чтобы поцеловать ее на прощание.
Губы рикса теперь всегда были холодными — температура ее тела приспосабливалась к погодным условиям. В ее слюне чувствовался легкий привкус ржавчины, и из–за этого слюна казалась немножко похожей на кровь, только была слаще. Ее пот не содержал соли. Из–за своего минерального состава он по вкусу походил на воду в шахтерском поселке. Когда Херд стремительно зашагала к флаеру и полы ее широченной шубы взметнулись вверх, будто крылья, синестезический запах лимонной травы, исходивший от птичьих движений рикса, смешался с привкусом, оставшимся на губах у Раны. Она наблюдала за риксом с неослабевающей радостью.
Но Рана отвернулась к входу в пещеру еще до того, как взвыл оживший двигатель флаера. Каждая секунда пребывания на морозе что–то отнимала у нее.
Внутри температура все–таки была выше нуля.
На Ране Хартер были два слоя натурального шелка, лисья шапка и шуба из искусственной шиншиллы, крытая кожей синего кита, сородичи которого во множестве водились в южном океане. И все равно она мерзла.
Стены пещеры были завешаны старинными гобеленами, предназначавшимися для Музея древностей в Поллаксе. На ледяных полках, которые Херд вырезала в стенах, красовалась громадная коллекция косметики и одежды — сокровищ, извлеченных из упавшего багажа авиапассажиров. Рана и Херд спали на шкуре крупного зверя, похожего на медведя, но что это был за зверь — они не знали. Судя по фирменному ярлыку, шкуру вывезли с другой планеты. Пол был покрыт кусками мягкой подкладки, выпоротой из чемоданов и сумок, а под подкладкой находились горы белья.
Повсюду лежали и стояли маленькие, но удобные дорожные бытовые устройства. Электронные игры, кофеварки, фонарики, игрушки из секс–шопов. Все это Херд умудрялась разбирать и переделывать во что–то другое, более полезное. Питались Херд и Рана только деликатесами. Мясо молодых животных, фрукты — непростительно не по сезону, икра и экзотические орешки, засахаренные насекомые и съедобные цветы. Все эти продукты были уложены в миниатюрные упаковки, приспособленные для роскошного питания в самолете. Что–то было в консервных баночках, что–то снабжено устройством для самоподогрева, что–то подвергнуто глубокой заморозке, что–то лежало в пакетиках, а что–то — в коробках–термосах. Другие продукты следовало поливать жидкостью из пластиковых бутылочек — таких крошечных, что с ними ничего не случалось за время долгого падения. Рана и Херд наливали себе вино и воду в хрустальные бокалы. Бокалов было два, и кто–то настолько высоко ценил их, что упаковал в тридцатисантиметровый слой киберпены. Как ни странно, на коробке значилось, что в ней содержится кофе в зернах. То ли кто–то ошибся, то ли таким образом перевозил краденый антиквариат.
«И все эти сокровища — всего из трех багажных отсеков!» — восторгалась Рана. Прежде она никогда не видела подобной роскоши. Она подняла теннисную ракетку из киберпластика. Край ракетки был не шире натянутых на нее струн. Изящные, почти риксские линии спортивного снаряда вызвали у Раны восхищение.
Сегодняшний, четвертый по счету сброс багажа должен был стать последней добычей Херд и Раны. Предел возможных объяснений этих происшествий был значительно превышен. Александр всякий раз предлагал фальшивые версии причин внезапного открытия люка, но их запас истощился. Однако на данный момент у Раны и Херд было в наличии все необходимое, чтобы дождаться нового приказа гигантского разума.
До тех пор им предстояло жить в роскоши. У них была роскошь, и они были друг у друга.
Рана Хартер села и отдышалась после тяжелых для нее минут, проведенных на морозе. Она подняла руку, в которой держала маленький походный диагностический аппарат, и даже это усилие далось ей с трудом. Каждую ночь она спала все дольше, и ей снились яркие, но абстрактные сны из странных символов, содержавшихся в ее мозговом «компьютере». И все же счастью Раны не было конца. Об этом заботились лекарства — регуляторы выброса допамина.
Пулевое отверстие у нее в груди давно затянулось. Только в первую ночь после ранения Рана страдала от жара, но первая же ампула с нанопрепаратом из аптечки Херд принесла облегчение. А вот тяжесть в груди все не проходила. Наоборот, она становилась все сильнее и сильнее, и Ране с каждым днем было все труднее и труднее дышать.
Она включила аппарат. Его экранчик засветился и показал всю медицинскую информацию. Рана выключила прибор. Она уже столько раз видела эти сведения и прекрасно знала, что ее единственное здоровое легкое с каждым днем сдает. Между грудной клеткой и легким медленно скапливалась жидкость, и из–за этого дыхание вырывалось из горла у Раны так, будто на грудь ей давили кулаком. Спасти могла только операция. Но как ни умна, как ни умела была ее возлюбленная, рикс, о хирургической операции здесь, в ледяной пещере, и речи быть не могло.
Тонким чувством юмора Рана не обладала никогда. Обстоятельства ее жизни были настолько незатейливы, что такое чувство и не требовалось. Однако она ощущала иронию нынешней ситуации: она была окружена всем, чего только когда–либо желала. Со всех сторон — роскошь, приметы богатства. Невидимое божество, в существование которого она всегда верила. Возможность беспрепятственно пользоваться собственным мозговым «компьютером» в надежном убежище буквально на краю света. И еще — возлюбленная, наделенная чужой, инопланетной красотой. Свирепая, жестокая защитница, чьи грация, странный ум и фиолетовые глаза открывали для Раны новые восхитительные миры.
И страшная реальность: всего через несколько дней Рана должна была умереть.
Она отворачивалась от этих мыслей. Так ребенок не обращает внимания на легкий дождик. Эти мысли не могли ослабить ее счастье. Что бы ни случилось, ей — одной–единственной из триллионов людей — так ослепительно повезло.
«Наверное, смерть нашла меня», — решила для себя Рана Хартер.
Она уже пребывала в раю.
СЕНАТОР
Нара Оксам крепко сжала поручень и только потом решилась вывести лекарство из своей кровеносной системы.
Прохладный ветер поздней ночи едва заметно раскачивал балкон. Его движение сдерживалось противовесами, которые перекатывались внутри деревянного помоста под босыми ступнями Нары. Под тихо поскрипывающими декоративными цепями была скрыта система полимерных волокон, каждое толщиной с палец. Эти волокна (согласно строительной рекламе) могли выдержать вес африканского слона даже во время одного из тех кориолисовых шквалов, которые порой налетали на столицу ближе к концу лета. Если бы сенатор Оксам оступилась и упала, ее бы сразу же окутала окружавшая все здание невидимая сеть, предназначенная для спасения самоубийц. Затем Нару доставили бы на ближайший обзорный уровень, пятью этажами ниже. Ну, а на самый крайний, самый непредвиденный случай балкон был укомплектован маленьким вакуумным дирижаблем, который хранился в сложенном состоянии под столиком. Раскрывшись полностью, дирижабль обладал достаточной подъемной силой для того, чтобы принять на борт сенатора и двадцать ее гостей и мягко опустить на землю.
Однако животные инстинкты у людей чрезвычайно сильны, и эмпатический дар Нары никогда не позволял ей забывать об этом. Обычных мер предосторожности не хватало для того, чтобы избавиться от головокружения, возникавшего, когда стоишь на двухкилометровой высоте. Костяшки пальцев у Нары побелели. Лекарство покидало ее организм.
Специальный противоэмпатический браслет издал привычное шипение. Устройство ввело в кровь Нары очищающий нанопрепарат. Через несколько минут от города повеяло первыми волнами эмоций. От жилых башен, возвышавшихся к северу от Алмазного Дворца, исходил мыслительный шум. В этих приземистых некрасивых сооружениях обитало множество людей. Каждое из них вмещало более сотни тысяч представителей самого многочисленного класса обитателей столицы — мелких чиновников–бюрократов, занимавшихся наблюдением за прохождением налогооблагающихся сделок. Каждый администратор из тех, что трудились на планетах восьмидесяти систем, входивших в состав Империи, имел здесь, в столице, на планете, называемой Родиной, своего дублера, еще одну пару глаз, которая бдительно следила за тем, чтобы Император и Сенат получили свою долю. Живя на Вастходде, Нара знала о существовании этой армии бюрократов, но информация носила абстрактный характер, и лишь теперь, понимая, что восемьдесят миров сконцентрировались здесь, в одном городе, она осознавала фантастические масштабы Империи. Громадные грузовые звездолеты каждый день стартовали со столичного космопорта. Они доставляли все необходимое для того, чтобы связь работала мгновенно и непрерывно. На это тратились огромные средства, но всеведение Императора подразумевалось само собой, как догмат Священного Писания.
По мере того как уровень ее эмпатии нарастал, Нара начала ощущать динамику перемен. Тысячи бюрократов возвращались по домам, когда ночь наступала на населенных континентах в нескольких световых годах от Родины, а тысячи просыпались, чтобы рассеяться по невысоким, лишенным окон административным зданиям, когда занимался день над каким–нибудь мегаполисом на другой из восьмидесяти планет. Военная лихорадка по–прежнему будоражила столицу в целом, однако звуки мыслей этих бесчисленных малых мира сего не были способны перекричать грохот шестеренок Империи.
Нара задумалась о том, а чем же занимались представители надзора на Легисе — теперь, когда планета отрезана от имперской информационной сети. Вся планета, за исключением нескольких военизированных учреждений и «Рыси», была намеренно превращена в черное пятно с тех пор, как власть над инфоструктурой Легиса захватил риксский гигантский разум. Император отказался от прямого правления над целой планетой только ради того, чтобы ненавистное детище риксов оказалось в изоляции.
Какое оскорбление для имперской гордыни!
В огнях столицы тускнел свет звезд на ночном небе, и Нара почувствовала, как далеко от нее Лаурент и как она беспомощна. Если «Рысь» погибла слишком внезапно и не успела передать последнее сообщение, то пройдет восемь часов, прежде чем с ленивой скоростью константы весть об этом происшествии доберется до телескопов Легиса. Почти целый день неведения.
Военный совет проголосовал несколько часов назад. А сейчас сражение уже могло начаться.
И ее возлюбленный уже мог быть мертв.
Эмпатия нарастала и нарастала, и сенатор Нара Оксам начала ощущать отчаянные мысли, доносившиеся со стороны Парка Мучеников, контуры которого были усеяны светящимися точками. Адепты культов почитания предков воздвигли в этом парке фигуры женщин–риксов с пустыми глазницами — высоченные статуи, наполненные карикатурными искусственными органами. Статуи пылали, и во все стороны расползался запах горелой пластмассы. Выступления фанатичных приверженцев Императора со времени убийства его сестры с каждым днем становились все более многолюдными.
Даже Нара, закоренелая секуляристка, все еще ощущала шок, пережитый в то мгновение. Дитя–императрица Анастасия, в конце концов, была Первопричиной, главной героиней детских сказок и стихов. Какой бы ненавистью Нара Оксам ни пылала к тому процессу, с помощью которого давным–давно была излечена болезнь Анастасии, но Дитя–императрица и ее брат были неотъемлемой частью того мира, в котором Нара жила. И не важно, что возраст Анастасии исчислялся шестнадцатью столетиями. Она до сих пор выглядела двенадцатилетней девочкой — такой, какой была в день своей смерти.
На любой нормальной планете она бы умерла давным–давно, но теперь казалось жутким и несправедливым то, что она вообще ушла из жизни.
В этот поздний час большая часть столицы спала. Дикий зверь коллективной человеческой психики вел себя на редкость спокойно, и сенатор Нара Оксам наслаждалась минутами собственного психического здоровья. Она попробовала ощутить излучение, исходящее от Алмазного Дворца, но почти ничего не почувствовала — слишком холодны были умы бессмертных сотрудников Аппарата, а у солдат императорской элитной гвардии мысли были вышколены, как и поведение.
— Почему? — тихо произнесла Нара, думая о плане Императора.
Город внизу закружился. Война взбудоражила даже сны столицы.
Нара представила себе ядерный взрыв в небе над головой — то, как там расцветает внезапная яркая звезда. В то же мгновение должна была распространиться волна электромагнитного импульса, и тогда погасли бы все огни, и вся столица превратилась бы в скопище черных силуэтов, подсвеченных только заревом взрыва и пожарами, пылавшими в парке. Несколько секунд спустя, какими бы «чистыми» ни были бы боеголовки, ударная волна сотрясла бы этот дом, разбились бы стекла, наверняка пострадала бы система защиты балкона, и на улицы обрушился бы дождь осколков.
Вот такая участь ожидала далекий Легис в том случае, если бы Лаурент Зай проиграл сражение.
Ядерная атака могла уничтожить риксский гигантский разум, но при этом Легис был бы отброшен назад, в пучину темных веков. После авиакатастроф и отказа медицинских систем, после эпидемий, волнений и просто–напросто голода — всего того, что сопровождает разрушение инфраструктуры, на Легисе, по оценкам Аппарата, должно было погибнуть сто миллионов человек.
Для планеты, население которой исчислялось двумя миллиардами, это было все–таки лучше, чем соотношение «один из десяти». Но как бы то ни было, все это означало страшную уступку смерти, Древнему Врагу.
Нара снова посмотрела в ту сторону, где стоял Алмазный Дворец. Что же могло стоить гибели ста миллионов человек?
Эмоциональный шум, исходивший от столицы, становился все громче. Сознание Нары теряло защиту, и в ушах у нее звучал сердитый хор голосов. Она чувствовала, как в бессонных башнях на юге — центрах свободного рынка — нервно напрягается ситуация с фьючерсами трудовой занятости, как невидимая волна сметает на своем пути титулы и извинения, как все быстрее крутятся жадные колеса военной экономики. Шум набирал частоту, превращался в скрежет, и вновь перед мысленным взором Нары предстало старое видение: похожая на огромное облако стая чаек кружилась в небе над окровавленным, умирающим существом, и этим существом была Империя.
Наре Оксам показалось, что она почти уловила нечто фатальное, нечто тайное в эти мгновения безумия, когда, отказавшись от лекарства, она приняла на себя эмоциональный удар всей массы столицы — этой уменьшенной копии Империи. Нара понимала: что–то в Империи окончательно сгнило, коррупция изгрызла те нити, которые связывали между собой восемьдесят миров. И еще она понимала, что, как бы страстно она ни боролась с засильем императорской власти, мысль о том, насколько безнадежно все в Империи разрушено, пугала ее. Перед Оксам возник темный силуэт и заслонил собой огни города. Сенатор моргнула, пытаясь избавиться от этого видения, но безмолвный крылатый призрак не исчез. Оксам отступила на несколько шагов. На мгновение она была почти убеждена в том, что кроме эмпатического слуха у нее появилось и эмпатическое зрение, и теперь это видение поглотит ее.
Но вдруг вторичным слухом Оксам уловила знакомый звук. Он настойчиво пробивался к ней сквозь шумы города. Нара закрыла глаза, и некая нетронутая безумием часть ее сознания узнала его: это был сигнал, призывавший ее на заседание военного совета.
Пальцы Оксам потянулись к браслету, и она рефлекторно ввела себе дозу лекарства, снижавшего уровень эмпатии.
Когда она открыла глаза, то снова увидела темный силуэт. Ее терпеливо ожидал имперский аэромобиль. Его элегантное крыло было протянуто к краю балкона.
А вторичным зрением Нара прочла послание: «Сражение началось. Император приглашает к себе членов военного совета».
Нара с горечью покачала головой Лекарство вновь подавило ее эмпатическое восприятие, и столица притихла. Ей даже не было позволено в одиночестве дождаться вестей о Лауренте и Легисе. Императору и его военному совету — тем немногим, знавшим, что поставлено на карту, — нужны были свидетели, которые бы увидели, как разворачивается осуществление их несчастного плана.
Нара Оксам перешла в ожидавший ее аэромобиль по крылу, даже не подумав переодеться. На ее родной планете, Вастхолде, на похороны ходили босиком и в самой простой одежде.
В ближайшие несколько часов Лауренту Заю предстояло либо спасти жизнь ста миллионов человек, либо погибнуть, пытаясь сделать это.
КАПИТАН
Капитан Лаурент Зай был в центре торжества огней и звуков, воцарившегося в командном отсеке.
Битва началась.
Оба корабля пустили в ход армады дронов, и вот теперь два громадных облака соприкоснулись краями. Это касание происходило всего в половине световой минуты от «Рыси». Там бились друг с другом автоматизированные дроны — соперничающие за преимущество застрельщики обоих войск. Исход этих первых поединков по–прежнему оставался загадкой; только самые крупные из корабликов–разведчиков и те дроны, которые управлялись дистанционно, были оборудованы устройствами сверхсветовой связи. И если бы дроны «Рыси» проиграли сражение на переднем крае, то риксы, преимущество которых и так было вполне весомым, выиграли бы и в разведывательном отношении.
Такова была отчасти цена безумного стратегического плана Зая. Если бы первые предварительные схватки оказались проиграны, на то, чтобы оправиться после поражения, времени осталось бы совсем мало. Тогда все могло закончиться очень быстро.
— Что–нибудь есть от мастера–пилота? — сердито спросил Зай у Хоббс.
— Он все еще ищет брешь, сэр.
Зай скрипнул зубами и выругался. Было бы глупо торопить Маркса и давать ему приказ вступить в бой прежде, чем он будет готов; мастер–пилот слыл блестящим тактиком, а его дистанционно управляемых боевых машин было куда меньше, и ценностью они обладали намного большей, нежели автоматизированные дроны, в данный момент сражавшиеся на передовой. И все же Заю безумно хотелось, чтобы Маркс, черт бы его побрал, так не медлил.
— Дайте мне знать, когда он соблаговолит вступить в бой. — Зай свирепо одернул шерстяную форменную куртку. — И еще, Хоббс: почему у меня на мостике такая жуткая жара?
ПИЛОТ
Мастер–пилот Иоким Маркс наблюдал за финтами и прорывами противников с боксерским терпением и хладнокровно ждал подходящего момента для нанесения удара.
Находясь под надежной защитой «Рыси», Маркс при этом видел ход сражения в том ракурсе, который открывался бы ему, если бы он сидел в кабине наиболее выдвинувшегося вперед и оборудованного системой связи разведывательного дрона. Этот кораблик находился вблизи от завязавшейся схватки, но сам пока в это пространство не вошел. Две сферы — войска противоборствующих дронов — только–только начали проникать друг в друга, и внешне напоминали что–то вроде трехмерной диаграммы, демонстрирующей минимальные совпадения двух систем. Однако с каждой секундой проникновение увеличивалось на три тысячи километров. На всем протяжении широчайшего фронта дроны бросались друг на друга, разгонялись до тысячи g, чтобы добиться хоть какого–то перевеса. При том, как высока была относительная скорость обоих флотов, пространство для маневра у каждого дрона было с волосок. Дроны смахивали на дуэлянтов, которые палят друг в друга из пистолетов, стоя на шпалах, а в это время с той и с другой стороны на полном ходу идут скоростные поезда. Дроны налетали друг на друга, сновали из стороны в сторону и пытались добыть хоть самое мизерное преимущество.
Имея возможность наблюдать за ходом боя так, словно он сидел в кабине дрона, Маркс видел передовой край сражения как на ладони. Он мог бы командовать ближайшими дронами, соорганизовав их в отряд для быстрого прорыва. Но те дроны, которым можно было отдавать приказы, были слишком малы и дешевы для того, чтобы ставить на них совершенное коммуникационное оборудование, поэтому любые распоряжения добирались до них с тугим упрямством константы c, способным кого хочешь свести с ума. Маркс привык к миллисекундным запаздываниям при связи с корабликами–разведчиками и прочими микромашинами, но в данном случае задержки в связи оказывались таковы, что с тем же успехом можно было отправлять с приказами на передний край почтовых голубей.
Две волны противоборствующих дронов продолжали наплывать друг на друга. Пространство космоса начали озарять вспышки разгоняющихся кинетических снарядов. Первая партия дронов «Рыси» рассеивала гравий — огромные облака крошечных, но очень острых и опасных частиц углерода. «Алмазы», «бриллианты» — вот как их называли поэты. При таких бешеных относительных скоростях алмазные песчинки могли содрать с вражеского дрона броню так же легко, как обычный песок во время бури в пустыне сдирает с человека кожу.
Риксы ответили более хитрыми мерами. Маркс видел мерцающие вспышки — это разлетались «стайные» снаряды. Сам по себе каждый из этих снарядов длиной и толщиной не превышал размеры человеческого пальца, но, выстроившись шеренгами штук по сто, а то и больше, они приобретали просто невероятную пробивную силу. Объединяясь, «стайные» снаряды обеспечивали себя такими ресурсами, как единая сенсорная антенна, общая система электронной обороны и весьма эффективная объединенная система разведки. Кроме того, как и все прочее риксское военное «железо», «стайные» снаряды от сражения к сражению эволюционировали. Во время первого вторжения риксов, несколько десятков лет назад, «стайные» снаряды умели координировать тактику на больших расстояниях. Они группировались, в зависимости от ситуации, в более или менее многочисленные формирования, и отдельные снаряды жертвовали собой для спасения других снарядов в своей группе. Маркс гадал, насколько этим изобретениям риксов удалось прогрессировать за последние восемьдесят лет. У него было такое чувство, что экипажу «Рыси» предстояло многое об этом узнать.
Но какими бы умными ни оказались эти новые «стайники», капитан сделал одно замечание, с которым Маркс был вынужден согласиться. Более примитивная имперская техника имела преимущество при высоких скоростях. «Стайники» и пилотируемые дроны использовали значительную часть своей массы для того, чтобы вести себя «с умом», а ум не всегда спасает, когда мгновенно вспыхивает перестрелка. Алмазный песок был таким же тупым, как каменная дубина, но его разрушительная сила нарастала с каждым километром в секунду.
Кораблики–разведчики сообщали мастеру–пилоту о том, что «стайники» соприкоснулись с первой волной песка. При относительном покое рассеянное облако песка было почти неразличимо. Но при продвижении через него со скоростью в один процент от константы c это почти невидимое облако превращалось в прочную стену.
Маркс подогнал свой дрон поближе.
Как только он настроился на передний край сражения, изображение сразу прояснилось. Вес дрона, управляемого Марксом, первоначально на две трети состоял из реактивной массы, и дрон мог ускоряться до шестисот g с эффективностью в двадцать пять процентов. Если Маркс передвигал дрон в одном направлении и разгонял его, то дрон достигал скорости в четверть константы c приблизительно за двести минут, после чего у него заканчивалось топливо. Хотя этому дрону недоставало изящества обожаемого Марксом микроскопического флота, один факт всегда изумлял его: эта машина, размером не больше гроба, умела двигаться с релятивистской скоростью. Она обладала способностью подталкивать время.
Даже при такой, мягко говоря, странной тактике сражения, ускорение дрона–разведчика имело–таки значение. Маркс провел свою машину так, что она оказалась впереди имперской флотилии дронов, а потом перевернул «вверх тормашками». Теперь он как бы падал к «Рыси», находясь почти наравне с наступающими дронами риксов. Маркс сжег шестую часть реактивной массы, но находился именно там, где хотел — в самом центре бушующего конфликта.
Он миновал несколько притормаживающих дронов–пескоструйщиков. Сбросив груз алмазного песка, они оттягивались назад.
Маркс выжидал. Он сидел и барабанил кончиками пальцев по панели управления. По идее, уже должна была начаться перестрелка. Где же волна взрывов, демонстрирующая уничтожение первого формирования «стайников»? Сбрасываемый имперскими дронами песок не вызывал сильной сенсорной интерференции — он был разработан именно с тем расчетом, чтобы оставаться невидимым. Однако Маркс не видел ни единого взрыва. Вспышки при старте снарядов — и больше ничего.
Неужели «стайники» погибали тихо и спокойно, уничтоженные всего–навсего убийственным трением, вызванным попаданием песка?
Маркс продвинулся вперед. Он искал ответов на свои вопросы, рискуя машиной. Началась перестрелка между более крупными передовыми дронами. Они уже успели разрядить обоймы своих дротиков и теперь дрались между собой напрямую. Разряды, выпускаемые из риксского лучевого оружия, озаряли тьму космоса, разрезая толщу песка, будто лучи прожекторов туманной ночью. Но Маркс не увидел ничего похожего на уничтожение вражеского микроскопического флота. Он отключил ускорение своего дрона, стараясь удержаться в стороне от поля боя.
А потом Маркс увидел колонну.
Колонна длиной в четыре километра мелькнула всего на мгновение — отражением на экране радара. На миг Марксу показалось, что это — нечто целое. Но потом компьютер подсчитал точный диаметр, и Маркс понял, что перед ним.
Единая колонна «стайников» — вероятно, весь запас снарядов, имевшихся на риксском крейсере. Их было более пяти тысяч, летевших на расстоянии меньше метра друг за другом. Датчики говорили о невероятной четкости в построении этого боевого формирования: на протяжении всех четырех километров его диаметр равнялся толщине большого пальца Маркса.
Затем пилот увидел короткие вспышки в передней части колонны. Каждые несколько секунд передовой снаряд уничтожался песком. Его место занимал следующий и держался некоторое время.
Но за счет этих жертв подавляющее большинство дронов — «стайников» оказалось защищено. Они были похожи на войско муравьев, пересекающих речку: те, что подходили к воде позже, топали по спинам своих утонувших сородичей. Риксские снаряды пробили в стене песка очень маленькую дырочку и проскальзывали сквозь нее.
Марксу прежде доводилось видеть, как умеют преображаться «стайники»: они могли выпускать конечности, похожие на бумажные веера или на спицы зонтика, превращать себя в торы и вытянутые восьмерки, могли вздыматься словно гребень волны или уподобляться заостренным вращающимся тучам. Но ни разу в жизни Маркс не видел ничего столь дьявольски простого.
Прямая линия. И они пробивались.
Маркс вдруг вспомнил кое–что. На его родной планете жили крысы, которые были способны ломать собственные кости и, превращаясь в тоненькие мешочки, наполненные желе, пробираться в самые узкие щелочки. Вспомнив об этих крысах, Маркс поежился.
Изумившись тактике неприятеля, Маркс упустил очень важный момент. Он не сразу заметил, как десять «стайников» покинули колонну, заметив образовавшуюся брешь в песке между кораблем–разведчиком Маркса и своей колонной. А когда заметил и среагировал, «стайники» уже мчались прямо на него с ускорением в три тысячи g. Увы, резкий рывок в бок получился у Маркса слишком поздно. Его тяжелый дрон метался из стороны в сторону, будто мастодонт, преследуемый мелкими хищниками. Синестезическое поле зрения наполнилось молниями, немного помигало, а потом стало безмятежно голубым. Это означало, что дрон погиб.
Маркс выругался. И еще раз выругался.
Овладев собой, Иоким Маркс связался со старшим помощником Хоббс.
— Я все видела, — сказала Хоббс. Собственно говоря, она наблюдала за развитием событий, глядя на экран как бы через плечо Маркса.
Маркс прикусил губу. Волна стыда захлестнула ого. Он вывел на разведку сверхсветовой дрон класса 7, а его расколошматила горстка беспилотных дронов противника.
— Они пробиваются сквозь песок! — прокричал он. — «Рысь»…
— Через сорок секунд отчитываемся перед капитаном, — прервала его Хоббс. — Будьте в командном отсеке — виртуально.
Через сорок секунд? Целая вечность во время такого сражения, с десяток утраченных возможностей.
— А чем мне заниматься в течение сорока секунд, старший помощник?
Мертвенная пауза. В наушниках у Маркса воцарилось безмолвие. Наверняка Хоббс отключилась от него, чтобы переговорить с кем–то еще, а сейчас она, скорее всего, говорила с дюжиной подчиненных сразу. Но вот ее голос зазвучал вновь:
— Предлагаю вам с благодарностью подумать о том, что вы водите дистанционно управляемые машины, мастер–пилот. Увидимся через тридцать секунд.
Голос Хоббс оставил Маркса одного в голубой, мертвой вселенной.
Мучаясь ожиданием, Маркс до боли сжимал и разжимал пальцы. Он безумно хотел снова отправиться в полет.
КАПИТАН
— Короче говоря, «стайники» пробиваются сквозь песок, — заключила свое сообщение Хоббс.
Лаурент Зай кивнул.
— Как обычно. Каковы прогнозируемые потери со стороны противника?
Хоббс нервно сглотнула слюну. «Это на нее не похоже», — подумал Зай. После мятежа его старшая помощница отчасти утратила всегдашнюю уверенность.
— Видимо, около десяти процентов, сэр. Остальные девяносто проскочат.
— Десять процентов! — Зай бросил гневный взгляд на главный воздушный экран командного отсека, где колонна «стайников» была обозначена длинной тонкой иглой. Как правило, маленькие, дешевые дроны гибли в больших количествах, и вскоре после начала боя их число значительно уменьшалось. Зай и Хоббс так надеялись на то, что при такой скорости песок проявит особую убойную силу. А он оказался бесполезен.
В одной лишь первой атакующей волне «стайников» было почти пять тысяч, а этого более чем хватило бы, чтобы разорвать «Рысь» в клочья. И до встречи с ними оставалось около шестнадцати минут.
— А во время предыдущей войны они использовали тактику единой колонны? — спросил Зай.
— Нет, сэр. Вероятно, новый эволюционный… — начала было объяснения Хоббс.
— Прошу прощения, капитан, — прервал ее голос мастера–пилота Маркса. Изображение его головы, спроецированное из отсека пилотирования дронов, появилось на личном воздушном экране капитана.
— Слушаю, мастер пилот.
— В условиях обычного боя построение в одну колонну не дало бы «стайникам» никакого преимущества. Песок выбрасывается из сотен маленьких канистр, и каждая крохотная песчаная «буря» содержит сотни песчинок, разлетающихся по разным траекториям. Движение песка относительно «стайников» хаотично.
— Поэтому построение в одну колонну не обеспечивает их защитой, — проговорила Хоббс.
— Верно. — На экране возникли пальцы Маркса. Он производил подсчеты. — Но в данном случае две флотилии дронов сходятся друг с другом на скорости в три тысячи километров в секунду. Большая часть песка движется ровно вперед, и в стороны разлетается крайне ограниченное число песчинок. Колонна «стайников» минует даже самое крупное облако песка за несколько тысячных долей секунды.
Зай закрыл глаза. Как глупо было с его стороны не предусмотреть этого. Нет, дело было не в данной тактике, а в фундаментальной ошибке его замысла, заключавшегося в том, что, разогнавшись до сверхвысокой скорости, «Рысь» обретет значительное преимущество.
Он слишком поздно вспомнил цитату из сто шестьдесят седьмого анонима.
— «На простую тактику чаще всего и отвечать нужно просто», — пробормотал Зай.
Риксы нашли простой ответ.
— Прошу прощения, сэр? — осведомился Маркс.
Хоббс энергично кивнула и перевела для Маркса значение произнесенного капитаном афоризма.
— Из–за высокой относительной скорости наших кораблей все взаимосвязи перенесены в одно измерение и сосредоточены на оси сближения. Фактически мы превратили все происходящее в сражение с одной переменной.
— А риксы ответили нам одномерным формированием, — завершил ее мысль капитан Зай. — То есть прямой линией.
— «Стайники» сблизятся с нами через четырнадцать минут, сэр, — доложил вахтенный офицер.
Зай сдержанно кивнул, но внутри он буквально кипел. Показатели ускорения «Рыси» были просто жалкими в сравнении с теми, которые демонстрировали крошечные «стайники». Маневрирование ничего не дало бы. «Рысь» оказалась беззащитна.
Зай сжал в кулак пальцы здоровой руки. Выбрать жизнь, забыть о чести — только ради того, чтобы погибнуть из–за идиотской ошибки. Зай нарушил клятву, чтобы вновь увидеться с Нарой, но теперь все выглядело так, словно и это отступничество оказалось ни к чему. Вероятно, вступил в силу закон природы: на Ваде, родной планете капитана, говорили, что нож легко находит дорогу к сердцу изменника.
Зай перевел взгляд на воздушный экран, отображавший ход сражения. Нет, колонна «стайников» не была похожа на нож. Слишком длинная и тонкая, она напоминала какое–то примитивное метательное оружие. Стрелу или, может быть…
Давно забытые воспоминания выплыли на поверхность сознания.
— Чем–то все это стало похоже на турнир, — сказал Зай.
— На турнир, сэр?
— На состязания воинов в древние времена, задолго до эры космических полетов. На самом деле это больше походило на ритуал. Во время рыцарских поединков конные воины швыряли друг в друга очень длинные кинетическо–контактные предметы.
— Звучит не очень приятно, сэр, — заметила Хоббс.
— Еще бы. — Зай позволил себе углубиться в воспоминания, и перед его мысленным взором предстал один из стилизованных рыцарских турниров, которые устраивались на пастбище у его деда. Лошади с яркими попонами… У них на боках выступает пот, потому что стоит послеполуденная жара. Рыцари, разряженные столь же ярко, как их лошади, скачут навстречу друг другу. Копыта их скакунов ритмично грохочут по земле, и от этого грохота нервы напрягаются ничуть не меньше, чем тогда, когда у тебя над головой пролетает бронированный автожир…
Длиннющие палки — копья, вот как они назывались — ударяют о…
— Хоббс, — проговорил Зай, найдя ответ, — вам знакомо происхождение слова «щит»?
Хоббс, выросшая на одной из утопианских планет, знания о древнем оружии имела весьма отрывочные.
— Боюсь, что нет, сэр.
— Незатейливое устройство, Хоббс. Двухмерная поверхность, которой пользовались для отражения одномерных атак.
— Логично, сэр.
Зай видел, что его старшая помощница всеми силами пытается уследить за ходом его мысли.
— Капитан, — вмешался Маркс. — Первая волна «стайников» врежется в «Рысь» практически на полном ходу. Их больше четырех тысяч! Наша ближняя линия обороны не справится сразу со всеми.
— Щит, Хоббс, — продолжал Зай. — Подготовьте к стрельбе нашу фотонную артиллерию.
Маркс начал было спорить, но Зай махнул рукой и отключил звук на связи с мастером–пилотом. Безусловно — как и собирался сказать капитану мастер–пилот, — такое капитальное оружие, как фотонное орудие «Рыси», совершенно бесполезно против «стайников». Это было бы все равно как стрелять из пушки по комарам.
— По какой цели будет производиться стрельба, сэр? — осведомилась Хоббс.
— По «Рыси», — ответил Зай.
— Мы будем стрелять по… — проговорила Хоббс и запнулась. Она шевелила пальцами в воздухе, давая команды стрелкам, и вдруг ее взгляд озарился пониманием. — Полагаю, мы можем направить теплопоглощающую оболочку непосредственно на цель?
— Конечно, Хоббс. Не стоит тратить энергию попусту.
— Мы будем готовы отсоединить оболочку по вашему приказу, капитан.
— Отлично, Хоббс, — кивнул Зай и вернул свое внимание к отчаянно размахивающему руками, но властью капитана лишенному голоса мастеру–пилоту Марксу.
— Маркс, возвращайтесь на передовую, — скомандовал Зай и вернул подчиненному голос.
— Каковы будут ваши распоряжения, сэр?
— Атакуйте антенну риксского крейсера. С помощью пескоструйщиков, если сумеете найти уцелевших.
Мастер–пилот на мгновение задумался и сказал:
— Пожалуй, если бы удалось разыскать невзорванную канистру…
— Вот–вот, — кивнул Зай и убрал изображение Маркса с экрана.
— Все пушки готовы, сэр. Наша теплопоглощающая оболочка задействована на двадцать процентов мощности.
Зай помедлил. Он пытался сообразить, нет ли еще какого–нибудь момента, который он забыл учесть. Может быть, он опять совершал идиотскую ошибку? Он гадал, существовал ли в истории Империи еще хоть один капитан, который открыл бы огонь по собственному кораблю, не желая его уничтожить.
Однако его воодушевляли строки из любимой военной саги: «Уж если погибать, так с музыкой. По крайней мере, сумеешь во всей красе продемонстрировать потомкам свою ошибку».
Зай кивнул. Так или иначе, этот его поступок должен был отразиться в будущих военных руководствах.
— Огонь.
ПИЛОТ
Изгнанный из командного отсека, Маркс вновь устремился на передовую линию сражения.
Он выбрал для себя другую машину–разведчика, взяв ее у одной из своих подчиненных. Та управляла тремя машинами сразу, координируя их полет с помощью интерфейса высокого уровня. Мастер–пилот взял на себя один из трех дронов, устроился поудобнее и представил себя за штурвалом. Затем он сообщил имперским дронам, находящимся на расстоянии в десять тысяч километров, о том, что все они подчиняются ему.
Маркс выстроил свою импровизированную боевую группу в таранный клин и нацелил его острие на риксский крейсер. Он вывел термоядерный двигатель своей машины, служивший также и ее главным оружием, из режима скрытого передвижения. Ему была нужна серьезная мощность.
Все эти действия были словно бы рассчитаны на го, чтобы привлечь внимание риксов. Дрон передавал сообщения в широком диапазоне волн и тем самым «раскрывался» для разведки врагов — как человеческой, так и машинной. Риксы должны были сразу заметить ценную добычу — дрон под управлением человека в самой середине передовой волны сателлитного облака «Рыси» — то есть в позиции, наиболее опасной для риксского крейсера. Прошло буквально несколько секунд — и Маркс заметил, как отдельные машины в облаке сателлитов риксского звездолета набирают скорость. Тучки, вобравшие в себя охотников, тронулись навстречу его новой машине.
По всей вероятности, мастеру–пилоту предстояло лишиться второй машины за день примерно через минуту. Но все же его пальцы двигались уверенно, и он привлекал к атаке все новые и новые силы.
Собственно, долго продержаться Маркс не рассчитывал. Почти не утратившая своей мощи эскадра «стайников» приближалась к «Рыси» слишком быстро. Пилоты трудились, сидя в бронированном чреве имперского фрегата, и всегда надеялись на то, что дроны погибающего корабля продолжат сражение и будут уничтожать врагов даже тогда, когда их собственный звездолет начнет распадаться на части. Но при такой высокой относительной скорости «стайники» должны были пронзить корпус «Рыси», словно барражирующие ракеты — облако пара. Даже в бронированных отсеках пилотам не стоило надеяться на спасение.
Смерть — реальная, абсолютная, не виртуальная смерть — мчалась к Иокиму Марксу со скоростью в три миллиона метров в секунду.
И поэтому он вел свое войско вперед с необычной для него злостью. Он думал о том, что ему, может быть, все–таки удастся на пути к цели пролить хоть сколько–то риксской крови.
Между своим дроном и риксским крейсером мастер–пилот заметил четкие очертания гравитационного контура. Этот контур был простым оборонительным средством. В самом его центре располагался генератор «легкой» гравитации — точно такое же устройство, как то, с помощью которого на звездолетах создавалась искусственная тяжесть. Генератор был снабжен не слишком сложным искусственным интеллектом и собственным реактивным двигателем. Вокруг генератора располагалось множество гравитационных ретрансляторов. Эти небольшие устройства удерживались на месте за счет «легкой» гравитации, но, кроме того, они придавали ее полю определенные очертания и регулировали его. Контур мог создать гравитационный колодец (или гору) любой конфигурации и такой мощности, какой хватило бы, чтобы остановить или отбросить назад вражеские дроны или кинетические снаряды. По мере приближения Маркс замечал все новые и новые гравитационные антенны. Они выстроились перед крейсером плотным барьером и служили превосходной защитой для принимающей антенны. Самый близкий к Марксу гравитационный контур расставил ретрансляторы довольно широко и двигался с ускорением всего в шестьдесят g, чего ему вполне хватало для отражения туч песка, по–прежнему атаковавших риксскую флотилию дронов.
Это было самое близкое к Марксу из риксских устройств, и он решил уничтожить его.
Он приказал парившему неподалеку дрону выпустить весь боезапас в сторону гравитационного контура. Дрон завертелся подобно огненной шутихе, выплескивая из своих боков потоки миниатюрных снарядов. Несколько секунд — и боеприпасы кончились. Повинуясь заложенной в него программе, дрон полетел назад, к «Рыси», на заправку, но Маркс вернул его и погнал вперед. Он исходил из того, что опустошенный дрон можно использовать как таран, и потом у дрона могло просто и не остаться корабля–матки, так что и возвращаться было бы некуда.
Маркс гадал, был ли в самом деле у капитана план обороны корабля от атаки «стайников». Говорил Зай так, будто придумал, как избежать уничтожения фрегата, но слова капитана, по обыкновению, звучали загадочно. Вероятно, это было просто игрой — необходимой для командования ложной уверенностью Очень могло быть и так, что свои действия капитан оправдывал какой–нибудь очередной моралистической дребеденью из той замшелой военной саги, которую они с Хоббс вечно цитировали.
Ладно, лишь бы только они сумели сохранить «Рысь» еще хоть на несколько минут, и этого времени Марксу хватило бы для того, чтобы атаковать риксский крейсер. Маркс знал, что он — лучший микропилот в имперском флоте. Погибнуть и не оставить даже царапины на корабле противника — такой финал собственной карьеры его никак не устраивал.
Снаряды ударились о гравитационный контур, разлетелись по его «холмам» и «ущельям», будто стайка стрел, внезапно угодивших в воздушную воронку. Маркс выждал несколько секунд, дал снарядам распространиться по контуру, а затем отдал команду всем им, кроме десятка, взорваться. Невидимые пределы гравитационного контура заполнились облаками шрапнели. По искривленному пространству распространились яркие блики разбитого металла — будто молоко, размешиваемое в чашке с кофе. Раскаленная шрапнель разбила гравитационные ретрансляторы. Контур завертелся и превратился в обычный шар, движущийся с ускорением почти в тысячу g. Маркс начал управлять несколькими снарядами, которые приберег напоследок, и нацелил, их на центр шара — то есть непосредственно на гравитационный генератор. Снаряды помчались к нему со всех сторон.
Обычно крошечные машинки двигались так стремительно, что их не было видно, но по крутым склонам гравитационной горы они взбирались фантастически медленно. Марк заметил, как у одного из снарядов закончилась реактивная масса, когда он находился в считанных дюймах от цели. На несколько секунд снаряд стал виден. Он вращался в зените — этот бедолага, покоритель полюса, рухнувший без сил, не дойдя от отметки. А потом потерял высоту и упал.
И еще один снаряд не долетел до цели.
Проклятье. Гравитационный генератор ответил на атаку слишком быстро и за несколько миллисекунд переместил всю энергию ретрансляторов в защитную конфигурацию. Неужели риксы стали непобедимыми?
Но вот один снаряд, которому помогла его первоначальная позиция и относительная скорость, собрал последние остатки ускорения и ударил по генератору. Крошечному дрону удалось нанести свой удар на скорости всего несколько сотен метров в секунду, но это оказалось не бесполезно: на миллисекунду мощность гравитационной горы дрогнула, образовалось нечто вроде бреши.
И в эту брешь устремились остальные снаряды.
Сфера поля искусственной гравитации дрогнула сильнее и начала расширяться. Наконец, будто слишком сильно надутый детский воздушный шарик, оно «лопнуло», превратилось в ничто, и волна легких гравитонов коснулась датчиков кораблика, которым управлял Маркс. А потом пространство впереди него бесстрастно распрямилось.
Маркс повел свой дрон–разведчик и его увеличивающуюся на глазах «свиту» в образовавшуюся прореху в периметре обороны риксов. Мастер–пилот довольно ухмыльнулся. Он не упустит своего шанса. Он все–таки распишется на этом треклятом крейсере.
Только бы Зай помог «Рыси» продержаться.
— Дайте мне всего пять минут, — пробормотал Маркс.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
— Контакт через четыре минуты, сэр, — сообщила Хоббс.
Брови капитана подпрыгнули вверх чуть ли не на сантиметр. «Стайники» прибывали с опережением графика.
— Они возбудились, сэр, — объяснила Хоббс. — Нарастили ускорение. — Может быть, догадываются, что у нас на уме.
— А может, просто почуяли запах крови, Хоббс. У нас получится вовремя отделить оболочку?
Хоббс вернула свое внимание к жарким переговорам между инженерами, работавшими на нижних палубах. Они пытались катапультировать главный генератор энергопоглотителя, отделить «Рысь» от ее собственной защитной оболочки, которая сейчас раскалилась добела из–за того, что по ней палили все четыре фотонные пушки фрегата. Оболочка была разработана так, что ее можно отбросить. Боевые корабли избавлялись от своих энергопоглотителей, когда те слишком раскалялись в результате вражеского огня. Но обычно при этом генератор оставался на борту корабля, а отделялась только оболочка, которой позволяли разлетаться на все четыре стороны. По плану капитана Зая требовалось, чтобы оболочка сохранила свою целостность и гигантские размеры, а «Рысь» должна была уйти в сторону от нее.
Поэтому гравитационный генератор, который удерживал на своих местах все крошечные энергопоглощающие модули, должен был покинуть фрегат — в полном комплекте и работающем состоянии.
Было очевидно, что инженеров эта задача совсем не радовала.
— Откатывайте переборку, живо! — гаркнул руководитель работ. Это был Фрик, главный бортинженер.
«Бог вам в помощь», — подумала Хоббс. Пока еще существовала переборка между генератором и открытым космосом.
— Мы еще не снизили давление, — жалобно проговорил кто–то в ответ. — Нас же сейчас декомпрессует по полной программе!
— Так пристегнитесь там к чему–нибудь и декомпрессуйте эту сволочь! — без всякого сочувствия отозвался Фрик.
Хоббс сверилась с таблицей распределения голосов по рангам. Работой, что естественно, руководил Фрик. Бригада, разбиравшая мешающую переборку, была прислана из подразделения срочного ремонта, и вместе с ремонтниками работали несколько флотских членов экипажа. Да, тут могли возникнуть проблемы с субординацией. Хоббс вмешалась в спор.
— Говорит старший помощник Хоббс. Взорвите вы эту треклятую переборку. Повторяю: не старайтесь уравнять давление, не тратьте время на сдвигание переборки — взорвите ее.
На миг спорщики умолкли, и в их молчании почувствовалось нежелание верить в услышанное.
— Но, Хоббс, — обрел дар речи Фрик. Он переключился на канал, по которому переговаривались между собой только офицеры. — У меня тут полным–полно народа без скафандров.
«Проклятье!» — подумала Хоббс. Помощников прислали из других подразделений — рабочих–эксплуатационников, тренеров по передвижению в условиях невесомости, поваров. Все они по боевому расписанию не имели тяжелых скафандров. Их легкие защитные костюмы могли выдержать вакуум, но взрыва точно не перенесли бы.
Однако времени не было. Времени не было ни для того, чтобы увести из отсека рабочих без скафандров, ни даже для того, чтобы получить подтверждение капитана.
— «Стайники» приближаются. Время вышло. Взрывайте, — сухо распорядилась Хоббс. — Немедленно.
— А капитан… — начал было другой руководитель бригады.
— Немедленно!
В поле вторичного зрения Хоббс отчаянно замигал синий аварийный маячок, обозначавший взрыв на борту корабля. Через долю секунды после этого по мостику прошла вибрация — след ударной волны.
Хоббс закрыла глаза, но жестокая синестезия не позволила ей уйти от действительности. Она все равно все видела: в самом низу, в инженерной строке таблицы организации работы экипажа замигала цепочка желтых огоньков — число пострадавших. Один из них почти сразу же сменился красным.
— Что это было? — спросил Зай.
— Отделение через двадцать секунд, — только и смогла выдавить Хоббс.
— Пора бы, — пробормотал Зай. Капитан наблюдал за гораздо меньшим числом диагностических экранов, чем старший помощник. Наверное, он пока не видел, сколько людей пострадало.
Завершая свою работу, инженерные бригады молчали. Хоббс слышала только кряхтение, тяжелое дыхание и доносившийся издалека скрежет металла — это пришел в движение генератор.
Когда Хоббс удостоверилась в том, что задержек больше не будет, она улучила момент и отправила к взорванной переборке бригаду медиков. Через несколько секунд корабль должен был увеличить ускорение, чтобы уйти от сброшенной оболочки, и медикам в тяжелых скафандрах придется добираться до места по наклонным коридорам. Кроме того, «Рыси» предстояло уходить крадучись, нужно было на несколько секунд, пока не минует опасность, отключить генераторы искусственной гравитации и еще кое–какие механизмы. А медикам на дорогу до пострадавших членов экипажа могло потребоваться несколько минут.
Еще один огонек из желтого стал красным. Еще одна жизнь догорела.
Хоббс вернула свое внимание к главному воздушному экрану командного отсека. Удлиненный клин главного корпуса «Рыси» отползал назад от сияющего круга энергопоглощающей оболочки. Фрегат отступал, оставляя между собой и приближающимися «стайниками» раскаленную оболочку. Для того чтобы скрыть этот маневр от зорких датчиков «стайников», «Рысь» шла на холодных двигателях. Вода из канализационной системы фрегата служила реактивной массой. Корабль двигался с болезненной медлительностью. Первичный корпус «Рыси» на момент атаки «стайников» должен был оказаться всего в двухстах метрах от энергопоглощающей оболочки — а это было даже меньше ширины корабля.
«Хоть бы Зай получил свой щит», — с горечью подумала Хоббс. Двое погибших, трое тяжело раненных и пробоина в обшивке без малейшего участия риксов. Но сейчас между «стайниками» и их целью парила раскаленная добела оболочка.
— Мы готовы, сэр.
— Удар через десять секунд, — сообщил вахтенный офицер.
— Молодчина, Хоббс.
Хоббс редко получала похвалы от капитана, но гордости не ощутила. Она только надеялась на то, что двое молодых членов экипажа погибли не зря.
ОТРЯД «СТАЙНИКОВ»
Коллективный разум войска «стайников» заметил перемены в своей цели.
Вражеский корабль был совсем близко, до контакта оставалось чуть больше трех секунд. Но абсолютное время текло очень медленно в сравнении со скоростью мышления отряда. Лазерные импульсы, из которых формировался немудреный интеллект, постоянно пробегали из конца в конец колонны. Отряды порой бывали отдалены друг от друга на несколько тысяч кубических километров, и такое расстояние замедляло действие механизма принятия решений. Но данная группа «стайников» была настолько компактной, что их мысли передавались друг другу молниеносно, и у коллективного разума оказалось предостаточно времени для того, чтобы пронаблюдать за тем, как развивается ситуация в эти последние, драгоценные секунды перед столкновением.
Несмотря на свой быстродействующий интеллект, «стайники» в данном отряде обладали не слишком хорошим зрением. Прямой колонне недоставало стереоскопического обзора, к тому же сильнейшее излучение от энергопоглощающей оболочки вражеского корабля почти ослепляло передовых «стайников». Им центр оболочки — где должен был располагаться имперский фрегат — виделся темным пятном на фоне раскаленного, мерцающего неба.
Но почему оболочка уже излучала энергию? В риксской флотилии только сам крейсер мог выпустить по цели энергетический разряд такой мощности, а крейсер в данный момент находился более чем в восьми миллионах километров от цели. «Стайники» заподозрили, что враги сами стреляли по своей энергопоглощающей оболочке. Логика этой преждевременной попытки самоуничтожения показалась «стайникам» невероятно странной, и в тактической базе данных отряда не нашлось ответа на вопрос о том, что бы это могло значить.
Отряд плохо видел, и потому было принято решение несколько рассредоточиться. Без параллакса отсутствовала возможность реконструировать вид на цель с разных ракурсов.
«Стайники» начали голосовать. Лазерные вспышки возражений и решений почти целую секунду мигали вдоль колонны. В конце концов было решено, что каждый из них истратит еще несколько миллиграммов своего топлива. В такой близости от главной цели можно было почти не бояться песка. Отряд слегка рассредоточился, и за полсекунды расстояние между дронами–снарядами выросло в ширину до нескольких метров.
Обретя стереоскопическое зрение, коллективный разум отряда «стайников» понял, что оболочка смещается.
Сияющий диск, расстояние до которого составляло четыре тысячи пятьсот километров, мчался навстречу «стайникам» со скоростью в три тысячи двести километров в секунду, при этом ускоряясь всего на какие–то жалкие пять метров в секунду. Однако перемены были заметны. Эти мизерные толчки напоминали рябь на воде.
Отряд «стайников» задумался: зачем вражескому кораблю понадобилось такое слабенькое ускорение? Может быть, враги выпустили реактивный снаряд с кормы, и из–за этого корабль толкнуло вперед? А может быть, имперские вояки осознали неизбежность своей гибели и запустили дрон–буй? Однако после более внимательного исследования энергетической «ряби» интеллект «стайников» определил, что произошел не один толчок и они продолжаются.
Тогда было принято решение расширить поле зрения еще сильнее, и несколько десятков «стайников» рванули вперед с ускорением в тысячу пятьсот g. Было ясно, что при таком бешеном ускорении эти снаряды–дроны погибнут, врезавшись в раскаленную оболочку, но за оставшуюся до столкновения секунду они, прежде чем пожертвовать собой, могли весьма и весьма значительно улучшить общее зрение отряда.
И тогда «стайники» увидели это: вражеский корабль сжался, превратился в тень по сравнению со своими прежними размерами.
Даже на фоне слепящего сияния оболочки «стайникам» было видно, что характерный для имперского звездолета уровень радиации значительно упал. Легкие гравитоны все еще насчитывались в большом количестве, однако свидетельства выстрелов из орудий и работы двигателей исчезли. Показатели массы снизились в сто раз в сравнении с теми, каким им следовало бы быть.
За полсекунды до того, как первые «стайники» должны были добраться до места, где рассчитывали обнаружить цель, отряд осознал, что произошло: энергопоглощающая оболочка оказалась отделена от вражеского корабля.
А сама цель исчезла.
Возникла проблема.
ПИЛОТ
Мастер–пилот Маркс обнаружил, что его разведчик все еще цел.
Риксский дрон–охотник зацепил его несколько секунд назад. Пролетая мимо, он щедро полил кораблик Маркса радиацией из своего «грязного» атомного двигателя. На миг пространство под бронированным колпаком, где восседал Маркс, будто завалило снегом, но теперь он снова находился словно бы за штурвалом «разведчика», вот только все датчики работали еле–еле.
Маркс выругался. Он подлетел так близко к риксскому крейсеру. Машина не должна была его подвести. Еще сто пятьдесят секунд — и он смог бы нанести удар по врагу. Какой именно удар — этого он точно не знал. Свита из дронов, взятых им под командование, уменьшилась до нескольких штук. Но даже при такой видимости он различал распростертую перед ним поблескивающую сеть принимающей антенны крейсера — такую хрупкую и соблазнительную.
Так близко.
Он проверил состояние своего дрона. Активные датчики не работали. Двигатель тоже. Процесс ядерной реакции остановился, и возобновить его не было никакой возможности. Средства связи оказались повреждены, и при всех проверках ошибок дрон реагировал на команды кое–как. Но все же Маркс мог хоть как–то управлять им и отправлять приказы со скоростью света другим дронам, находящимся в непосредственной близости.
Маркс сбросил ядерный реактор и запустил небольшой реактивный двигатель, из–за чего дрон–разведчик завертелся на месте. Поле зрения Маркса тоже завертелось, но вскоре стабилизировалось, как только компьютер компенсировал вращение машины. При том, что активные датчики не работали, разведчик должен был производить впечатление окончательно и бесповоротно мертвой груды металла.
Маркс подсчитал свои боевые резервы. Три пустых дрона–истребителя, два «лазутчика–невидимки», у которых почти не осталось топлива, дрон — «приманка», чудом уцелевший, несмотря на все то, чем по нему только ни палили риксы, и еще — скособоченный пескоструйщик с отказавшей приемной антенной. От пескоструйщика ничего веселого ждать не приходилось. Запасов песка у него хватало, но согласно последнему приказу, полученному дроном до того, как он «оглох», ему было велено перейти в режим ожидания. И теперь дрон упорно игнорировал все увещевания Маркса, все его мольбы сбросить песок или разрушиться. Маркс гадал, уж не работают ли случайно внутри этого дрона ремонтные наноустройства, и не пытаются ли они вернуть пескоструйщик к жизни.
Мастер–пилот молча выжидал, наблюдая за тем, как его крошечная флотилия приближается к риксскому крейсеру. Как раз перед тем, как капитан «прогнал» его из командного отсека, капитан упомянул о песке. Верно, песок был прекрасным средством для повреждения риксской принимающей антенны. Разлетевшись по большому пространству, на высокой скорости песок смог бы нанести антенне ощутимые «ранения». Однако риксы сумели отогнать имперских пескоструйщиков назад с помощью своей орды гравитационных контуров, оборонявших гигантскую антенну. Они отлично подготовились к атаке Зая.
Тем не менее Маркс и его крошечный отряд в данный момент уже пересекли линию обороны антенны. Если бы только можно было заставить ожить этот треклятый пескоструйщик! Дрон неумолимо приближался к антенне, но что толку? Сам по себе он мог только пробить в тонкой паутине антенны дыру диаметром не более метра. Бесполезно. Нужно было заставить его взорваться и распылить песок.
Маркс мысленно обругал опустошенные дроны–истребители. И зачем этим машинам понадобилось выпускать весь запас снарядов без остатка? Сейчас хватило бы одного–единственного выстрела, чтобы расколошматить «оглохший» пескоструйщик и заставить его сбросить песок.
А может быть, попробовать протаранить пескоструйщик с помощью какого–то из дронов?
Сам разведчик был напрочь лишен маневренности — при том, что Маркс сбросил поврежденный ядерный двигатель. Дрон — «приманка» слишком мал, его массы не хватило бы для того, чтобы пробить прочные канистры с алмазным песком. «Лазутчики–невидимки» были и того меньше и к тому же летели убийственно медленно на своих «холодных» реактивных двигателях. Они могли таранить пескоструйщик с относительной скоростью всего–то в несколько метров в секунду. Единственной надеждой Маркса оставались уже безоружные дроны — «истребители».
Он перешел на узковолновой канал связи с двумя этими дронами и дал им траектории настолько точные, насколько их мог высчитать его экспертный компьютер. Однако в данном случае Маркс имел дело с машинами, которые мыслили не в метрах, а в километрах. Дроны — «истребители» создавались не для того, чтобы таранить объекты, а для ведения шквального огня по противнику, и их собственные «мозги» ни на какие хитрости способны не были. Маркс понимал, что ему придется лично вести эти дроны, наблюдая за ними как бы из кабины «разведчика». Для того чтобы попасть в пескоструйщик, ширина которого не превышала одного метра, требовалась большая точность.
При скорости света и задержке в три миллисекунды задача предстояла не из легких.
Маркс спокойно улыбнулся.
Вот уж действительно задача для мастера–пилота.
ОТРЯД «СТАЙНИКОВ»
Коллективный разум «стайников» обнаружил, что отряд рассечен пополам.
Верные намеченной цели, первые снаряды ударили по гравитационному генератору, расположенному в центре оболочки — где полагалось находиться вражескому кораблю. Генератор тут же развалился, и оболочка начала распадаться. Стройные слои энергопоглотителей медленно поплыли в стороны, преспокойно рассеивая энергию. Вероятно, они действовали так, поскольку считали, что корабль–матка уничтожен или отступил.
Излучение от жарко пылавшей оболочки образовало нечто вроде хомута вокруг «шеи» колонны «стайников». Отдельные «стайники» пересекали порог оболочки со скоростью пять снарядов за микросекунду. Это означало, что вся колонна окажется за краем оболочки меньше чем через миллисекунду. Связь между дронами, преодолевшими оболочку, и теми, которые еще не успели этого сделать, была нарушена из–за шумов, и у тех «стайников», которые только подлетали к оболочке, возникли сложности с принятием решений. Один за другим входящие в состав отряда дроны исчезали, и коллективный разум трещал по швам. Только–только «стайникам» удавалось набрать необходимый кворум — а в следующую микросекунду его участники исчезали в пространстве.
Арьергард отряда был парализован нерешительностью; сценарий менялся слишком стремительно.
По другую сторону от пылавшей оболочки передовые «стайники» быстро заметили отсутствие боевого вражеского корабля и объявили себя независимым подразделением, имеющим право принятия решений. «Рысь» находилась всего в каких–то двухстах метрах от съеживающегося центра оболочки. Максимальное ускорение «стайников» составляло три тысячи g. Если бы они стартовали к цели с места, они бы почти мгновенно ее поразили. Но они мчались мимо вражеского корабля слишком быстро. При относительной скорости более одного процента от скорости света ни у одного объекта размером с дрон — «стайник» не хватило бы топлива, чтобы изменить курс.
Взявший на себя право принятия решений авангард отправлял в тыл отчаянные сообщения через раскаленную оболочку, пытаясь передать своим соратникам новые координаты вражеского судна. Но их сигналы перекрывались радиацией, сочившейся из сброшенных энергопоглотителей, и в итоге за тысячную долю секунды мимо «Рыси» проскочило еще три тысячи «стайников».
В конце концов, притом что подавляющее большинство «стайников» обрело уверенность в происходящем, коллективный разум той части колонны, которая оставалась по дальнюю сторону от энергопоглощающей оболочки, разгадал загадку связи и выпустил координированный пучок информационных лучей, которые как раз вовремя добрались до последних нескольких сотен «стайников».
У большинства из этих дронов не было ни единого шанса поразить вражеский корабль даже при ускорении в три тысячи g, но некоторые из тех «стайников», которые рассредоточились для получения параллакса, нашли–таки нужный вектор и рванулись через рассыпающуюся оболочку к своей цели.
Большинство смельчаков было уничтожено, обращено в пар внутри оболочки, которая пока еще обладала солидной энергией. Реактивные системы этих дронов оказались уничтожены до того, как они успели настроиться на цель. Но семь маленьких «стайников» все же просочились через немногочисленные прорехи в оболочке и врезались — обгоревшие, слепые, но не мертвые — в днище «Рыси».
ПИЛОТ
Мастер–пилот Маркс неотрывно смотрел на изображение, запечатленное в поле его вторичного зрения, и отчаяние его все нарастало и нарастало.
Он перенес свой наблюдательный пункт в один из дронов–истребителей, который в данный момент направлялся к пескоструйщику. Курс на столкновение смотрелся со стороны неплохо, но само зрелище оставляло желать много лучшего.
Оно было составлено из данных, собранных ото всех дронов, входивших в состав маленького отряда под командованием Маркса. Ослабшая сенсорная система пескоструйщика работала настолько пассивно, что риксы не могли его обнаружить. Остальные дроны окатывали пескоструйщик активными сенсорными импульсами, дабы не потерять его из виду. Дрон–разведчик Маркса — единственный, у которого более или менее нормально работало сенсорное оборудование, — вносил свою лепту в представление картины происходящего с расстояния в пять тысяч километров. Изображение поступало с задержками в две — пять миллисекунд, связанными со скоростью света, и этих задержек было более чем достаточно для того, чтобы все испортить при планировании столкновения двух маленьких машин на скорости в несколько сот метров в секунду.
Экспертный бортовой компьютер «Рыси», скорее всего, компенсировал неизбежные задержки в изображении, а задержки, по мере того как дроны меняли ускорение, тоже менялись по длительности. И все–таки картинка Марксу не нравилась.
Синестезическое поле зрения подрагивало. Нет, не то чтобы дергалась рамка вмонтированной в шлем камеры. Изображение мерцало и плыло перед глазами, как бывает, когда после бессонной ночи смотришь на утреннее солнце. В поле обзора дрона–истребителя Маркс чувствовал себя словно с похмелья и не был уверен в реальности того, что представало перед его глазами. Он очень жалел о том, что не может использовать активные датчики, но если бы его разведчик выдал хоть самый короткий электромагнитный импульс в такой близости от крейсера, риксы обнаружили бы его за несколько секунд.
Маркс сглотнул подступивший к горлу ком. Его разведчик вертелся и кувыркался, приближаясь к крейсеру риксов. Он посмотрел, какова скорость вращения. Вот в чем было дело: период оборота дрона вокруг собственной оси совпадал с частотой дрожания рамки.
Маркс выругался. Ведь он нарочно раскрутил свой дрон–разведчик, чтобы тот казался «убитым», и вот теперь ему приходилось расплачиваться за это мерзопакостно мигающим полем вторичного зрения. С какой стати проклятый экспертный компьютер не компенсировал это мигание? А может быть, общие процессоры «Рыси» просто–напросто перегрелись?
А не рискнуть ли и не выправить ли полет «разведчика»? Пальнуть разок из реактивной дюзы — и все дела. Однако любая активность со стороны достаточно крупного дрона — «разведчика» могла привлечь внимание риксов, а этот дрон оставался единственным средством связи Маркса с передовой линией боя.
Маркс дал себе команду прекратить нытье. Как–то раз ему довелось дистанционно пилотировать кораблик размером с ноготь во время бушующего урагана, а в другой раз он напрочь утратил ощущение перспективы во время жаркого сражения на автожире. Тогда все данные поступали к нему с задержкой в полсекунды. Так что теперешнее подрагивающее поле зрения можно было пережить. Маркс постарался дышать в такт с мерцанием картинки и попытался забыть о противном ощущении под ложечкой.
Дрон–истребитель рванулся к свой цели. Можно было радоваться тому, что выпуклые контуры пескоструйщика делают его хорошо заметным. Маркс вел истребитель короткими рывками, стараясь не вызвать у риксов никаких подозрений относительно его присутствия.
Траекторию Маркс выбрал правильно. Похоже, истребитель летел прямой наводкой на пескоструйщик и вот–вот должен был протаранить его толстенные канистры.
По мере сближения дронов поле зрения Маркса прояснялось, сходилось воедино из разрозненных частиц.
Пять секунд до столкновения.
Неожиданно краем глаза Маркс заметил вспышку орудийного огня. Картинка исказилась и распалась надвое — так, как будто Маркс на миг стал косоглазым.
В яростном смерче распадающегося поля зрения Маркс разглядел новое вражеское формирование: несколько черных дронов–мониторов. Лишенные двигателей, бесшумные, они дрейфовали вместе с крейсером и до сих пор оставались совершенно невидимыми. Они стреляли снарядами, начиненными обедненным ураном, выпуская их по десять тысяч в минуту, как о том сказал Марксу компьютер. А целью стали его дроны.
Изображение сворачивалось. Все дроны с активными датчиками были уничтожены. Маркс попытался возобновить управление истребителем, которому отвел роль тарана но на экранах у него под колпаком ничего вразумительного не появилось. Усилием воли Маркс убрал руки с панели управления и попробовал уловить смысл в буре света, бушующей у него перед глазами.
Вдруг ему словно кулак вогнали в солнечное сплетение. Прозвучала аварийная сирена, сигнал о декомпрессии!
«Рысь» получила пробоины. «Стайники» добрались–таки до нее.
На мгновение под колпаком дала сбой гравитация, что внесло свою лепту в потерю Марксом ориентации в пространстве. В горле защипало из–за изжоги. Наконец расхождение между зрительными впечатлениями и реакциями вестибулярного аппарата стало слишком велико. Маркс наклонил голову, и его вытошнило на пол.
Он поднял голову. Во рту еще оставался привкус желчи. И тут мастер–пилот увидел, что промахнулся. Его дрон пролетел мимо пескоструйщика.
Маркс попытался вывести машину на новый круг, но длительное и высокое ускорение сделало ее видимым для риксских мониторов, и те не пожалели снарядов.
Итак, дроны–истребители были уничтожены. Синтетическое поле зрения Маркса превратилось в сплошные тени и экстраполяции.
А потом корпус «Рысил сотрясла серия взрывов, и Маркс понял, что все они погибли.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Кэтри Хоббс увидела, как озарилась ярко–оранжевым цветом «иконка», обозначавшая столкновение, а звук сирены запоздал — его опередила ударная волна.
Схема состояния корабля пылала, по уровням палуб проносились красные огоньки — это «стайники» прорезали прочный сплав обшивки и слои гиперуглерода, будто бумагу. По десятку аудиоканалов на все лады заливались сигналы, возвещавшие о декомпрессии.
Получить таранную пробоину на скорости в один процент от световой было почти так же опасно, как если бы по кораблю выстрелили из электромагнитного орудия.
— Дело дрянь, — сказала Хоббс.
Для того чтобы понять, что именно произошло в течение нескольких ближайших секунд, ей потом пришлось не один день просидеть за расчетами.
Первый «стайник» в группе спекся в бесформенную каплю, пролетая через раскаленную теплопоглощающую оболочку. Утратив заостренную форму, он распластался блином по обшивке «Рыси», но затем, уменьшив свой диаметр до полуметра, сумел–таки продырявить три наружных слоя обшивки. В артиллерийский отсек номер четыре снаряд проник с такой силой, что там словно бы взорвалась вакуумная бомба. Были повреждены скафандры находившихся в отсеке членов экипажа, все неметаллические предметы разлетелись на мелкие осколки. В широкую пробоину вышел почти весь воздух из отсека, и только потом сработала система защиты и выпустила уйму герметизирующей пены. В артиллерийском отсеке номер четыре стояло очень опасное орудие — мезонный излучатель. Все переборки отсека были старательно бронированы, чтобы уберечь «Рысь» от сильнейших разрушений, которые могли бы случиться, если бы это орудие вздумало взорваться. «Стайник», израсходовав все запасы инерции, прилип к ближайшей переборке и так и остался внутри отсека.
Никого из семи членов экипажа, которым довелось принять на себя и ударную волну, и декомпрессию, не удалось реанимировать.
Следующий «стайник», ударивший по «Рыси» на несколько наносекунд позже, сохранил свою сигароподобную форму на пролете через теплопоглощающую оболочку. Проделанная им пробоина в обшивке была запечатана герметиком без значительной декомпрессии, а он пронесся сквозь нижние палубы (от двадцать шестой до двадцать восьмой) по диагонали. «Стайник» разгромил несколько ожоговых коек во временном лазарете, повредил часть компьютерного оборудования, предназначенного для обработки синестезических данных, перерезал шестидесятиметровый оптический кабель толщиной в кулак, пронесся по длинному вертикальному колодцу и оставил после себя гейзер распыленного стекла и фосфора. Облако раскаленного стекла ослепило четырех членов экипажа из бригады срочного ремонта и одного аналитика. Еще десяток членов экипажа, находившихся в этом колодце, получили повреждения легких различной степени тяжести. Дрон вылетел наружу в районе системы боковой сенсорной антенны «Рыси».
Сенсорная система фрегата пострадала не слишком значительно, а вот показатели работы процессоров снизились на двадцать процентов. Все компьютерные узлы стали работать медленнее, в полях синестезического зрения увеличилась зернистость, система вооружения словно бы немного отупела.
Три «стайника», летевшие группой, угодили в турбину, которая обеспечивала энергией электромагнитные орудия «Рыси». Здесь находилось настолько плотное скопление сверхпроводящих кабелей, что один из дронов намертво увяз в них, но при этом по фрегату прошла ощутимая волна дрожи. Два других «стайника» отбросило к корме, где они, кувыркаясь, протаранили весь запас дронов–минометчиков. Дроны были вооружены канистрами с взрывчаткой, и в итоге по отсеку прошла цепная реакция взрывов. Этот отсек был экранирован для того, чтобы уберечь от неприятностей весь корабль, но оба «стайника» вылетели–таки из отсека и взрывная волна пошла за ними, в результате чего произошли сильные разрушения системы запуска дронов.
Затем «стайники» пронеслись по бронированной палубе, где находился главный дронный арсенал «Рыси», и в конце концов вылетели в открытый портал запуска со значительно упавшей скоростью. У них еще оставалось достаточно топлива для того, чтобы развернуться и снова атаковать фрегат, но на пролете через «Рысь» у обоих «стайников» сильно повредился интеллект.
Другой «стайник» прорвался внутрь «Рыси» через бронированное днище и попал в главный отсек подразделения, ведавшего устранением повреждений, где капрал Тревор Сэн, участвовавшая в работе по отделению теплопоглощающей оболочки, только–только успела вздохнуть после того, как все прошло удачно. Сэн наблюдала за постепенно распадающейся оболочкой, и тут треклятый риксский дрон пронзил ее по вертикали с ног до головы, превратил внутренние органы в месиво и лишил всякой надежды на бессмертие. Ее товарищей забрызгало кровью, и только через несколько секунд они поняли, кто именно из них погиб. Капрал Сэн, можно сказать, исчезла. После этого «стайник» преодолел несколько грузовых палуб, сильно повредил запасы медикаментов и складированные личные вещи членов экипажа, а потом направился прямехонько к генератору сингулярности «Рыси», который в это время работал почти на полную мощность. Псевдочерная дыра поглотила «стайник», и при этом на мониторах генератора ни одна линия даже не дрогнула.
Позднее Хоббс подсчитала вероятность таких разрушений при подобном обстреле и обратила внимание, что еще никогда на борту имперских боевых кораблей ничего настолько странного не происходило.
Последний «стайник» протаранил расположенные ближе к днищу канализационные цистерны «Рыси», в которых в это время жидкость находилась под большим давлением, так как именно ее использовали в качестве реактивного тела для бесшумного хода. Давление непереработанной воды составляло более пятисот атмосфер, и этого хватило для того, чтобы значительно снизить скорость полета «стайника». Но реактивный двигатель дрона все еще работал, и он ухитрился–таки пролететь через цистерны. В результате за десять секунд заполнилась потоком канализационной воды соседняя камера бактериальной переработки. Ответственного работника этой камеры, Сэмьюэля Вриза, сбило с ног потоком воды, и он захлебнулся и погиб до прихода помощи. «Рысь» на несколько дней осталась без работающей системы рециклирования воды, и еще долго на трех палубах чувствовался не слишком приятный запах. Вризу впоследствии было даровано бессмертие, и он продолжал заниматься исследованиями, посвященными взаимодействию человека с бактериями в небольших замкнутых пространствах, — правда, не на столь выраженном практическом уровне.
Сильно замедливший свой полет «стайник» пропорол еще несколько переборок. В сопровождении потока грязной воды он обезобразил довольно много кают и в конце концов напоролся на бронированную обшивку. Этот «стайник» оказался единственным, кому удалось проделать свой путь по «Рыси» с неповрежденным интеллектом. После того как дрон остановился, у него хватило ума запустить поедающий металл вирус в обшивку имперского фрегата, и это обстоятельство некоторое время оставалось незамеченным.
Затем «стайник» напал на рядового морской пехоты, который поспешил заделать пробоину в переборке, откуда хлестала грязная вода. Из оружия у дрона остался только слабенький сигнальный лазер, и он нацелился пехотинцу в глаза. Однако тот, к счастью, был облачен в тяжелый боевой скафандр, и на лицо опущена отражательная пластина. Морской пехотинец несколько мгновений оторопело смотрел на сверкавшего лазером дрона — этого маленького вражеского диверсанта, который все еще отважно пытался сражаться с противником. А потом он взял да и стукнул по полудохлому «стайнику» бронированным кулаком. Тут вражеский дрон, если можно так выразиться, и испустил дух.
«Рысь» выжила.
АНАЛИТИК
На пункте анализа данных без всякого предупреждения воцарился хаос.
Лейтенант Аманда Тайер в это время, можно сказать, находилась далеко от своего рабочего места — в том смысле, что она наблюдала за полетом самого передового из дронов — «разведчиков». Дрон был в одной минуте полета от точки максимального приближения к риксскому крейсеру. Управлял «разведчиком» мастер–пилот Иоким Маркс. Он пытался совершить какой–то отчаянный маневр, какую–то непрямую атаку на риксский корабль. Логика его действий до конца была понятна только ему самому. Тайер спрашивала у него, что он задумал, но Маркс в ответ только проворчал что–то неразборчивое. Он слишком сосредоточился на пилотировании и потому вразумительно ответить не смог.
Тайер просматривала цепочку данных, собранных Марксом, — изображения риксского крейсера, полученные дроном мастера–пилота Пока что это были лучшие разведывательные данные о вражеском корабле. Тайер пыталась найти слабые места риксов, пыталась найти ключик к конфигурации крейсера и хоть какие–нибудь признаки нанесенных всем арсеналом «Рыси» повреждений.
Вот ведь обидно! Маркс подвел дроны так близко, и все же изображения поступали размытые, они были не намного лучше тех, что получались при отдаленной сверхсветовой съемке. Как лейтенант Тайер жалела о том, что Марксу нельзя включить активные датчики! Но конечно, если бы он так поступил, его разведчик не смог бы долго протянуть. Ближняя линия обороны риксского крейсера выглядела весьма надежно.
Тайер пошевелила пальцами, и поле ее вторичного зрения передвинулось ближе к черным дронам–мониторам, которые заметила, только когда они открыли огонь по каким–то вспомогательным дронам Маркса. Обычно такие черные дроны оставались практически невидимыми, но сейчас на фоне залитой солнцем сети принимающей антенны риксского крейсера Тайер разглядела еще несколько этих мониторов. Те три из них, которые открыли огонь, оказались в нужное время в самом нужном месте; то ли риксы удачно угадали, то ли мониторов было столько, что они перекрывали все подступы к крейсеру. «Сколько еще этих мрачных и бесшумных дозорных затаилось перед риксским кораблем?» — гадала Тайер.
Вдруг ей на плечи легли руки начальника. За ее креслом стоял Кэкс. В маленьком помещении аналитического отдела работали пятеро сотрудников. На то время, пока фрегат принимал боевую конфигурацию, их обычный, довольно большой отсек значительно урезали ради расширения двух соседних артиллерийских. «Рысь» качнуло — и Кэкс нервно сжал пальцы. Холодные дюзы вызывали качку, похожую на морскую.
— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спросил Кэкс.
Она кивнула.
— Они конфигурированы для упорной обороны, сэр.
— Посмотри, нельзя ли сделать хоть какие–то расчеты. Капитан захочет знать, сколько там этих «чернушек», прежде чем «Рысь» подойдет ближе.
— Да, сэр, но я вам уже сейчас могу сказать, что их никак не меньше сотни.
— Сотни?
— Если взять за…
И тут вдруг в помещение ворвался оглушительный шум. Сильнейший шквал налетел на Тайер, ее привязные ремни порвались, она упала с кресла на пол. Кожу на открытых участках тела — кистях рук и щеках — ободрало. Рот и глаза лейтенант инстинктивно закрыла. Но давление в помещении резко упало, и глаза у Тайер выпучились.
Лейтенант Аманда Тайер, как все прочие новобранцы во флоте, десятки раз участвовала в учениях по поведению в условиях декомпрессии. Ей были хорошо знакомы ощущение расширения грудной клетки, дикая боль в ушах и глазах. Но в реальных условиях боя почувствовать декомпрессию на себе ей довелось впервые.
Чувство было такое, словно внутрь нее забрался какой–то демон и выталкивал из ее тела дыхание. Тайер вспомнила о символе на дверях комнаты для учений по декомпрессии. Там был изображен Асфикс — тот самый дух, который прилетает к мертвым, чтобы украсть их последний вздох. В затуманившемся поле синестезического зрения перед ней вдруг на миг возник образ Асфикса — выпученные белки пустых глаз, широко раскрытый жадный рот, алчущий проглотить ее жизнь.
Но Тайер сумела собраться с силами. Она пошевелила пальцами, и по ее команде все синестезические изображения исчезли. Аманда увидела перед собой лицо Кэкса. Но и в поле нормального зрения он выглядел ужасно — обгоревший, обливающийся кровью. Кожа у него на щеках висела клочьями, будто ее пытались сорвать с лица какие–то голодные насекомые.
— Стекло, — хрипло произнес Кэкс.
Тайер выползла из–под него. Она провела ладонями по раскачивающемуся полу в поисках чего–нибудь, за что можно было ухватиться, и в подушечки пальцев тут же вонзились крошечные осколки стекла. Ее скафандр был порван, кое–где она ощущала прикосновение острых осколков. Казалось, ловкие фибростеклянные пальцы тянутся к ее коже.
Остальные трое аналитиков были в ступоре. Их лица и кисти рук исполосовали тысячи крошечных осколков. Фосфорное пламя угасло слишком быстро и не задело их.
Старшина Роджерс, удержавшийся в кресле, кашляя, выговорил:
— Это… стекло. Из оптического кабеля., , вон оттуда.
Он указал на отверстие переходного колодца, откуда клубами вылетал светящийся густой туман — не то нар, не то пыль. Ну конечно! Помещение аналитического отдела примыкало к одному из громадных процессорных блоков «Рыси» — колонне из прочного оптического кремния и фосфора. До сих пор Тайер не следила за показаниями диагностического канала и, вызвав его теперь, узнала о том, что в корабль попало несколько реактивных снарядов.
Этим и объяснялась мгновенная вспышка. Квантовые компьютеры на борту «Рыси» использовали атомы фосфора, суспензированные в кремнии, в качестве кванто–битов. В высвобожденном состоянии фосфор обладал воспламеняемостью — настолько высокой, что мог вспыхнуть даже в помещениях, где из–за декомпрессии осталось совсем мало кислорода.
Тайер прикрыла рот болтающимся лоскутом скафандра, чтобы уберечь легкие от стеклянной взвеси, заполнившей помещение, и снова посмотрела на Кэкса.
Он лежал, зажмурившись, и из–под его плотно сжатых век текла кровь. Единственный из аналитиков, на ком не было шлема, он заслонил собой Тайер от смерча битого стекла и горящего фосфора.
— Медицинская часть, медицинская часть, — прохрипела Тайер, морщась от боли. Ее горло было исколото мелкими частичками стекла. — Нам нужна серьезная врачебная помощь. Говорит аналитический отдел номер один, палуба четырнадцать.
Она услышала приглушенные голоса членов экипажа. Другие отсеки корабля тоже просили о медицинской помощи.
Руководитель группы аналитиков К экс приподнял окровавленную руку, сжал лодыжку Тайер, закашлялся. Она опустилась на колени рядом с ним.
— Не пытайтесь говорить, сэр, — попросила она.
— Мониторы, Тайер. Продолжай следить, — выдавил он.
Тайер оглянулась, обвела взглядом товарищей и поняла, что «Рысь» продолжает бой. В отсутствие Кэкса командование группой должна была взять на себя она. От мастера–пилота Маркса поступали поистине бесценные данные, а сам он был слишком сильно сосредоточен на пилотировании дронов, чтобы иметь возможность сделать выводы о тактическом значении того, что видел.
— Роджерс, попробуй помочь руководителю, — распорядилась Тайер. — Остальные — по местам и за работу.
Еще не окончательно оправившиеся от шока, ее товарищи послушно выполнили приказ. Тайер вернулась к своему креслу, села, машинально проверила замки порванных ремней и погрузилась в созерцание поля вторичного зрения. Она пошевелила окровавленными пальцами, и перед ней снова возникло изображение, передаваемое дроном — «разведчиком».
Мастер–пилот Маркс находился под обстрелом.
ПИЛОТ
Маркс обнаружил, что он еще жив.
Маленький робот–уборщик сновал у него под ногами и, урча, засасывал тонкую пленку желчи. От этого урчания Маркса опять замутило. Руки у него дрожали, а в ушах звенело из–за того, что где–то неподалеку явно произошла декомпрессия.
В «Рысь» действительно попали. Но Заю каким–то образом удалось спасти фрегат. Наверняка в корабль попали не все пять тысяч «стайников», а судя по всему, лишь с десяток. Маркс просмотрел «иконки» внутренней диагностики. Погибло не более двадцати членов экипажа. Он отвел взгляд от экрана, не желая пока узнавать их имена. Решил, что сделает это позже.
Сейчас главное было — убедиться в сохранности контрольного оборудования: сверхсветовой антенны, обеспечивающей Марксу связь с дронами. Антенна работала. Перед мастером–пилотом по–прежнему открывалась панорама событий в поле зрения дрона — «разведчика», пусть и туманная. Маркс посмотрел на часы. Оставалось еще тридцать секунд до того мгновения, как его дронный авангард минует риксский крейсер и перестанет иметь какое–либо отношение к бою.
Еще оставался шанс.
Но оставался и вопрос: как протаранить погибший пескоструйщик?
Маркс подсчитал оставшиеся резервы. Вблизи риксской линии обороны осталось только четыре дрона, способных откликаться на его команды. Сам разведчик, кувыркающийся в пространстве без ядерного двигателя. Два лазутчика–невидимки — размером меньше мячиков–попрыгунчиков. И еще безоружный дрон — «приманка». Если бы хоть один из них включил активные датчики или значительно увеличил ускорение, то риксские дроны–мониторы разделались бы с ним за считанные секунды. Теперь, когда дрон–разведчик приближался к жаркому мареву, окружавшему антенну крейсера, Маркс хорошо видел дозорных: ряд за рядом тянулись и тянулись черные дроны–мониторы, темные пятнышки на отражающей поверхности антенны.
«Господи милосердный! — подумал Маркс. — Для нападения — всего несколько тысяч «стайников“ да дронов-»охотников», а все прочее брошено на оборону!» Получалось, что риксский капитан ценил принимающую антенну превыше всего.
Маркс покачал головой. У «Рыси» не было ни единого шанса победить.
Глядя на шеренги устрашающих мониторов, Маркс завидовал их огневой мощи. Вот бы ему сейчас хоть несколько таких черных дронов да пальнуть бы из них по антенне…
И тут мастер–пилот понял, что ему нужно делать.
Все было проще простого.
Он проследил за траекторией своих четырех дронов, приближавшихся к риксскому крейсеру и при этом подлетавших все ближе друг к другу. Первым летел дрон — «приманка». Этот маленький дрон был устроен так, что каждые несколько минут испускал широкий диапазон электромагнитных волн и тем самым отвлекал на себя огонь от более важных объектов. Покуда дрон молчал, он был невидим, двигался с пассивными датчиками и производил передачу изображения только того, что находилось прямо перед ним. До сих пор Маркс вел этот дрон бесшумно, но теперь понял, как его можно использовать.
Дроны — «лазутчики» оставались единственными, которые Маркс мог передвигать незаметно. Они были оборудованы реактивными двигателями «холодного» типа — медленными, но бесшумными с точки зрения радиации. Один из них Маркс пустил рядом с дроном — «приманкой» и осторожно пристыковал их друг к другу. Пусть картинка выглядела размытой и туманной, но при ускорении десять метров в секунду Маркс мог бы протаранить колибри.
Мастер–пилот подтолкнул дрона — «приманку» дроном — «лазутчиком» и направил первого по новому вектору к пескоструйщику. Ругаясь на чем свет стоит, он вывел на максимум мощность ленивых реактивных двигателей. Еще через двадцать секунд его маленький отряд должен был оказаться позади риксского крейсера.
Маркс дождался того момента, когда дрон — «приманка» оказался в каком–нибудь километре от пескоструйщика, и включил его ядерный двигатель. Дрон понесся к пескоструйщику в облике «приманки», то есть развопился, можно сказать, во всю глотку.
И тут Маркс кое–что увидел.
Дрон — «приманка» заполнял пространство на расстоянии в несколько световых секунд вокруг себя всем спектром электромагнитных волн. Для риксов, по идее, это должно было выглядеть так, будто откуда ни возьмись рядом с крейсером возникла целая флотилия дронов.
Чернобокие мониторы не заставили себя ждать. Пространство рассекли струи выпущенных ими пуль. На фоне сенсорных воплей «приманки» пули выглядели как трассирующие. Град пуль первым делом осыпал «лазутчик–невидимку», потом досталось дрону — «приманке», и на какое–то время в поле зрения Маркса воцарилась неразбериха. А еще через несколько секунд он увидел, что цистерны пескоструйщика насквозь пробиты попавшими в них пулями, начиненными обедненным ураном.
— Просто блеск, — пробормотал Маркс, глядя, как в поле синестезического зрения полыхают вспышки взрывов. У»оглохшего» пескоструйщика, оказывается, еще сохранились запасы топлива! «Грязное» радиоактивное топливо взрывалось и пылало.
Взрыв за взрывом, словно целый мешок гранат.
Риксы сделали за Маркса его работу.
Облако алмазного песка превратилось в огромный бесформенный комок, нечто вроде амебы с раскинутыми в стороны псевдоподиями. К тому моменту, когда эта «амеба» ударила по риксской принимающей антенне, ее поперечник составлял около четырех тысяч километров, а летел песок с относительной скоростью в три тысячи километров в секунду. Град пуль еще и подтолкнул облако сбоку, и оно набросилось на антенну, будто порыв сирокко.
Маркс включил активные датчики своего «разведчика», чтобы компьютеры «Рыси» смогли записать картину нанесенных антенне повреждений максимально подробно. Затем он откинулся на спинку кресла, чтобы насладиться фейерверком. Громадная принимающая антенна полыхала от края до края — словно слюдяная пустыня под утренним солнцем.
Гигантская конструкция начала морщиться, складываться, будто огромный кусок ткани на ветру.
Но тут огонь чернобоких дронов–мониторов наконец добрался до отчаянно передающего сведения дрона–разведчика, и поле зрения Маркса стало мертвенно–голубым.
Канал связи прервался.
Маркс включил линию связи с Хоббс.
— Мастер–пилот сообщает об окончании выполнения полученного задания, — сказал он, — Риксская принимающая антенна разрушена.
АНАЛИТИК
Тайер присвоила сигналу Маркса высшую степень приоритета и записала его с максимальным разрешением.
Наконец–то удалось получить сносное изображение вражеского крейсера.
Сигнал длился всего несколько секунд. Ураганный огонь десятка черных мониторов обрушился на передовые дроны Маркса, и их разнесло на куски. Канистры с алмазным песком взорвались. Тайер, широко раскрыв рот, смотрела, как песок разрывает паутину риксской принимающей антенны.
— Он сделал это! — воскликнула она.
А потом дуга огня потянулась к отважному дрону — «разведчику». За несколько секунд до того, как его сигнал утих, на разрывающуюся конструкцию гигантской антенны упали лучи солнца Легиса, и ужасающее зрелище предстало во всей красе. У лейтенанта Тайер захватило дух.
Она думала, что дроны Маркса напоролись на плотное сосредоточение мониторов, которые стреляли наугад. Даже самые крупные из риксских кораблей обычно летали в сопровождении всего нескольких десятков черных мониторов; тяжелое, громоздкое вооружение этих дронов было не так–то просто поддерживать в рабочем состоянии, и служили они прежде всего оружием оборонительного характера.
Но теперь Тайер видела на сверкающем фоне корчащейся в предсмертных муках антенны целую орду мониторов. Они рассредоточились огромным черным шестиугольником.
Их были сотни.
А потом синестезическое поле зрения померкло. Дрон–разведчик из отряда Маркса в конце концов погиб.
Лейтенант Тайер услышала, как заклокотало в горле у лежавшего на полу мастера аналитика Кэкса, но не стала откликаться на этот страшный звук. Она еще раз прокрутила назад запись, сделанную «разведчиком», и остановила кадр с изображением дронов–мониторов.
Тайер невольно моргнула, глядя на них.
Это было оружие ближнего боя, прежде всего — оборонительное. Мониторы не имели ни двигателей, ни мощного компьютерного интеллекта, зато они могли без устали палить реактивными снарядами. И если бы относительно небольшой боевой корабль — такой как «Рысь» — столкнулся бы с сотнями таких дронов, то его просто разнесло в клочья в результате объединенной кинетической атаки.
А «Рысь» шла прямиком к риксскому крейсеру, а следовательно, к обороняющему крейсер полю мониторов, не подозревая о том, что они поджидают ее — молчаливые и смертельно опасные.
Тайер должна была предупредить капитана.
Она включила линию связи с Хоббс. Старший помощник сразу не ответила; наверняка на связь с ней пытались выйти офицеры более высокого ранга.
Тайер ждала, шли секунды, «Рысь» двигалась навстречу черным дронам–убийцам, и с каждой секундой приближалась к ним на три тысячи километров.
— Приоритет, приоритет.
В поле вторичного зрения Тайер появилась «иконка» приоритета. Значок предназначался только для «самых неотложных сообщений», а этот термин здесь, в аналитическом отделе, звучал зловеще. Кэкс им никогда не пользовался. Тайер, естественно, даже не думала, что ей когда–то доведется самой воспользоваться этим значком — это относилось исключительно к компетенции мастера–аналитика. И если она ошибалась относительно опасности, которую представляло собой поле мониторов, то подняв ложную тревогу во время боя, могла навсегда запятнать свою репутацию.
Тайер снова пристально посмотрела на замерший на экране кадр. «Их сотни», — напомнила она себе. Подсчет был безошибочен.
Она снова переключилась на диагностический канал. При обстреле пострадали люди по всему кораблю, обшивка и оборудование получили повреждения, несколько человек погибли. Могло пройти еще несколько минут, пока Хоббс ответила бы какому–то лейтенанту.
Тайер приложила к «иконке» дрожащую, окровавленную руку.
«Нет допуска», — ответила «иконка».
Тайер выругалась. Кэкс был еще жив и находился в помещении аналитического отдела. С точки зрения «Рыси» он по–прежнему оставался руководителем и был единственным из аналитиков, кто имел право вынести суждение о категории важности информации. Тайер очистила вторичное поле зрения и опустила взгляд. Роджерс сидел на полу, прижав к себе голову мастера–аналитика. Казалось, от лица у Кэкса совсем ничего не осталось. На мгновение у Тайер мелькнула мысль: «А работает ли у него вторичное зрение, притом что нет глаз?»
Спрашивать времени не было. Кэкс едва дышал. С такими травмами он не мог ясно мыслить.
— Роджерс, — распорядилась Тайер, — вынесите мастера–аналитика из помещения.
— Что?
— Поднимите его и вынесите из помещения. Уберите его отсюда.
Тайер старалась, чтобы ее слова прозвучали как можно более строго и убедительно. Хрипота в голосе прибавила авторитета, которого ей пока недоставало.
Роджерс растерялся, поглядел на остальных двоих сотрудников.
— Роджерс! «Рысь» не распознает моего ранга, пока он находится здесь!
— Но еще полно стекла за…
— Выполняй!
Роджерс вскочил и проворно нагнулся, чтобы поднять с пола израненного Кэкса. Он подтащил окровавленного начальника к двери, а оттуда — к переходному колодцу. Порванный скафандр Кэкса шуршал на рассыпанном по полу битом стекле.
Тайер глубоко вдохнула и снова прикоснулась к «иконке» приоритета.
— Пожалуйста, услышьте меня, — пробормотала она в отчаянии.
«Иконка» переместилась в воздухе, превратилась в яркую точку, а затем последовала просьба изложить сообщение. Тайер передала кадр с изображением орды черных дронов–мониторов и дала команду «отправить».
Через несколько секунд перед ней возникло лицо Хоббс.
— О боже! — воскликнула старший помощник. Тайер облегченно вздохнула. Судя по голосу Хоббс, та все поняла правильно.
— А Кэкс где, хотела бы я знать?
— Ранен. И, похоже, ослеп.
— Погано. Поднимайтесь в тактический отсек, к капитану, — приказала старший помощник. — И будьте готовы все объяснить.
— Да, да. Хорошо.
— Нам придется немедленно увеличить ускорение. Для пользы дела мы потеряем оболочку, — продолжала Хоббс, разговаривая, видимо, сама с собой. — Так что уж лучше вы поубедительнее докладывайте, Тайер.
Тайер, нервно сглотнув подступивший к горлу ком, вылезла из кресла.
Если она ошиблась — ее карьере пришел конец. А если она была права, то «Рыси» грозила ужасная беда.
СЕНАТОР
Они смотрели на нее испуганно — им было и любопытно, и страшновато. В их зрачках отражался летящий шар, освещавший ей дорогу, и глаза ночных хищников вспыхивали багряными огоньками.
Нара Оксам гадала: уж не выпускают ли в затемненных залах Алмазного Дворца каких–нибудь маленьких грызунов, дабы любимицы Императора могли развлечься. Вряд ли, конечно, воскрешенные зверьки были такими уж агрессивными охотниками. Нара шла вперед, а кошки лежали компанией на невысокой кушетке возле окна, царственно бдительные, но при этом ленивые, словно разжиревшие домашние мурлыки. Возможно, как и воскрешенные люди, они получали удовольствие от созерцания черных картин или совершения бесконечных паломничеств. Нара видела зубчики симбионтов вдоль спин кошек — награды за те страдания, которые довелось пережить их сородичам во время Священных Экспериментов.
«Они мертвые», — напомнила себе Нара.
— Сенатор.
Из темноты донесся голос, не похожий на человеческий. Оксам вздрогнула.
— Прошу простить меня, сенатор Оксам. — К краю круга света, отбрасываемого шаром–фонарем, шагнул представитель Чумной Оси. Он сохранил учтивую дистанцию. — Мой биокостюм позволяет мне сносно видеть в темноте. Вы меня видеть не можете, так что простите за неожиданность моего появления.
В тихом коридоре едва слышалось негромкое шипение фильтров биокостюма. Нара постаралась не думать о тех болезнях, которые пытаются вырваться на волю из–под защитного костюма выходца с Чумной Оси, жаждут заразить ее и погубить все человечество.
— Значит, вы умеете видеть в темноте. Почти как домашние зверушки нашего монарха, — сказала Нара и указала на светящиеся в темноте кошачьи глаза.
Повисла пауза. Может быть, оскорбление попало в цель? Лицо представителя Чумной Оси пряталось за непрозрачной лицевой пластиной, и его выражение прочитать было невозможно. Уже несколько недель они вместе заседали в военном совете, а Нара даже не знала, какого пола существо прячется под защитным костюмом — мужчина или женщина.
Так или иначе, этот человек отдал решающий голос в пользу затеянного Императором геноцида.
— Вот только эти кошки будут жить вечно, Нара Оксам. Я — нет.
Жителям Чумной Оси нельзя было подсаживать симбионт, который отторгал все болезни и физические дефекты, ведь это было частью его противосмертного эффекта. По этой причине Оксам и ее партия относили жителей Оси к числу живых, то есть к числу союзников в борьбе против Императора. Но получилось не так. Оксам пожала плечами.
— Я тоже.
С этими словами она развернулась и зашагала в сторону палаты совета.
— Сенатор? — негромко окликнул ее представитель Чумной Оси.
— Нас зовет Император, — отозвалась Нара на ходу.
Гладкий, жемчужно–белый пол палаты совета прохладно мерцал в ночи, воцарившейся в Алмазном Дворце. Мертвые вообще недолюбливали ярко освещенные комнаты в любое время суток, но все же даже в самых сумрачных местах освещение всегда было немного разным, оно отражало смену времен суток и года, а на более эксцентричных планетах — даже наступление равноденствия.
Сенатор Оксам и представитель Чумной Оси явились последними из девяти советников. Мертвая женщина–адмирал еле дождалась их и тут же взяла слово.
— Есть новости с Легиса.
Нара закрыла глаза и сделала глубокий вдох, но тут же заставила себя совладать с волнением.
Воздушный экран заполнился знакомыми схематическими изображениями. Сбавлявший скорость риксский крейсер по плавной дуге шел к Легису, а «Рысь» двигалась по более крутой дуге ему наперерез, в попытке вступить в бой как можно дальше от планеты. На карте малого масштаба, где умещалась вся звездная система Легис, траектории двух кораблей в данный момент соприкасались.
Нара ввела себе довольно высокую дозу противоэмпатического лекарства. Пока его действие не прошло, она видела эмоции своих коллег–советников как бы через полупрозрачную пленку. Остальные «розовые» сенаторы — федералист и утопианец, а также плутократка Акс Минк — вид имели напуганный и заспанный. Даже лоялист Хендерс явно нервничал и не был готов осознать, что проголосовал за массовое убийство. Лица у троих мертвых членов совета были как каменные. Адмирал говорила негромко и сдержанно, генерал внимательно слушал, Воскрешенный Император смотрел в одну точку — куда–то поверх головы Нары.
Она не ощущала ничего, но за годы жизни научилась сравнивать эмпатические данные с выражением глаз и потому могла читать по лицам, осанке и жестам. Даже несмотря на то, что ее эмпатический дар сейчас был притуплён, Нара понимала, что мертвые мужчины и женщина сильно нервничают.
Что–то пошло не так.
— «Рысь» вступила в бой с риксами примерно тридцать минут назад, — продолжала адмирал. — Согласно последним сообщениям, между кораблями второй контакт.
Нара стиснула зубы. Первый контакт произошел тогда, когда сомкнулись авангарды дронов и началась перестрелка между ними. Второй контакт предполагал столкновение боевых кораблей между собой, то есть вступление в бой ближних подразделений дронов. Начиная со второго контакта можно было ожидать гибели людей.
— На борту «Рыси» есть убитые и раненые, но она пока цела.
«Любым из этих убитых и раненых может быть Лаурент», — подумала Нара. Но если бы капитан погиб, адмирал, несомненно, упомянула бы об этом.
— Что гораздо важнее, дроны, выпущенные «Рысью», добились успеха в осуществлении главной задачи атаки: они уничтожили риксскую принимающую антенну. В данный момент есть основания полагать, что гигантский разум на Легисе останется в изоляции, и больше с нашей стороны никаких действий в этом плане предпринимать не придется.
Адмирал немного помолчала, давая советникам возможность обдумать эту новость.
Нара видела, как ее собственная растерянность отражается на лицах других советников. Никто из них пока не верил в услышанное. Все ожидали, что адмирал добавит что–нибудь ужасное. Но пауза затягивалась, и члены совета поняли: все так и есть. Причины уничтожать гигантский разум не было. Не будет ни атомной бомбардировки, ни сотен миллионов погибших.
Лаурент спас всех.
А в следующее мгновение советники разом заговорили, будто очнулись после страшного сна. Лоялист Хендерс обхватил голову руками, не пытаясь скрыть своего отчаяния, а у представителя Чумной Оси защитный костюм обмяк и сморщился — похоже, тот, кто находился внутри, испытал облегчение. Другие сенаторы и Минк обратили взгляды к Наре Оксам. Они осмелились выразить ей свое молчаливое уважение.
Нара не позволила ничему из того, что она ощущала, отразиться на ее лице. Она решила, что даст волю чувствам потом.
— Естественно, мы рады этой победе, — изрек Император.
Он лгал. Нара в этом не сомневалась. Она видела эту ложь и в нем, и в его мертвых вояках. Они хотели, чтобы Заю не повезло.
— Но что гораздо важнее любой победы, так это наша уверенность в том, что совет был готов пойти на необходимые жертвы.
Впервые за все время Нара увидела, что мало кто рад похвале, слетевшей с уст Императора. Живые советники были вовсе не готовы смотреть на то, за что проголосовал военный совет.
Император что–то потерял.
— Мы должны поздравить совет с тем, что было принято верное решение, хотя мы очень рады, что к нему не пришлось прибегнуть.
Все прекрасно слышали, с какой натугой Император это произнес.
Нара Оксам мало–помалу начинала лучше узнавать Императора, этого моложавого с виду бессмертного человека, и стала понимать, почему тот так люто ненавидит риксов. Их гигантские разумы являлись божествами, противопоставленными собственной фальшивой божественности Императора. Он оказался так же завистлив, как любой маленький божок, а Нара Оксам была политиком и хорошо понимала, что такое мания величия, каких бы масштабов эта мания ни достигала.
— Мы в долгу перед Заем, — заявил представитель Чумной Оси.
Некоторые согласно кивнули. Император медленно, будто древняя рептилия, повернул голову и воззрился на существо, облаченное в биокостюм.
— Мы его уже возвысили, — холодно произнес Император. — Мы помиловали его после гибели нашей сестры. Вероятно, это он был в долгу перед нами и уплатил этот долг.
— И все же, ваше величество, — сказал сенатор–утопианец, — целая планета спасена от ужасной беды.
— Верно, — подтвердил федералист.
— Я согласна, — добавила Акс Минк.
— Могу ли я напомнить вам о правиле столетнего табу? — осведомился Император. — Никто из нас не имеет права говорить о том, что именно предотвратил Зай. Сто лет мы должны молчать об этом.
— И все же он одержал величайшую победу, — возразил представитель Чумной Оси. — Положил блестящее начало в этой войне.
Нара чуть было не улыбнулась. Впервые за все время с первого заседания совета другие советники, кроме нее, осмелились спорить с Императором. Не только Зай выиграл это сражение, его выиграли и живые члены военного совета.
Но тут вмешалась мертвая адмирал.
— Пока мы еще не можем открыто сообщить о победе Зая. Через двадцать минут произойдет третий контакт. Вряд ли «Рыси» удастся уцелеть.
Нара сглотнула подступивший к горлу ком. Третий контакт означал непосредственное боевое столкновение кораблей между собой, без всяких дронов.
— А зачем нужен третий контакт, адмирал? — спросила она. — Притом что антенна уничтожена, «Рысь» может уйти. Она меньше и быстроходнее риксского крейсера.
Адмирал махнула рукой, и картина на воздушном экране изменилась. Добавились векторные линии, легли дугами в точках пересечения, словно скрещенные абордажные сабли.
— Капитан Зай предпринял атаку на высокой относительной скорости, чтобы провести дроны через линию обороны риксов и нацелить их на антенну. В данный момент корабли движутся навстречу друг другу слишком быстро, чтобы у «Рыси» была реальная возможность уйти. Служа Императору и исполняя волю совета, Зай рискует собственной судьбой.
— На войне без жертв не бывает, — вздохнул Император.
Нара с трудом заставила себя сдержать рвавшийся из груди крик. Радость, испытанная ею всего несколько мгновений назад, растаяла, и ее сердце похолодело. Так или иначе, эти мертвецы отомстят Заю. Казалось, будто это Император придумал закон инерции специально для того, чтобы убить Зая, невзирая на его героизм.
«Какая я жуткая эгоистка, — думала Нара. — Все мои мысли об одном–единственном человеке в то время, когда спасены миллионы и на борту «Рыси“ — триста членов экипажа».
Но для Нары эта битва была бы проиграна, если бы Зай не вернулся назад.
БОЕВИК
Наконец поступил вызов от Александра.
Несколько телефонов, из тех, которые х_рд не отключила, зазвенели в унисон, а потом прозвучало несложно закодированное послание из динамика портативного компьютера, связывавшего х_рд с Александром. Сражение в космосе прошло неудачно, и требовалась помощь рикса. Следовало освободить центр связи, чтобы гигантский разум получил возможность воспользоваться им.
Рана от звонков не проснулась, и это и обрадовало, и огорчило х_рд. Прочитав несколько романов и пьес, она поняла, что люди и риксы прощаются по–разному. А проститься предстояло надолго. Кто–то из них, а может быть, они обе могли умереть в течение ближайших десяти часов.
Х_рд теснее прижалась к мягкому, нежному телу девушки. «И как только люди ухитряются бороться с окружающей средой, — думала она, — когда каждому нужен свой, индивидуальный согревающий кокон, да еще чтобы температура была точная». Пять градусов в минус или пять в плюс означали смерть. Такие гордецы, а настолько хрупкие.
В дыхании Раны стало больше хрипов. Она дышала ровно, но чаще, чем несколько часов назад. Частота дыхания девушки нарастала по мере того, как снижался объем работающего легкого. Легкоуязвимая природа физиологии возлюбленной всегда занимала х_рд. Ритмы кровообращения, дыхания, менструаций и сна Раны несли в себе инородное великолепие, они были сродни древней симметрии, выраженной в краткой жизни элементарных частиц или в величественном движении планет. Х_рд была риксом. Ее сердце представляло собой крыльчатку, легкие — непрерывно работающие фильтры, а ее яичники хранились в морозильнике на родной орбитальной станции. Теми циклическими процессами в теле рикса, которые избежали апгрейда, можно было управлять так же легко, как электромотором. Однако взаимодействующие контуры, за счет которых в теле Раны Хартер поддерживалась жизнь, выглядели царственными, словно сама природа. Х_рд не могла даже вообразить, что все это вдруг погрузится в жуткое, неотвратимое безмолвие.
Конечно, рикс знала, как спасти возлюбленную, и понимала — по меньшей мере абстрактно — стоимость хрупкой и драгоценной жизни той, что лежала рядом с ней. Она всегда могла сдаться имперским властям, передать Рану врачам. Х_рд гадала, каково это будет — взять и предать Александра в теперешний, критически важный момент. Как бы жители Империи ни называли риксов, их сообщество не представляло собой тоталитарной секты, и его члены имели право возвращаться к людям. За последние несколько столетий так поступило около десятка.
Но х_рд не могла надеяться на свободу, если бы попала в руки к имперским властям. Вояки Империи Воскрешенных во время войны никогда не брали пленных — если не считать, конечно, пленными считанных обмороженных и переживших декомпрессию несчастных, захваченных в открытом космосе. Ее будут допрашивать, ей прочистят мозги, подвергнут безжалостным тестам и пробам, и в конце концов разрежут на части то скопление искусственных органов и суставов, которые х_рд столь легкомысленно считала собой.
Может быть, они спасут тело Раны Хартер, но ее душу они берегли плохо.
Двадцать семь лет Рана была предоставлена самой себе, и все из–за поразительно тупого устройства людской системы здравоохранения. Страдающая пограничной формой депрессии, робкая, нерешительная, в чем–то — наивная, а в чем–то — необыкновенно талантливая, Рана представляла собой редкостный необработанный бриллиант. А они бросили ее на произвол судьбы, позволили плыть по течению, сделали жалким винтиком в имперской машине. Они эксплуатировали ее немногочисленные способности, но не разрешали ей учиться и вообще ничего не давали взамен. Обе системы Восьмидесяти Миров — иерархия Империи и рафинированная столица — имели общие вкусы в одном: они питались слабыми. Ране нужна была совсем простая помощь — всего лишь инъекции допамина. Под их действием маниакальная депрессия, изуродовавшая ее жизнь, легко отступала. Но такое лечение не было доступно представителям того класса, к которому по рождению принадлежала Рана. Она стала жертвой самой порочной и лицемерной из экономических систем.
И ведь имперское варварство даже не приносило плодов. При том, каким уникальным даром обладала Рана, она должна была бы стать ценнейшим специалистом. Но имперским властям показалось, что проще и дешевле оставить ее страдать.
Завершив мысленную тираду, х_рд позволила себе печально улыбнуться. Кто она была такая, чтобы осуждать поведение властей Империи? Она похитила эту девушку, она напичкала ее наркотиками, заставила рисковать.
Это она довела Рану до смерти.
Но она хотя бы осознала, какое сокровище представляла собой Рана Хартер.
Х_рд крепко прижалась губами к затылку Раны, впитала теплое человеческое естество возлюбленной. А потом рикс–боевик выбралась из постели.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
По командному отсеку плыл призрак гравитации. Дрожь выписала хрестоматийную «колокольную» кривую, медленно образовалась и медленно угасла — будто бы мимо прогрохотал какой–то древний паровоз.
Пока это происходило, все молчали. «Рысь» уходила от риксского крейсера с ускорением в восемнадцать g, выжимая из гравитационных генераторов все, что только можно было выжать. Собравшиеся на мостике офицеры понимали, что если генераторы вдруг выйдут из строя, через несколько секунд все члены экипажа потеряют сознание и будут раздавлены тяжестью собственного, чудовищно возросшего веса. Бортовой компьютер «Рыси» должен был распознать проблему и автоматически отключить двигатели, но к тому времени уже насчитывалось бы несколько десятков раненых и убитых.
Как только жутковатые ощущения отступили, Хоббс кашлянула и прервала переговоры инженеров о технических проблемах, которые стояли перед «Рысью» в связи с неожиданной новой бедой.
— Уверены ли мы в том, что все эти черные мониторы одинаковы? Вероятно, те, которые стреляли по дрону мастера–пилота, не отражают общей картины, — сказала она.
На воздушном экране шел показ видеозаписи, сделанной самым передовым из дронов–разведчиков. В первый раз, когда офицеры с имперского фрегата наблюдали за уничтожением гигантской риксской антенны, они кричали «ура». Но теперь, когда запись остановили, песок замер на середине своего победного шествия по паутине громадного блюдца. Только на этом кадре на погибающую антенну упали лучи солнца Легиса, и на фоне серебрящейся антенны были особенно четко видны шеренги чернобоких мониторов.
Аналитик насчитала четыреста семьдесят три монитора и предположила, что есть еще сорок девять. Всего получалось пятьсот двадцать два. «Два к девяти» — типично риксский расчет.
Но только не для дронов–мониторов. Никто не мог ожидать, что этих тяжеловооруженных машин окажется так много. «Рысь», не зная того, могла угодить в мясорубку.
— Насколько мы можем судить, выглядят черные дроны одинаково по всему формированию, — негромко пояснила лейтенант Тайер.
Хоббс понимала, что Тайер впервые попала в командный отсек. Теперь, когда мастер–аналитик Кэкс ослеп во время атаки «стайников», лейтенант стала главным аналитиком на борту «Рыси». Тайер говорила медленно и осторожно, почти робко, но пока на все вопросы отвечала четко.
— Эта выпуклость сбоку — место хранения боеприпасов, — продолжала Тайер, увеличив изображение отдельного черного дрона. — Если бы какие–то из этих дронов были предназначены для минирования или выполнения роли приманок, такой выпуклости у них не было бы.
— А она имеется у всех мониторов без исключения, — закончила за лейтенанта Хоббс.
До начала совещания старший помощник вместе с Тайер кадр за кадром просмотрела сделанную Марксом запись. Хоббс ясно видела те дроны, которые в конце концов разделались с «разведчиком» Маркса. Град снарядов был виден на фоне крупинок расплывающегося облака алмазного песка. Обычно невидимые, снаряды на этот раз были подсвечены окружавшим их песком. Тщательные компьютерные расчеты показали, что скорость стрельбы составила сто пусков в секунду.
Черные дроны были напичканы снарядами под завязку.
Во время Первого вторжения риксов дроны этого класса применялись исключительно для ближней обороны. Перед любым риксским боевым кораблем дрейфовало несколько десятков мониторов, они расстреливали те из имперских дронов, которые подлетали к ним слишком близко. Однако в течение предыдущей войны черные мониторы применялись в меньшем количестве, да и огневая мощь у них была значительно ниже. Они предназначались только для уничтожения дронов.
А эти новые мониторы, в огромном количестве и с небольшого расстояния были способны поразить «Рысь», как и все прочее, что оказалось бы в непосредственной близости от крейсера. Риксы выстроили боевой порядок так, чтобы любой ценой уберечь свою гигантскую принимающую антенну. Они были готовы даже таранить такой крупный корабль, как фрегат. Так что та атака «Рыси», которая была задумана первоначально, конечно, была обречена на провал.
Если бы не профессионализм Маркса, если бы не чистой воды везение — то, что дрон–пескоструйщик приблизился к риксской линии обороны в целости и сохранности, — то принимающая антенна сейчас оставалась невредима, а «Рысь», ни о чем не подозревая, двигалась бы навстречу собственной гибели.
— Не имеет смысла рассуждать о дронах, — сказал капитан Зай. — Жребий брошен.
Хоббс кивнула. В то же мгновение, как только капитан Зай увидел отчет Тайер, он отдал приказ максимально увеличить ускорение «Рыси» и изменить ее курс так, чтобы попытаться уйти от риксского крейсера под прямым углом.
Приняв такое решение, Зай лишил себя малейшей возможности подобрать сброшенную энергопоглощающую оболочку. Для того чтобы спастись от черных мониторов, фрегат был вынужден оставить позади самое главное средство защиты от энергетического оружия.
Сейчас главное было — как можно скорее максимально удалиться от риксского крейсера.
— Дайте изображение в реальном времени, — распорядился капитан.
Воздушный экран переключился на трансляцию текущей сверхсветовой съемки риксского крейсера. След главного двигателя боевого звездолета риксов изогнулся под углом в девяносто градусов. Теперь крейсер уже не стремился к орбите Легиca–XV, а гнался за «Рысью», оставив черных дронов–мониторов дрейфовать в пространстве.
К счастью, более крупный крейсер был менее быстроходным, нежели «Рысь». Он никак не мог выдать ускорение выше шести g.
Хоббс внимательно обозрела воздушный экран. «Рысь» делала все возможное, чтобы расстояние между ней и риксским крейсером увеличивалось, и летела перпендикулярно первоначальной траектории вражеского корабля. Предстояло пробыть в состоянии жесткого ускорения девятнадцать минут, и тогда будет пройдена точка самого тесного сближения с кораблем противника на проходе мимо него.
Математика тут была простая: девятнадцать сотен секунд с ускорением в двенадцать g и еще минута свободного полета. Двести две тысячи километров — и можно вздохнуть свободно.
Здесь черные мониторы не могли их достать. Для того чтобы сохранять невидимость, мониторы были лишены каких бы то ни было двигателей. Но гравитационное оружие крейсера обладало гораздо более далеким радиусом действия. А при том, что «Рысь» лишила себя энергопоглощающей оболочки, способной сбрасывать энергию в пространство, фрегат стал очень уязвимым.
По командному отсеку снова прошла волна озноба, и капитанская чашка чая поползла по столу к Хоббс, дребезжа с такой силой, будто ее нес в дрожащих руках призрак, которому очень не мешало бы как следует выспаться.
А потом все успокоилось.
— По крайней мере, они не планировали атаку, — сказал капитан.
Офицеры кивнули. Чернобокие дроны и боеприпасы для них, судя по всему, заняли на борту крейсера пространство, которое обычно отводилось для наступательных вооружений. Но для того чтобы поразить имперский корабль, слишком много огневой мощи не требовалось. К тому же риксский капитан знал о том, что «Рысь» сбросила энергопоглощающую оболочку. Оболочка все еще светилась позади фрегата и расползалась во все стороны, будто изнемогшая сверхновая звезда.
— Может быть, они делают разворот, — предположил первый пилот Марадонна. — Без принимающей антенны они не могут связаться с гигантским разумом. Может быть, они решили уйти.
— Тогда зачем гнаться за нами? — спросила Тайер.
— Вероятно, они взяли курс на выход из системы, — возразил второй пилот Андерсон. — Им не помешало бы уклониться от линии орбитальной обороны Легиса.
Хоббс покачала головой. Не стоило выдавать желаемое за действительное.
— Если бы они отказались от выполнения своей миссии, они первым делом собрали бы дроны–мониторы. А они идут прямиком за нами. Они жаждут нашей крови.
— Что, вероятно, для нас может служить знаком успеха, — добавил Зай. — Их антенна уничтожена. И в утешение им не помешало бы чучело «Рыси».
Хоббс вздохнула. Капитан Зай никогда не был склонен рисовать успех в розовых тонах.
— А может быть, они тянут время, чтобы собрать новую принимающую антенну, — предположил Андерсон.
— Вряд ли, — покачал головой помощник главного бортинженера. — Эта штуковина была тысячу километров диаметром! Такую надо несколько месяцев собирать, а материалов на нее уйдет не одна мегатонна.
— Осталось десять минут, — проговорил Зай. Вскоре должна была начаться зона радиуса действия гравитационного оружия крейсера. — Пожалуй, можно пока отложить диспут по поводу мотивации риксов.
Он шевельнул пальцами, и изображение в реальном времени экстраполировалось в будущее. Нынешние векторы были использованы для создания картины на момент максимального сближения «Рыси» с вражеским кораблем.
— Очень скоро нас будет отделять меньше световой секунды от парочки орудий, стреляющих хаотической гравитацией с мощностью в несколько тераватт.
— Это если предполагать, сэр, что у риксов на борту — обычное оружие, — заметил Андерсон. — До сих пор мы видим только сюрпризы. Взять хотя бы дроны. Этот крейсер был оснащен исключительно для контакта с гигантским разумом. Вероятно, наступательного оружия на нем нет вовсе.
— Давайте приготовимся к худшему, — предложил Зай.
— У нас до сих пор в порядке все четыре фотонных орудия, сэр, — доложил второй стрелок Уилсон. — Даже на расстоянии в одну световую секунду они могут изрядно потрепать врага. И если мы первыми откроем огонь, мы сможем вывести из строя…
Капитан Зай покачал головой и не дал Уилсону договорить.
— Мы не станем стрелять в риксов, — сказал он. Все как по команде непроизвольно вздернули брови.
— Уходим без шума.
Хоббс мысленно улыбнулась. Офицеры «Рыси» так долго послушно выполняли изначальный план капитана и были настолько готовы любой ценой атаковать риксский крейсер, что забыли об очевидном: уничтожив принимающую антенну врагов, «Рысь» завершила выполнение порученного ей задания.
Во главу угла снова было поставлено спасение.
— Мы все отключим, — объяснила Хоббс. — Ни работающих датчиков, ни выстрелов. Состояние свободного падения — полное безмолвие.
— Фрегат будет двигаться, выбрасывая из дюз воду для того, чтобы мы могли пристроиться в хвост к риксам, — добавил капитан Зай. — Без теплопоглощающей оболочки наш профиль по оси Z составляет менее двухсот метров в поперечнике. Мы станем похожи на иголку в стоге сена.
— В хвост… — прошептал стрелок Уилсон. — А знаете, сэр, броня у нас на носу усилена — на случай столкновения с метеоритами. Обедненный уран и микроскопический слой нейтрония. Мы могли бы даже дать им пинка и при этом уцелеть.
Зай покачал головой.
— Мы сбросим носовую броню.
Уилсон и все остальные были вне себя от изумления. Хоббс искренне им сочувствовала. Когда капитан объяснил ей свою идею, она решила, что Зай в конце концов тронулся умом. А теперь, на ее взгляд, план капитана обретал смысл. И все же в нем было нечто извращенное — такое, с чем не желала мириться здравая логика.
Сначала энергопоглощающая оболочка, теперь эта носовая броня… Уже второй раз за время сражения «Рысь» расставалась со средством обороны.
Капитан молчал. Он словно бы наслаждался тем шоком, в какой повергло подчиненных его заявление.
Объяснения снова взяла на себя Хоббс.
— Этот участок брони обладает отражающими свойствами. Если нас станут искать с помощью широкофокусного лазерного луча, мы предстанем перед ними в виде здоровенного красного пятна.
— Мы могли бы закрасить это пятно в черный цвет, — предложил кто–то из офицеров после пары секунд раздумий.
— Это никак не получится при таком высоком ускорении, и вовремя все равно не поспеть, — спокойно заявил помощник главного бортинженера.
Логика идеи капитана мало–помалу впиталась — совсем как какое–нибудь нанесенное на кожу лекарство.
Никакого оружия. Никакой обороны. Только тьма космоса между «Рысью» и вражеским кораблем. Чрезвычайно рискованная игра. Хоббс видела, как нелегко офицерам принять этот план. Несомненно, бесшумный полет безопаснее, но тогда оставалось вручить свою судьбу только удаче. А это задевало чувства офицеров. Они были членами экипажа боевого корабля, а не пассажирами какого–нибудь торгового челнока.
Хоббс решила рассеять неловкость, воцарившуюся в командном отсеке. Нужно было чем–то занять офицеров.
— Вероятно, мы могли бы укрепить передние грузовые отсеки, чтобы защитить их от хаотических гравитонов. Есть у нас на борту тяжелые металлы? — спросила Хоббс.
Мгновение — и Маркс кивнул.
— В снарядах дронов–минометчиков применяется расщепленный уран. Его немного, но все–таки это кое–что.
— И еще есть защитный кожух генератора сингулярности. Если мы будем действовать бесшумно, то закроем прореху и сможем передвинуть кожух вперед. Нам совсем не повредит дополнительная броня между нами и риксами.
— Соберите бригаду, — распорядился Зай. — Немедленно приступайте к демонтажу защитного кожуха. Передвигать его начнете, как только мы прекратим ускорение.
Слово взял главный бортинженер Фрик.
— Сколько времени мы пробудем в свободном падении, сэр?
— Сто секунд, — ответила Хоббс. — Не больше. Бортинженер покачал головой. За такое время было невозможно успеть переместить массивный бронированный кожух по коридорам фрегата, имеющего боевую конфигурацию. Капитан кивнул.
— Ладно. Отключим двигатели раньше. У вас будет три минуты невесомости, прежде чем по нам начнут палить.
Бортинженер Фрик победно улыбнулся Хоббс.
Хоббс пожала плечами. Если бортинженера так порадовала щедрость капитана, она была только рада сыграть роль скряги. И все же для операции такой степени сложности и трех минут отчаянно мало. Все равно к тому времени, как риксы начнут выслеживать фрегат, инженеры еще не закончат установку самодельной брони. Но, по крайней мере, команда будет занята. Уж лучше хоть чем–то заниматься, нежели сидеть как мыши в темноте и ждать, когда копья гравитонов вонзятся в «Рысь» и растерзают ее.
Даже самая тяжкая работа лучше ничегонеделания.
ГЛАВНЫЙ БОРТИНЖЕНЕР
Главный бортинженер Уотсон Фрик наблюдал за тем, как исчезает целая вселенная.
Карман космоса за бронированным кожухом на мгновение дрогнул, когда его отсоединили. Черная дыра в самой середине, с момента своего создания противившаяся полям, державшим ее в реальной вселенной, на миг дернулась и исчезла.
«Ушла, — подумал Фрик. — Ушла неведомо куда — в другую реальность, теперь совершенно недостижимую. Какой странный способ выработки энергии, — удивлялся бортинженер, — создание карманных вселенных, пространств, которые образовываются всякий раз, когда звездолет «с треском» включает двигатели. Сколько других реальностей человечество создало за счет этого процесса?
И не появятся ли в один прекрасный день другие разумные существа внутри этих маленьких реальностей, рожденных человеческим высокомерием? А потом и они начнут творить свои карманные вселенные…»
Фрик покачал головой. Не было времени предаваться философским раздумьям. Через пятьсот секунд «Рысь» окажется на линии вражеского огня. Кожух генератора сингулярности нужно было как можно скорее доставить в носовые отсеки.
— Две минуты до перехода в свободное падение, — прокричал Фрик. — Давайте–ка быстренько разберем эту железяку.
Бригада — его лучшие подчиненные, мужчины и женщины — работала быстро и снимала одну бронированную пластину за другой настолько легко, словно сто раз отрабатывала эту процедуру во время учений, что на самом деле было вовсе не так. Фрик и сам не сидел сложа руки. Он обрабатывал специальным контроллером кормовой шов кожуха. Контроллер испускал волны диапазона FM — плотное поле, которое активировало наноустройства, распределенные по броне. Наноустройства «оживали» и начинали передвигаться по металлу к съемным частям кожуха.
Фрик старался вести контроллером ровную линию, и глаза ему заливал струившийся со лба пот. В принципе, этот кожух был снабжен собственным генератором легкой гравитации, и если бы этот генератор включить, вес кожуха сразу же уменьшился бы. Но делать этого было ни в коем случае нельзя. Точечные источники гравитонов слишком опасны, притом что «Рысь» пока что летела с высоким ускорением. При ускорении в восемнадцать g любые случайные колебания гравитации на корабле грозили смертельной опасностью. Фрик помнил, какие мучения экипажу доставил недельный полет навстречу риксскому крейсеру с ускорением в десять g. Миновало несколько дней, и он своими глазами видел, как линия «плохой» гравитации прошила ноги одного старшины. Одна из коленных чашечек того бедняги разлетелась на осколки, будто настоящая чашка, упавшая на пол.
Фрик старался резать ровно.
Демонтаж кожуха сложностей не представлял. Трудно было демонтировать его правильно. Генератор сингулярности нужно было срочно собрать снова в другом конце корабля. Черная дыра питала корабельные фотонные пушки, обеспечивала искусственную гравитацию, даже подпитывала систему жизнеобеспечения. При том, что генератор был отключен, капитан истощал аккумуляторы — только ради того, чтобы выкроить для Фрика лишние минуты на демонтаж.
Тяжелые пластины напротив Фрика сдвинулись, будто их разрезали.
— Помедленнее там! — крикнул бортинженер. — Хотите, чтобы вас раздавило? Успеете еще получить свои травмы, когда начнется свободное падение.
Самая крупная из пластин кожуха весила пять тонн.
Только Фрик успел это сказать, как по корпусу фрегата прошла дрожь. Призрак гравитации напомнил всем о том, что искусственно созданные g — это нечто весьма и весьма зыбкое. Никто не решался нарушить молчание, пока призрак не исчез.
В сравнительно небольшом отсеке вокруг генератора сингулярности стало жарко. Наноустройства внутри стенок кожуха разгулялись с такой силой, что пластины раскалились докрасна.
— Отдел искусственного климата, — проговорил Фрик.
— Все видим. Работаем, сэр, — прозвучал ответ для вторичного слуха бортинженера.
Щеки Фрика обдало порывом теплого ветерка, что было малым утешением.
— А попрохладней нельзя? — спросил он.
— Работаем, сэр, — ответил убийственно спокойный женский голос.
Фрик поморщился и опустил резак. Он сделал все возможное, что только можно было сделать при одном g. Жара стояла невыносимая.
Он обошел генератор по периметру, проверил работу, выполненную бригадой. Гигантские пластины возвышались над Фриком. Казалось, они висят на ниточках.
— Отлично. Отлично. Теперь стоп! — прошептал он. — Дождемся свободного падения.
Вдруг прямо у него за спиной раздался отчаянный крик:
— Сэр!
Фрик крутанулся на одном каблуке.
— Трескается, сэр!
Фрик быстро обвел взглядом ту пластину кожуха, на которую указывал его подчиненный. И точно: прямо у него на глазах металлическая пластина подернулась паутинкой трещин.
В первое мгновение Фрик не поверил своим глазам. Сплав для изготовления кожуха генератора сингулярности считался на флоте самым надежным. Ни один капитан не пожелал бы, чтобы посреди боя у него на борту вырвалась на волю черная дыра. А разрезы были рассчитаны до микрометра.
Но что–то пошло не так.
И тут Фрик увидел эпицентр растрескивания. В бронированной пластине темнела маленькая дырочка — всего сантиметр диаметром.
— О господи! — воскликнул Фрик. — Один из «стайников» прострелил кожух!
Трещинки расходились от дырочки в разные стороны, словно по неокрепшему льду, на который кто–то наступил ногой. Металлическая пластина, распадаясь на части, издала жуткий звук, способный разбудить мертвых.
— Тревога, тревога! — прокричал бортинженер, и его рука метнулась к «иконке» высшей степени приоритета на синестезическом экране. — Хоббс, отключите двигатели и гравитацию! Мне нужна невесомость!
Но кожух уже разрушался, и его обломки падали на людей. Собственный вес отрывал от кожуха все новые куски, и они с воем отлетали. Фрик ухватил за ворот того члена бригады, который первым заметил трещины, и рванул к себе, упершись ногами в шершавую поверхность палубы. В первое мгновение он добился только того, что они вместе чуть не рухнули на пол, но почти сразу всех сильно замутило — это ощущение было вызвано свободным падением.
Старший помощник Хоббс услышала Фрика.
Фрик рывком оттащил внезапно ставшего невесомым подчиненного от опасной черты. Лейтенант закувыркался в воздухе и отлетел назад.
Однако Фрик переусердствовал. Второй закон механики сработал, и бортинженера понесло вперед, под кожух. Ботинки с магнитными подошвами оторвались от пола, и он беспомощно повис в воздухе.
Оторвавшийся кусок обшивки плыл прямо на него. Теперь вступил в действие первый закон механики — закон сохранения инерции. Двигатели были отключены, искусственная гравитация отсутствовала, металлическая пластина стала невесомой…
Но при всем том она была здоровенная.
Пластина медленно плыла к Фрику — не быстрее, чем падает перышко. От бортинженера ее отделяло не больше метра. Фрик впился пальцами в пол позади себя, но металл выскользнул из–под его рук.
И почему только он не надел магнитные перчатки? Просто не было времени основательно подготовиться к операции демонтажа. Без перчаток! Как он всегда ругал подчиненных за подобный идиотизм! Что ж, получил по заслугам. В звании понизили бы — и то лучше!..
Пластина двигалась к нему — медленно и торжественно, совсем как какое–нибудь огромное океанское судно, приближающееся к причалу.
Подчиненные тянули к бортинженеру руки. Нет, их же всех раздавит!
— Назад! — прокричал Фрик.
— Инженер? — послышался голос Хоббс. — Что там у…
— Дайте мне ускорение в одну двадцатую g, направление к правому борту! — крикнул Фрик, не спуская глаз с надвигающейся на него глыбы металла.
Он наделся, что назвал верные цифры — а назвал он их чисто инстинктивно. Он надеялся, что Хоббс не станет расспрашивать, почему он так вопит и в чем, собственно, дело. Еще десять слов — и его расплющит в лепешку.
Пластина неумолимо надвигалась. Вопреки законам здравого смысла, Фрик уперся в нее, собрал все силы, чтобы попытаться отодвинуть от себя пятисоткилограммовый вес. Он заметил, что в отчаянии и его подчиненные принялись оттаскивать от него треклятую пластину.
В груди у Фрика что–то хрустнуло, но тут вдруг он ощутил легкий толчок ускорения.
Траектория движения пластины мгновенно изменилась, а у Фрика осталось ощущение, будто некое металлическое существо слишком крепко сжало его в любящих объятиях.
— Спасибо, Хоббс, — пробормотал он. Пластина поплыла в другую сторону всего на волосок быстрее, чем она надвигалась на Фрика. Образовалось полметра свободного пространства, и руки — руки в магнитных перчатках, с тоской отметил Фрик — потянулись к бортинженеру, чтобы вытащить его из–под бронированной плиты.
Фрик глубоко, через боль, вдохнул. И снова что–то хрустнуло у него в груди. Несколько ребер не выдержали крепких объятий металла. Это было еще легкой расплатой за идиотскую ошибку.
— Хоббс, — не без труда выговорил Фрик.
— Что у вас там, черт подери, творится?
Теперь пластина плыла к генератору. Медленно, но неотвратимо. Нужно было заставить ее остановиться.
— Оторвался кусок металла, — выговорил Фрик, одновременно прикидывая в уме скорость движения броневой пластины. — Нужно еще разок выдать ускорение. В противоположном направлении, ноль целых, две десятых g.
Хоббс в изнеможении вздохнула. Наверное, они с капитаном просто из себя выходили. Им–то надо было улепетывать от риксского крейсера с ускорением в восемнадцать g, а не двигаться жалкими рывками на холодных дюзах.
Но он произошел, этот желанный толчок. Ботинки с магнитными подошвами удержали Фрика. Металлическая глыба почти замерла в воздухе. Бортинженер улыбнулся, радуясь верности своих подсчетов. Не так–то плохо для старика.
— Держите ноль g, — сказал он. Нельзя было возобновлять ускорение при том, что вокруг по–прежнему летало столько тяжелых металлических пластин. — У нас тут тонны незакрепленного железа.
— Тонны?! — воскликнула Хоббс.
— Да, мэм, — ответил Фрик, прижав руку к разболевшемуся боку. — Тонны, никак не меньше.
— Ладно, Фрик, переправляйте металл на нос, — распорядилась старший помощник. — Мы будем в радиусе действия бортового оружия риксов через четыреста секунд. А из–за того, что по вашей милости нам пришлось отключать двигатели, нас от риксов будет отделять всего–то половина световой секунды.
«Проклятье! — подумал главный бортинженер. — Эта канитель с разлетевшимися железяками стоила нам двух минут полета с ускорением! Черт бы побрал эти «стайники“! И как я только умудрился не заметить пробоину!»
Оставалось только надеяться на то, что укрепление носовой части «Рыси» дополнительной броней будет не напрасно, что эта броня выдержит попадания из гравитационных орудий риксов.
— Экипаж, свет будет отключен раньше обычного, — прозвучал голос капитана. Видно было, что сложившееся положение дел его не радует.
— Десять секунд, — начала отсчет Хоббс.
— Ладно! — прокричал Фрик своей бригаде. — Придется работать в темноте, без вторичного зрения, без связи, без гравитации!
— Пять…
— Отсоедините все пластины. Имейте в виду, как только запустят холодные дюзы, у нас будет микрогравитация. Ты и ты, уберите эту железяку, которая летит к носу. И осторожнее. Я точно знаю — она тяжеленная.
Бригада принялась за работу. Кое–кто рассмеялся. Но как только на корабле воцарилась темнота, смех и веселые голоса сразу утихли.
Дисплеи, демонстрирующие состояние бортовых систем, парящие значки, обозначавшие различное оборудование, жужжание механизмов и компьютеров — все, что привычно воспринималось вторичным зрением и слухом, пропало. Корабль стал мрачной и безжизненной глыбой металла. Теперь монтажникам помогали только аварийные фонари, благодаря которым зона местонахождения генератора была обозначена тускло–красным свечением.
А потом заработали холодные дюзы, и «Рысь» начала разворачиваться носом к риксскому крейсеру. Из–за образовавшейся микрогравитации незакрепленные части кожуха снова расшалились, но члены бригады успели прикрепить к ним скобы и тросы, и вскоре весь летавший по отсеку металл был усмирен. И все же при тусклом свете и возникшей из–за микрогравитации качке ощущение у всех создалось такое, словно они очутились в трюме какого–то допотопного военного корабля посреди штормящего моря.
Фрик непроизвольно глянул туда, где во вторичном зрении всегда демонстрировалось время, но ничего не увидел. Поля, которые создавали синестезию, обладали высокой проникающей способностью и устойчивостью, и риксы в поисках «Рыси» непременно попытались бы уловить действие таких полей. Исключалась и работа вторичных аудиосистем, оставалось пользоваться только проводной системой связи. Фрик обговаривал такую возможность с Хоббс, но до сих пор это все–таки казалось чем–то призрачным, нереальным.
Фрик выругал себя за то, что не захватил механический хронометр. Неужели были времена, когда люди изобрели это экзотическое устройство?
— Ты, — сказал Фрик, — указав на девушку–старшину, — начинай считать.
— Считать, сэр?
— Да. Теперь твоя работа — считать вслух. Начинай… с трехсот восьмидесяти и считай обратно. Медленно, будто отсчитываешь секунды.
Взгляд старшины озарился пониманием, и она негромко начала:
— Триста восемьдесят, триста семьдесят девять…
Слушая ее голос, Фрик сокрушенно покачал головой. Он использовал высококвалифицированного члена экипажа в качестве часов, подумать только! Еще чуть–чуть — и начнется доставка донесений, написанных от руки.
Фрик обвел сердитым взглядом зону размещения генератора. Повсюду ужасающе медленно задвигались тяжелые и неповоротливые куски металла, каждый из которых был опутан надежной паутиной тросов. Эти тросы–кабели имели собственный запас кинетической энергии, они были изготовлены из витого углерода, способного растягиваться и сжиматься. Такая чисто механическая движущая сила для риксских датчиков была невидима, но с ее помощью было легче протащить по кораблю невесомые, но массивные плиты бронированного сплава.
Фрик огляделся по сторонам в поисках подчиненного, у которого были бы не заняты руки.
— Вы, — позвал он.
— Сэр?
Фрик продемонстрировал свои голые руки.
— Раздобудьте мне перчатки.
Примерно через триста семьдесят секунд риксы могли превратить всех на борту «Рыси» в желе, но будь он проклят, Уотсон Фрик, если до этого времени его расплющит какая–нибудь мерзкая железяка.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Кэтри Хоббс никогда не слышала, чтобы в командном отсеке было так тихо.
Теперь, когда не работало синестезическое поле, большинство панелей управления стали безжизненно–серыми. Хоббс редко задумывалась о том, насколько мало было материальных среди тех экранов и пультов, которыми она пользовалась каждый день. Казалось, будто в командном отсеке все обернули шероховатыми серыми оболочками, будто неработающие модели. В свете красных аварийных огней виднелись считанные жирные кнопки, которые никак не зависели от вторичного зрения. Большой воздушный экран, обычно занимавший большую часть отсека, теперь заменился маленьким плоским аварийным экраном, демонстрировавшим изображение только на одном уровне зрения, да и то — со «снегом».
В этом тусклом царстве первичного зрения члены командного состава передвигались как в тумане. Казалось, синестезия им всем приснилась и они вдруг одновременно очнулись от этого сна.
На самом деле их обескураженность никакого значения не имела. Они мало что могли бы сделать сейчас, когда «Рысь» двигалась, пребывая в режиме почти полной темноты. Пилоты следили за работой холодных реактивных двигателей и медленно вели фрегат по дуге — всего девяносто градусов за восемь минут, чтобы развернуть «Рысь» точно носом к риксскому крейсеру. «Рысь» действовала подобно дуэлянту, который поворачивается к противнику боком, дабы уменьшить уязвимую площадь тела. Пилоты оживленно переговаривались между собой, но Хоббс их разговоров не слышала. Старший помощник непроизвольно пошевелила пальцами, желая переключить переговоры на себя, но вторичный слух тоже не работал. Хоббс понимала, почему пилоты нервничают. Для своих расчетов они пользовались экранированным секретным компьютером, спрятанным под слоем брони неподалеку от лазарета. Процессор этого компьютера по мощности равнялся тому, который вставляли в роботизированные игрушки.
На таком расстоянии риксские датчики обладали очень высокой чувствительностью. Можно было пользоваться только самой примитивной электроникой.
Хоббс подумала о бригаде монтажников под руководством Фрика. Сейчас они, по идее, уже должны были установить импровизированную броню на новом месте. Хоббс повернула тугой тумблер на пульте, пытаясь разыскать бригаду. Вместо обычной волны звуков, доносившихся с нижних палуб, звучал приглушенный гул голосов. Связные диалоги передавались только по системе проводной связи с помощью передатчиков, установленных в главных отсеках корабля. Маломощными портативными рациями разрешалось пользоваться только по приказу капитана. На таком расстоянии риксские датчики могли засечь излучение от пакетика с лапшой, снабженного системой микроволнового самоподогрева. Пришлось отключить даже медицинские эндоустройства. Протезы капитана Зая не работали, он не мог подняться с капитанского кресла. Двигалась только его здоровая рука, а протезированная застыла в таком положении, что казалось, держать ее так должно быть больно.
— Как они там, Хоббс? — спросил Зай. Его голос казался таким мягким, таким человечным сейчас, без привычного усиления на канале прямой связи с капитаном.
— Я… — Хоббс продолжала вертеть ручку настройки и прислушиваться к тому, что происходит в разных отсеках корабля. Этот допотопный способ поиска ужасно раздражал, от него можно было сойти с ума.
Миновало десять мучительных секунд, и Хоббс была вынуждена признаться:
— Я не знаю, сэр.
Ответив так, Хоббс попыталась припомнить, а отвечала ли она хоть раз капитану вот так.
— Не волнуйтесь, Хоббс, — сказал Зай и улыбнулся ей. — Наверное, они где–то между двумя пунктами связи. Дайте мне знать, когда они выйдут на связь.
— Хорошо, сэр.
Несмотря на то что капитан фактически лишился обеих ног и одной руки, его, похоже, не удручала та слепота, которую принес с собой царящий на борту фрегата режим затемнения. Хоббс вдруг поняла, что Зай пишет авторучкой на бумаге.
Он заметил, как оторопело его старший помощник смотрит на древнее приспособление для письма.
— Может быть, пока это не закончится, нам придется прибегнуть к системе посыльных, Хоббс, — объяснил Зай. — Вот я и решил поупражняться в каллиграфии.
— Не уверена, сэр, но, похоже, смысл последнего слова мне незнаком.
Зай снова улыбнулся.
— На Ваде без хорошей отметки по чистописанию школу не закончишь, Хоббс. Знаете, древние искусства время от времени всегда возвращаются.
Хоббс кивнула. Слово «чистописание» она поняла.
— А на утопианских планетах искусства древности не слишком почитаются, верно?
— Пожалуй, нет, сэр, — отозвалась Хоббс, отчасти недоумевая из–за того, почему капитан беседует с ней на отвлеченные темы всего за несколько мгновений до того, как «Рысь» могла попасть под обстрел. Но с другой стороны, чем еще было заниматься при затемнении, как не разговаривать на отвлеченные темы. — Но зато я еще в начальной школе научилась пользоваться секстантом.
— Это превосходно! — искренне восхитился капитан.
— Вот только на выпускных экзаменах от нас не требовали показывать, насколько блестяще мы владеем этим инструментом.
— Очень надеюсь, что вы не забыли, как им пользоваться, Хоббс. Если риксы еще раз заденут наш главный процессор, нам запросто можно потребоваться ваша помощь. Придется поработать возле иллюминаторов.
— Будем надеяться, что до этого не дойдет, сэр.
— Двадцать секунд, — объявила молоденькая девушка–лейтенант довольно громко, чтобы ее голос расслышали все, кто находился в отсеке. Она не спускала глаз с циферблата механического хронометра, который у кого–то из членов экипажа хранился как антикварная вещица. Капитан Зай тоже извлек из шкатулки с семейными реликвиями старинные ваданские наручные часы. Он осмотрел оба прибора и определил, что они работают на пружинных механизмах и, следовательно, невидимы и неслышимы для риксов, а потом синхронизировал показываемое часами время, повертев на своих миниатюрную шишечку.
Лейтенант продолжала отсчет. Приближалось мгновение, когда риксы могли открыть огонь. Капитан Зай протянул Хоббс приспособление для письма и листок бумаги.
— Не хотите попробовать?
Она взяла ручку, словно нож, но это, похоже, было неправильно. Тогда она попробовала взять ее как указку.
— Поверните и зажмите пишущий конец указательным и средним пальцами, — негромко посоветовал капитан.
— А, почти как вилку, — отозвалась Хоббс.
— Пять, — проговорила лейтенант. — Четыре… Хоббс нарисовала несколько загогулин. То, как ручка касалась бумаги, доставляло странное удовольствие. В отличие от рисования в воздухе трение шарика о бумагу приносило физическую уверенность. Хоббс набросала план командного отсека.
Неплохо. Но как этим писать? Она провела две скрещенные линии. Получилось что–то вроде «X». Потом нарисовала кружочек — «О».
— Ноль, — выговорила лейтенант. — Мы вошли в зону радиуса действия бортовых орудий противника.
Хоббс попробовала написать остальные буквы своей фамилии, но получились каракули.
Офицер, ведавший системой датчиков, сидел, склонившись головой к пульту. Вдруг он заговорил громким и четким голосом — так, словно обращался к публике с театральной сцены.
— Они стреляют. Из стандартной фотонной пушки. Похоже, целятся в сторону нашего последнего вектора, который они успели засечь.
Хоббс кивнула. Риксы, видимо, выследили «Рысь» четыреста пятьдесят секунд назад — до того, как на корабле был введен режим затемнения. Но потом холодные дюзы повели фрегат другим курсом.
Капитан рискнул. В холодных реактивных двигателях в качестве рабочего тела использовались вода и прочие перерабатываемые жидкости. В дело была пущена половина запасов воды «Рыси» и даже довольно большая масса кислорода, который хранился в сжиженном состоянии. За счет тех взрывов, с помощью которых была сброшена защитная броня с носа, корабль еще немного ушел вперед.
Теперь он находился в нескольких тысячах километров от того места, где его заметили риксы, но перерабатываемых жидкостей на борту почти не осталось. Если бы от вражеского огня вышел из строя главный двигатель, то пришлось ждать почти год, прежде чем тихоходный спасательный корабль с Легиса доберется до «Рыси», чтобы отремонтировать ее и пополнить запасы продовольствия. Любая мелкая поломка в системе переработки отходов — гибель бактерий, сбой в работе оборудования, малейшая мутация наноустройств — все это означало бы, что экипаж фрегата обречен на гибель.
Хоббс помимо воли задумалась о том, а станет ли командование флота бросать силы на спасение «Рыси». При том, что шла война, нашлось бы сколько угодно оправданий для того, чтобы отложить на потом поиски подстреленного корабля, который летел к владениям риксов со скоростью две тысячи километров в секунду. Лаурент Зай для Императора по–прежнему оставался занозой в пятке. Из капитана и членов экипажа его корабля получились бы образцово–показательные мученики.
— Короткие очереди. Одна, две, три, — сосчитал офицер, ответственный за работу датчиков. — Теперь они стреляют из маломощных лазеров. Ищут отражения.
— Каковы их предположения? — осведомился капитан.
Лейтенант Тайер, которой было приказано из аналитического отдела перебраться в командный отсек, отчаянно сражалась со слабеньким процессором и непривычным настольным пультом. Бесшумная система пассивных датчиков фактически целиком базировалась на волоконной оптике, тянувшейся от обшивки к тому самому маленькому экранированному компьютеру, на работу которого так жаловались пилоты.
— Судя по тому, откуда ведется стрельба, риксы полагают, что мы гонимся за ними… с высоким ускорением.
— С высоким ускорением? — пробормотала Хоббс. — Но ведь совершенно ясно, что главный двигатель у нас не включен.
— Они осторожничают, — негромко проговорил Зай. — Они предполагают, что за последние восемьдесят лет мы могли изобрести бесшумные двигатели, и что мы все еще жаждем их протаранить.
«Конечно», — подумала Хоббс. От одной войны до другой не только военная техника риксов эволюционировала, но и имперская тоже, «Рысь» принадлежала к новому классу боевых кораблей и выпущена была всего десять абсолютных лет назад. На самом деле в ее конструкции в помине не было ничего экзотического вроде двигателя, способного обеспечивать полномасштабное ускорение, но при этом оставаться бесшумным и невидимым для датчиков. Но риксы–то этого не знали.
Кэтри Хоббс перевернула страничку капитанского блокнота, и на чистой страничке нарисовала линию — вектор пересечения «Рысью» зоны радиуса действия гравитационного оружия риксов. Писать буквы было сложно, но зато пальцы довольно умело вычерчивали баллистические и навигационные кривые. На протяжении своей воинской карьеры Хоббс довелось вычерчивать траектории полета кораблей во время тысячи разных сражений — как воображаемых, так и происходивших на самом деле — на дисплеях воздушных экранов. Ручкой словно бы управляли ее тактические рефлексы, и как только офицер, следивший за показаниями датчиков, сообщал о направлении огня со стороны риксов, Хоббс сразу безошибочно отображала его линиями на схеме.
Относительная скорость двух кораблей по–прежнему приближалась к трем тысячам километров в секунду, и для того, чтобы значительно изменить это соотношение, потребовалось бы несколько часов полета с ускорением. Таким образом, курс «Рыси» представлял собой практически прямую линию, пролегавшую почти тангенциально через сферу зоны эффективного обстрела гравитационных орудий риксов. «Рысь» летела через эту зону, будто пуля через баскетбольный мяч под малым углом. Пока фрегат будет находиться внутри сферы, риксы смогут его подбить. Но еще несколько минут — и фрегат уйдет за пределы досягаемости.
— Они понизили мощность действия лазера, а радиус увеличили, — сообщила Тайер.
Теперь риксы стреляли не на поражение. Они понизили когерентность лазера ради увеличения зоны охвата, очевидно надеясь, что низкоэнергетичный импульс отразится от «Рыси» или вызовет вторичный взрыв, что поможет определить местонахождение фрегата.
Фактически они сменили снайперскую винтовку на световой пистолет.
— Они набирают скорость. Теперь я улавливаю в их действиях систему: они идут по спирали вдоль нашего прежнего курса.
— Быстро ли раскручивается спираль? — спросила Хоббс. Ее рука, сжимавшая ручку, замерла над листком бумаги.
— Спираль раскручивается наружу со скоростью примерно тысяча метров в секунду.
Хоббс посмотрела на капитана. На сердце у нее стало легче. Риксы обшаривали большое пространство. Они предполагали, что «Рысь» по–прежнему идет с равномерным ускорением в несколько g, a не движется короткими рывками, как было на самом деле.
— Похоже, враги нас переоценили, Хоббс, — проговорил Зай.
— Да, сэр.
Хоббс снова перевернула страничку, а на чистом листе нарисовала плоскую спираль, рассеченную лучами от центра.
Полагая, что «Рысь» все еще летит, включив главный двигатель, Риксы раскинули широкую сеть. Однако скорость стрельбы лазерного орудия, установленного на крейсере, должна была иметь абсолютный предел. Для того чтобы прочесывать такой колоссальный объем пространства, риксы неизбежно должны были снизить плотность поисковой сети. То есть в сети было полным–полно прорех. Если бы «Рысь» развернулась к крейсеру боком, то поиск с низким разрешением, пожалуй, помог бы обнаружить корабль длиной в два километра. Но фрегат был развернут к риксскому крейсеру носом, и поэтому его размеры с точки зрения риксов не превышали двухсот метров. К тому же при том, что отражающая часть обшивки с носа фрегата была удалена, лучи лазера могли упасть только на обнаженный черный сплав корпуса.
Хоббс нарисовала маленький кружочек на фоне спиралевидной паутины — крошечную мошку, угодившую в паутину, чей хозяин искал жирных мух.
— Они не поймают нас, сэр.
— Да, Хоббс. Если только им не улыбнется чудовищная удача.
ГЛАВНЫЙ БОРТИНЖЕНЕР
— Сто девяносто девять. Двести.
— Ладно, потише! — прокричал главный бортинженер Уотсон Фрик, глянув на послушно бормотавшего числа лейтенанта. — Продолжайте считать, но про себя. Досчитаете до восьмисот — дайте мне знать.
Кожу у Фрика покалывало, будто он принимал ультразвуковой душ. Лейтенант уже две минуты дисциплинированно вела отсчет, находясь на территории со знаком «плюс». Каким бы неточным ни был счет, «Рысь» уже наверняка пересекла границу зоны действия вражеского стационарного оружия. В любое мгновение корабль мог пронзить гравитационный луч и угробить всех до единого. До того момента, как они окажутся позади опасной черты, оставалось не меньше шестисот секунд.
Бок у Фрика все еще болел. «Да, несколько ребер определенно сломаны», — думал он, озирая наспех соединенные бронированные пластины.
Последний фрагмент встал на место. Броню распределили по грузовому отсеку так, чтобы максимально закрыть его сечение. Оставались и грубые швы, и даже зияющие бреши, но закрыть их без помощи аппаратов, предназначенных для сварки броневого сплава, было невозможно. А если бы хоть один такой аппарат заработал, для риксских датчиков это стало бы равноценно сработавшему сигналу SOS сброшенного аварийного маяка.
Проблема состояла в том, что тяжелые пластины металла были практически подвешены в воздухе. К обшивке носа фрегата они крепились только тросами и моноволокнами. Главный бортинженер Фрик рассчитывал, что куски броневой стали удастся зафиксировать на местах с помощью контейнеров, в которых здесь, на грузовой палубе, обычно хранили перерабатываемые отходы. Но все контейнеры оказались пусты, поскольку воду использовали в качестве реактивного тела.
Если бы капитан дал приказ приступить к любому серьезному маневру, то тяжеленные плиты оборвали бы не слишком надежный крепеж и промчались по кораблю, будто сверхскоростной поезд.
Здесь, на грузовой палубе, не было пункта проводной связи, то есть никакой возможности связаться с капитаном. Судя по всему, разработчики «Рыси» не представляли себе, что носовой грузовой отсек превратится в главный тактический боевой пост. Теперь Фрик понимал, почему на кораблях флота так редко устраивали затемнение даже во время учений. Без вторичного зрения остаться было сложно, а без связи — смертельно опасно.
— Надеть гермошлемы, — дал приказ бригаде Фрик. Если бы пластины сорвались с крепежных тросов, запросто могла начаться декомпрессия. К тому же здесь, в непосредственной близости к обшивке, было очень холодно. Система жизнеобеспечения фрегата работала с минимальной мощностью: действовали только наноустройства, обеспечивавшие циркуляцию и очистку воздуха, а температуру тела приходилось поддерживать с помощью теплоизолирующей одежды.
— Вы, — сказал бортинженер, указав на старшину Метасмит. Эта женщина была самой лучшей спортсменкой в инженерной бригаде. При наличии гравитации ей не было равных в игре в баскетбол, а в состоянии невесомости она наработала столько часов, что уступала в этом только нескольким морским пехотинцам. — Вернитесь к передовому артиллерийскому посту и воспользуйтесь пунктом проводной связи. Передайте капитану, что ускорение выше одной двадцатой g опасно.
— Ясно, — кивнула Метасмит и, легко сорвавшись с места, стремительно поплыла к открытому люку.
Когда она пролетала через отверстие люка всего в двух сантиметрах от его края, Фрик зажмурился.
Бортинженер задраил люк. Если броневые пластины сорвутся, бригада, может быть, сумеет хоть что–то сделать здесь, в грузовом отсеке. Его люди попробуют хоть как–то предотвратить разрушения.
— Выбирайте пластины и закрепляйтесь, — распорядился он. — А если вам почудится запах жареного, то знайте: пахнет от вас.
Фрик пробрался к той плите, что была закреплена посередине отсека. Ухватиться было не за что, поэтому Фрик включил электромагниты, вмонтированные в скафандр. Его прижало к броневой плите, и он ощутил, что ее внушительная масса оберегает его от гравитационной пушки риксов.
«Нужно минут пять продержаться», — думал Фрик.
Тишина на борту «Рыси» стояла неприятная, тягостная. Там, в командном отсеке, офицеры хотя бы могли заметить огонь противника, оценить расстояние, возможность попадания. А здесь, в грузовом отсеке, Фрик и члены его бригады были слепы и глухи и не понимали, защищает ли их это безмолвие.
БОЕВИК
Х_рд спешила на встречу с дирижаблем, сеющим облака. Их встреча должна была состояться всего в ста километрах от границы территории центра связи.
Флаер–разведчик набрал предельную высоту. Винты жалобно выли, электромагнитные системы робко пытались увести машину вниз — так уставший пловец ищет дна кончиками пальцев ног. Воздух на такой высоте был разреженным, но для риксы годился.
Дирижабль для встречи с х_рд, наоборот, максимально снизился. Таким образом, два летательных аппарата образовали непрочную, рискованную связку. Х_рд медленно, осторожно поднялась и встала на бронированной обшивке флаера. Машина реагировала на каждое ее движение, будто туго натянутая веревка. Кто знал, насколько хорошо Александр умеет водить флаеры и дирижабли? Предстояло это проверить. Х_рд избавилась от военного начальства, летевшего в этом флаере, и передала управление машиной Александру. Но для того чтобы добраться до центра связи незамеченной, ей пришлось лететь на очень большой высоте.
Дирижабль, которым также управлял Александр, подлетел поближе — сфера пустоты, казавшаяся черной дырой в темном небе. Маленькие пропеллеры пытались уравновесить дирижабль, удержать на месте. Они отчаянно сражались с шквальными порывами ветра на большой высоте. Полы соболиной шубы х_рд разметало в стороны, и они стали похожи на крылья большой птицы на фоне звезд.
Двадцать пять градусов ниже нуля. Впервые в жизни рикс почувствовала, что у нее немеют кончики пальцев.
Х_рд встала крепче и ровнее и потянулась к грузовой гондоле дирижабля. Она отсоединила научные приборы и заменила их своим вещевым мешком. Затем сбросила шубу, которая была слишком тяжелой, и с грустью проводила ее взглядом, а потом так сконфигурировала мышцы рук, что они уподобились паре крюков. В маленькой гондоле дирижабля человек поместиться не мог. Х_рд предстояло лететь, держась за гондолу, до тех пор, пока дирижабль не зависнет над нужной точкой.
Она опустилась на колени, собралась с духом и прыгнула с флаера к дирижаблю.
Флаер от толчка уплыл назад, а резкий порыв ветра подхватил и унес дирижабль от скрюченных рук х_рд. С губ рикса сорвался очень человеческий крик.
Х_рд оказалась в высшей точке своего прыжка, а потом стала падать, рассекая морозный воздух будто камень.
КАПИТАН
— У посыльного на передовом артиллерийском посту сообщение от главного бортинженера, сэр.
— Готова обещанная броня? — поинтересовался капитан Зай.
Времени на эту операцию ушло довольно много. На самом деле необходимость укрепления переднего грузового отсека с самого начала вызывала у капитана сомнения. Но членам экипажа крайне необходимо было чувствовать, что они заняты чем–то полезным ради собственной самозащиты. «Необходимый отвлекающий маневр», как называл аноним 167 подобные маленькие хитрости с подчиненными.
— Да. Но броневые плиты закреплены не слишком надежно, сэр, — отозвалась Хоббс. — Фрик просит не поднимать ускорение выше нуля целых пяти сотых g. Если мы включим главный двигатель, пластины могут сорваться с крепежа.
Капитан Зай выругался.
— Я так и знал, что мне придется расплатиться за эту броню.
— Как только мы выйдем из зоны обстрела, сэр, бригада сможет соединить пластины с помощью сварочных аппаратов.
— Тогда нам никакая броня уже не понадобится, — буркнул Зай.
Хоббс кивнула.
Зай сжал пальцы здоровой руки. Похоже, затемнение сработало. Почти наверняка риксам не удастся обнаружить «Рысь» — ну, разве что им бешено повезет. Еще пять минут и секунд сто для верности — и можно будет снова включить синестезию. Будет и нормальная связь, и постоянный показ работы всех бортовых систем. Он снова сможет командовать кораблем.
И снова сумеет передвигаться. А сейчас у Зая ужасно разболелась поясница от долгого сидения в кресле в напряженной позе. Но если бы он позволил себе расслабиться хоть на миг, то рухнул бы ничком на пол.
— Что–нибудь ответите Фрику, сэр?
— Нет. Так или иначе, через несколько минут будет восстановлена связь. Пусть посыльный пока находится возле пункта связи у артиллеристов — вдруг случится что–то серьезное.
— Есть, сэр.
Судя по тону, Хоббс была с ним согласна.
Немного странно было сидеть с ней рядом в почти полной темноте. Рабочие места капитана и старшего помощника располагались совсем близко, но на самом деле Зай и Хоббс существовали как бы в двух разных мирах. Хоббс порой, казалось, пребывала в иной вселенной, ее словно бы и не было рядом, покуда она путешествовала по мириадам каналов инфоструктуры «Рыси». А Зай старался сосредоточиться на общей картине. Он когда–то и сам служил старшим помощником, и ему порой доводилось с трудом удерживать себя от искушения погрузиться в глубочайшие информационные источники корабля. Однако во всем, что касалось делегирования полномочий, воинский устав был непоколебим: освоение информационных недр Зай оставлял безукоризненно компетентной Хоббс.
Но сейчас, во время затемнения, между ними, окутанными тишиной и отрезанными от остальных помещений фрегата, возникла странная близость. Зай всегда считал Хоббс блестящим офицером, но теперь, когда его жизнь каждый день висела на ниточке, он стал ценить ее еще больше.
С момента покушения на его жизнь Зай осознал, как опасно полагаться на верность во флоте. На «серой» планете Вада бунты против власти случались очень редко, но здесь, на борту «Рыси», произошел мятеж. А конец мятежу положила Кэтри Хоббс, родившаяся на утопианской планете. Подсвеченные красными аварийными лампочками черты ее лица — шедевра пластической хирургии — говорили о том, что ценится превыше всего у нее на родине. И все же Хоббс была лучшим офицером и старшим помощником Зая.
Когда–нибудь из нее получится превосходный капитан.
— Сэр! — прокричал офицер, ответственный за работу системы датчиков, и Зай очнулся от раздумий.
— Докладывайте.
— Вижу отражения от огня риксов!
— Хотите сказать, что они во что–то попали? — уточнила Хоббс.
Зай прищурился. Поисковая «сеть» риксов несколько минут назад миновала «Рысь». Полет по спирали увел крейсер на несколько тысяч километров в сторону.
— Да, мэм, — ответил офицер и склонился к настольному дисплею.
— В данный момент я провожу анализ, — проговорила Тайер.
— Остатки песка, может быть? — высказал предположение Зай.
— Нет, здесь песка быть не может, — ответила Тайер. Зай кивнул. Конечно, они успели уйти на громадное расстояние от места первой перестрелки с риксами. — Вероятно, они попали в какую–нибудь из станций старой орбитальной обороны Легиса.
— Тогда можно было бы считать, что нам сказочно повезло, — усмехнулся Зай.
— Если они решат, что выследили нас, то мы сможем спокойно лететь домой.
Но Хоббс покачала головой. Зай по опыту знал, что означает такое выражение лица его старшего помощника: у нее на уме почти сформировавшаяся мысль, и мысль невеселая.
— Вижу кислород, водород и немного углерода, — сообщил офицер, следивший за работой датчиков.
— Это выбросы! — воскликнула Хоббс. — Вот что они искали! Вот почему они вели такой широкомасштабный поиск. Они не нас искали. Они хотели обнаружить выбросы из наших холодных дюз.
Зай закрыл глаза. Естественно. «Рысь» двигалась вперед, разбрызгивая смесь воды с органическими отходами. Сейчас капельки этой взвеси наверняка превратились в громадное облако кристалликов льда. Эти кристаллики, вскипятив их лучом лазера, обнаружить было гораздо проще, нежели затаившийся и замолчавший корабль. В конце концов, риксы рассчитают массу выбросов и определят вектор их распределения.
А потом, путем экстраполяции, рассчитают вектор движения «Рыси».
— Похоже, мы наследили, старший помощник, — сказал Зай.
— Верно, сэр, — тихо ответила Хоббс.
— Они включили более целенаправленный луч, сэр, — сообщил офицер, следивший за показаниями датчиков. — Продолжают щупать лед. Двигают лучом по нашему следу.
— Нужно снова маневрировать, Хоббс, — сказал Зай. — И одной двадцатой g нам будет маловато.
— Я предупрежу Фрика, сэр.
Хоббс послала сигнал на пункт связи, установленный в артиллерийском отсеке. Посыльная Метасмит тронулась в путь.
Капитан вздохнул. Ему предстояло пройти по канату между двумя опасностями. Риксы вполне могли экстраполировать их местонахождение еще до того, как «Рысь» покинет зону обстрела. Если Зай и дальше будет дрейфовать, то вражеский лазер, а потом и гравитационная пушка скоро найдут фрегат. Но если он совершит маневр слишком резко, то плохо закрепленные бронированные пластины прокатятся по «Рыси», словно призрак гравитации по стеклянному кораблику.
— Какая часть в грузовом отсеке самая прочная, Хоббс?
— Передняя стенка, сэр, — ответила Хоббс без запинки. — Она изготовлена из сверхпрочного сплава. Со стороны носа там вакуум.
— Следовательно, повреждения будут наименьшими, если мы дадим задний ход.
— Да, сэр. Но это всего лишь изменит наше положение на оси Z. Мы окажемся нос к носу с риксами.
— Значит, нам нужно свернуть в сторону. Отклонить от курса с ускорением в одну двадцатую g.
— Любое уклонение от курса — и мы становимся более уязвимыми для риксов, сэр. Открываем для обстрела большую площадь поверхности.
— Верно, Хоббс. Как только это будет возможно, мы сразу же снова ляжем на прежний курс.
— К тому же я не очень уверена в том, на какое ускорение мы можем рассчитывать, сэр. У нас осталось совсем мало отработанной воды.
Зай стал быстро соображать. Нужно было произвести наибольший возможный рывок, использовав минимум рабочего вещества. Следовательно, необходимо идти на максимальной скорости.
— Мы воспользуемся системой запуска дронов. Но не главный магнитный рельс — тогда риксы выследят нас за секунду. Мы запустим дрон–буй. И выведем его на максимально возможную скорость.
Хоббс присвистнула.
— Без искусственной гравитации для смягчения отдачи? Уж это будет всем рывкам рывок, сэр.
— Нам и нужен рывок, Хоббс. А механическое явление риксские датчики не засекут.
Хоббс понимающе кивнула. Устройство для запуска буя использовалось в том случае, если корабль лишился запасов энергии, если у него отказали все бортовые системы. Пусковой рельс накапливал энергию механически и в этом смысле напоминал гигантский арбалет, изготовленный из витого гиперуглерода.
— Я отправлю еще одного посыльного к главному бортинженеру, капитан. У них возникнет декомпрессия.
Зай кивнул, нервно сжимая и разжимая пальцы. На то, чтобы осуществить задуманный маневр, у них были считанные минуты, и вот теперь предстояло потратить минимум полминуты на доставку сообщения. Любые изменения в плане могут застигнуть бортинженера врасплох.
Из офицеров, служивших на борту «Рыси», инженер Фрик реже всех работал в командном отсеке. Капитан фрегата и бортинженер были мало знакомы с образом мыслей друг друга.
Заю невольно припомнились слова из военной саги: «Хороший подчиненный — это продолжение тебя».
Он принял решение.
— Хоббс, скажите Фрику, что вы направлены к нему.
— Сэр?
— Мы понятия не имеем о том, как это все пройдет. Может быть, придется еще маневрировать. Мне нужно, чтобы вы были там.
— И чем я должна там заниматься?
— Читать мои мысли.
БОЕВИК
Ощущение свободного падения, как ни странно, успокаивало.
Дома, на орбитальных станциях, риксы обычно спали в невесомости. И сейчас, если бы не противный резкий ветер, х_рд могла бы представить, что пыталась очнуться от какого–то страшного сна. Но все происходило на самом деле: она падала, летела навстречу собственной гибели.
Вдалеке она видела центр связи — концентрические круги огней на тусклом фоне озаренного звездами снега. Где–то внутри этого рисунка, километрах в ста отсюда, находилось место для посадки, приготовленное для нее Александром, но это так далеко. Мир внизу был ужасающе мрачен. Х_рд чувствовала себя совершенно одинокой и думала о Ране, которая, наверное, все еще спала в пещере. Кто теперь принесет ей еды? Кто оплачет ее смерть?
Раздумья прервал свист крыльев флаера. Его бортовые огни слились в красное пятно. С выключенными двигателями он падал быстрее рикса. Но флаер находился в двадцати метрах. Эта машина была не слишком «умной», на ней не имелось оборудования, которое могло бы заметить х_рд даже при том, что флаером управлял Александр. Но х_рд помнила о том, что имперские ищейки выслеживали ее и Рану с помощью приборов теплового видения. Она закрыла глаза и велела температуре своего тела повыситься. Почти сразу же она ощутила кислоту в желудке и сухость во рту. Турбинка в груди зажужжала громче. Все это были ощущения, связанные с ускорением обмена веществ.
Х_рд осмелилась бросить взгляд на летящую ей навстречу землю. Осталось ли у нее время?
Она сложила пальцы «ковшиками», расставила руки в стороны, чтобы замедлить падение, и стала работать мышцами, чтобы ускорить процесс согревания. Она падала, размахивая руками. И вдруг флаер–разведчик метнулся к ней. Повинуясь показаниям прибора, он осторожно двигался в промежутках между то и дело налетавшими порывами ветра. Видимо, Александр все–таки сумел разглядеть х_рд на холодном фоне звездного неба.
Флаер поравнялся с риксом. Х_рд перестала размахивать руками, изогнула их и, подлетев к флаеру поближе, ухватилась за болтающиеся на ветру ремни кресла пилота. Падение флаера приостановилось, его винты снова взвыли.
Машина пошла вверх с опасным креном, поскольку с одной стороны кабины висела, ухватившись за ремни, х_рд. Флаер сбавлял скорость, и рикс снова посмотрела вниз. Навстречу ей неслась смерзшаяся земля.
Но ей удалось пролететь еще несколько сотен метров и спрыгнуть на снег.
— Ну что ж, — произнесла х_рд. Она переняла у Раны странную привычку разговаривать с собой. — Я хотя бы поупражнялась.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Старший помощник Кэтри Хоббс, хватаясь за скобы, передвигалась по темным переходным шахтам «Рыси». Как она жалела о том, что мало практиковалась в условиях невесомости.
Как правило, в преддверии сражения экипаж проводил несколько дней, отрабатывая действия в условиях разных показателей гравитации и в невесомости, готовясь к обманным маневрам и отказам генератора гравитации. Но «Рысь» уже почти десять дней летела с высоким ускорением. Не было и речи о возможности проведения каких бы то ни было учений.
Хорошо хоть капитан дал Хоббс время облачиться в прочный тяжелый скафандр…
Хоббс посмотрела на старинные наручные часы. Капитан назначил первый маневр уклонения от курса через тридцать секунд. Он одолжил Хоббс часы своего деда. Боже, какие же они были древние! Табло у них было круглым. Пока она облачалась в скафандр, Зай объяснял, как считывать показания с этого, как он его назвал, «циферблата». Часы, по словам капитана, были «аналоговым» устройством. Термин «аналоговый» в данном случае он употребил в почти забытом значении этого слова. Передвигаясь по холодным и безмолвным шахтам и коридорам корабля, Хоббс улавливала еле различимое тиканье часов.
Тридцать секунд. Она должна успеть до первого маневра, предназначенного для того, чтобы сориентировать «Рысь» в сторону от риксского крейсера. Однако этот поворот ничем страшным не грозил. Но через двадцать секунд после этого должен был произойти запуск дрона–буя. Высвобождение потенциальной энергии, запасенной в устройстве запуска дрона, должно было оттолкнуть «Рысь» от нынешней траектории, и корабль при этом ожидала встряска, как при столкновении с метеоритом. В отличие от полета с ускорением на холодных дюзах, когда разгон был постепенным, при запуске дрона–буя все должно было случиться сразу и резко. Главного бортинженера, скорее всего, уже успел предупредить посыльный, но если Хоббс хотела помочь Фрику, ей следовало оказаться в носовом грузовом отсеке до того, как там начнется настоящий хаос.
В тот самый момент, когда Хоббс уходила из командного отсека, офицер, следивший за показаниями датчиков, сообщил о том, что лучи риксских лазеров перестали ощупывать оставленный фрегатом ледяной след и приближаются к «Рыси». В любое мгновение по имперскому звездолету могли открыть огонь.
Хоббс отчаянно торопилась. Она мчалась вперед, отталкиваясь от переборок и держа над головой гермошлем. Теперь, если бы она ударилась головой, шлем защитил бы ее хотя бы отчасти.
Вдруг она зацепилась за что–то лодыжкой и завязла на месте, проклиная на чем свет стоит того, кто бросил незакрепленный кабель между боевыми постами.
Но тут Хоббс резко рванули назад, и она поняла, что кто–то крепко держит ее за ногу.
— Какого черта? — закричала она.
Кому могло взбрести в голову откалывать подобные шуточки во время боя? Хоббс согнула колени, развернулась и оказалась лицом к лицу с шутником. С губ ее уже готовы были сорваться суровые обвинения.
И тут она узнала эту женщину. Верити Энст, сержант–артиллерист четвертого ранга, старая под–рута стрелка Томпсона. Энст была одной из тех, кого Хоббс и Зай подозревали в сочувствии к участникам мятежа. Они поймали и арестовали всех бунтовщиков, кроме двух. Однако на «Рыси» стрелки были наперечет, а никаких доказательств вины Энст не нашли. Правда, за ней было установлено пристальное наблюдение — в надежде на то, что телекамеры что–нибудь все–таки выследят.
Но в режиме затемнения «Рысь» была не только молчалива, но и слепа.
Хоббс развернулась и попыталась вырваться, но стрелок Энст держала ее крепко. Кэтри вспомнила данные из досье этой женщины: рост — два метра, вес — девяносто килограммов. Держа Хоббс за ногу, Энст рванула ее в сторону и с размаху ударила о стенку коридора. Удар был так силен, что из Хоббс буквально дух вышибло.
А потом Энст подтащила старшего помощника к себе и приставила нож к ее горлу. Это был ритуальный нож, но в свете красных аварийных огней он выглядел смертельно опасным.
— Наша маленькая изменница, — прошипела Энст. От ее лица до лица Хоббс было всего несколько сантиметров.
Даже через прочный пластик скафандра Хоббс ощущала холод стали. Она пыталась справиться со страхом.
— Я никого не предавала, Энст.
— Томпсон был влюблен в тебя, Хоббс. Он тебя хотел. Бедолага, он не знал, что ты — капитанская шлюха.
Старший помощник часто заморгала, пытаясь справиться с забушевавшими в душе эмоциями. И справилась.
— Значит, ты была одной из них, Энст. Я так и думала.
— Знаю, Кэтри, — процедила сквозь зубы женщина. — Я чувствовала, что ты шпионишь за мной, только и ждешь, что я себя выдам. Но и я за тобой приглядывала.
Слушая Энст, Хоббс ощутила знакомые вестибулярные изменения. Фрегат разворачивался, медленно перемещался относительно оси Y. Здесь, в центре корабля маневрирование ощущалось настолько слабо, что ухмыляющаяся женщина, захватившая Хоббс в плен, по всей видимости, этого не почувствовала.
— Ты здорово все придумала, Верити. Но теперь тебе конец, — сказала Хоббс. Она скосила глаза и, тайком взглянув на наручные часы, начала считать от двадцати назад. — Не вечно мы будем в режиме затемнения.
— Это мы посмотрим.
Свободной рукой Энст рывком открыла люк в наружной переборке. Там находилась шлюзовая камера спасательного катера. Старший помощник Хоббс нервно сглотнула подступивший к горлу ком.
— Я могу посвятить тебе несколько минут, — прошептала Энст. — Мы тут втроем: ты, я и этот ножичек. А потом я пристегну твой труп к взрывпакету, и ты отправишься в свободный полет и пусть Зай тебя ищет. От тебя останется столько, что даже для генотипирования не хватит. Я все отлично продумала.
«Прекрасно, — решила Кэтри. — Энст охота похвастаться. Пусть хвастается, сколько ее душеньке угодно».
Кэтри Хоббс дала себе мысленный приказ расслабиться и стала отсчитывать последние секунды перед предстоящим толчком.
ГЛАВНЫЙ БОРТИНЖЕНЕР
Повсюду вокруг главного бортинженера завывал металл.
— Все к дальней стенке! — приказал он бригаде.
«Будь он проклят, Зай, этот идиот! Он слишком быстро разворачивает «Рысь“!» — метались мысли в голове у Фрика. Но тут инженер понял, какую сам совершил ошибку. Осознание пришло в то самое мгновение, когда он отскочил, в сторону от надвигавшейся на него массы бронированных плит. Он назвал Заю абсолютный предел ускорения — одну двадцатую g, то есть — полметра в секунду в квадрате. Однако при этом Фрик думал о движении вперед или назад — ведь тогда ускорение одинаково отразилось бы на всем корпусе фрегата. Но при развороте получился эффект наподобие центрифуги: на нос и корму действовала большая сила, нежели на середину корабля.
Фрик оказался в роли человека, которого привязали к концу кнута, а Зай этим кнутом небрежно хлестнул.
Сержант Метасмит вернулась с пункта связи с предупреждением о маневре, но почему капитан решил развернуть корабль, ей не сказали. Это выглядело бессмысленно. Согласно плану, следовало сохранять положение, при котором «Рысь» была повернута носом к риксам. Но как водится, кто–то решил поимпровизировать. Фрик проклинал себя на чем свет стоит за то, что не предупредил капитана об опасности именно такого маневрирования.
Тяжеленные плиты с треском порвали привязанные к ним тросы и продолжили движение к правой переборке грузового отсека. Они перемещались не слишком быстро и вряд ли могли пробить наружную обшивку, но зато их массы вполне могло хватить для того, чтобы расплющить в лепешку члена инженерной бригады.
Все как один подчиненные Фрика отключили магниты и отлетели к дальней переборке. Плывущие к правому борту плиты терлись друг о дружку и скрежетали, словно тяжеленный сверхскоростной состав, замедляющий ход с помощью фрикционных тормозов.
Все подчиненные бортинженера успели спастись.
— Что ж, пока капитану нас прикончить не удалось! — заметил Фрик, как только его люди сгрудились возле него.
Некоторые рассмеялись, а сержант Метасмит подняла вверх руку и сжала пальцы в кулак.
— Мне сказали, что на первом маневре ускорение будет равняться одной двадцатой g, но потом будет гораздо выше. То есть оно будет таким высоким, какое только там у них получится, — Просто блеск, — пробормотал Фрик и прокричал: — Надевайте гермошлемы и привязывайтесь тросами. Отправляемся в вакуум!
Через десять секунд произошел обещанный толчок.
Он оказался намного сильнее, чем ожидал Фрик.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Досчитав до двадцати, Хоббс резко согнула ноги в коленях и ударила Энст в грудь. Она отлично рассчитала время удара. Корабль тряхнуло так сильно, словно он налетел на метеорит, и бунтовщица в страхе вскрикнула. Мощность удара Хоббс была усилена за счет резкого ускорения. Старшего помощника отбросило к носу, и она, свернувшись в клубок, полетела по коридору камешком, брошенным в колодец.
Все бы ничего, но шея болела. Энст все–таки сумела ее поранить в то мгновение, когда она вырвалась на волю. Продолжая лететь в невесомости, Хоббс потрогала шею. Пальцы оказались липкими, но кровь текла не очень сильно.
Кэтри, ударившись о стенку плечом, резко остановилась возле запертого люка, не убирая руки от горла. Скафандр был надрезан, но от смерти ее спасло плотное кольцо, обхватывавшее шею и предназначенное для крепления гермошлема.
Хоббс оглянулась назад. Энст отстала от нее метров на двадцать, но упрямо догоняла, держа наготове нож.
И тут за спиной у старшего помощника послышался оглушительный шум. Со стороны носа донеслись жуткий скрежет металла и завывание ветра.
«Проклятье!» — подумала Хоббс в отчаянии.
Волна ускорения направилась в сторону кормы, и бронированные плиты, судя по всему, пробили обшивку на носу фрегата. «Рысь» теряла атмосферное давление.
Хоббс находилась не так далеко от носового грузового отсека. Она посмотрела на барометр на крышке люка. Стрелка сползла к красной отметке.
Хоббс попыталась открыть люк вручную, но тут же взвыла аварийная сирена. Тогда старший помощник прижала ладонь к идентификационной пластине, и механизм крышки люка, распознав ее должность, сдался.
Стрелок Энст летела к Хоббс, выставив перед собой нож. Их отделяло всего несколько метров. Хоббс еле успела пристегнуться ремнем к скобе на переборке в то самое мгновение, когда открылась крышка люка.
Жуткий порыв ветра прижал ее к скобе, и та врезалась ей в живот, будто нож. Верити Энст беспомощно проплыла мимо, отчаянно изрыгая проклятия. Ее втянуло в люк, будто куклу в воронку смерча.
У Хоббс защипало правое предплечье. Энст снова ухитрилась ее поранить.
— Черт бы тебя побрал! — крикнула старший помощник.
Через несколько секунд ураган начал затихать. Где–то впереди, на носу фрегата пробоины автоматически запечатывались пенным герметиком. Хоббс опустила лицевую пластину гермошлема. Нажав на кнопку на ремне, она извлекла из специального кармана моток крепкого каната и подлетела к отверстию люка. Ветер все еще дул и толкал вперед. Хоббс направилась следом за Энст, навстречу Фрику и его подчиненным.
Еще через мгновение Хоббс обнаружила бунтовщицу. Та лежала без чувств посреди уродливой кучи контейнеров с отходами. Давление продолжало падать, и тоненький легкий скафандр Энст не мог ее спасти. Глазные яблоки у нее начали выпучиваться, и из–за этого сомкнутые веки разжались. Без помощи Энст могла протянуть совсем недолго, но у Хоббс не было времени чем–то помочь ей.
Кровь из раненой руки Хоббс сочилась в ритм с биением сердца. Кровь собиралась в шарики, шарики скатывались на неподвижное тело стрелка Энст, засыпали ее легкий защитный костюм.
— Ты получила мою кровь. Ну, теперь ты довольна? — спросила Хоббс, заматывая свои раны изолентой.
Корабль снова тряхнуло. Но дело на этот раз было не в ускорении. Послышался треск. Что–то сломалось внутри корабля. Энст задышала часто и хрипло. Она умирала.
— Да спасет тебя Император от смерти, — напутствовала Хоббс мятежницу холодной ритуальной фразой. Больше она ничего не могла сделать для этой женщины.
Она еще немного помедлила, чтобы проверить, хорошо ли заклеила прореху на шее, после чего, двинулась вперед, гадая, живы ли еще Фрик и члены его бригады.
ГЛАВНЫЙ БОРТИНЖЕНЕР
Декомпрессия — это было не то слово.
Как только корабль «дал задний ход», пластины понесло к носу — тридцать тонн броневой стали со скоростью не меньше двадцати метров в секунду. От ударной волны, возникшей от столкновения металлических плит с обшивкой, у Фрика заложило уши, несмотря на то, что он был в гермошлеме. Его швырнуло вперед. Трехметровый трос выдержал и резко натянулся, издав омерзительный щелчок, от которого буквально скрутило кишки. Сломанные ребра возмущенно напомнили о себе резкой болью.
А потом надрывно завыла сирена, возвещавшая о декомпрессии — внезапной и полной.
Снесло всю обшивку спереди на носу. За пару секунд до того, как опустилась лицевая пластина гермошлема, Фрик незащищенными глазами успел увидеть прямо перед собой открытый космос. Уши и глазные яблоки словно бы обожгло, зрение и слух мгновенно ухудшились, но тут «умный» пластик лицевой пластины встал на место, и на смену гулу в ушах пришел синтетический запах перерабатываемого воздуха.
Фрик проморгался и разглядел чудовищных размеров дыру, пробитую броневыми плитами. Если бы «Рысь» двинулась вперед, а не назад, всех членов его бригады размозжило бы всмятку. И не только их — хотя их–то уж точно бы сплющило как блины. Нет, сорвавшиеся с привязи плиты наделали бы бед по всему фрегату.
На фоне безжалостного света звезд Уотсон Фрик увидел поблескивание обшивки дрона, уплывавшего в сторону от корабля.
«Господи всемилостивый! Они, похоже, запустили дрона–буя, чтобы «Рысь“ оттолкнуло назад!»
И о чем только капитан думал?! Даже при наличии легкой гравитации, которая могла бы компенсировать толчок, фрегат был предназначен для равномерного разгона, а не для таких бешеных рывков.
Фрик обвел взглядом бригаду. Вроде бы никто не потерял сознания. Правда, Метасмит помогала лейтенанту Бэкстону закрепить лицевую пластину гермошлема. И все же что–то с бригадой было не так. И не в том дело, что в отсеке стало темно и на палубу легли резкие тени, отбрасываемые оранжевыми газовыми гигантами и далеким солнцем Легиса, а в том, что бригада словно бы…
Фрик быстро пересчитал подчиненных.
Четырнадцать фигур в тяжелых скафандрах. Четырнадцать.
Кто–то исчез.
Невероятно. Все до одного пристегнулись фалами из гиперуглеродного волокна к прочным кольцам в переборке. Универсальный ремень тяжелого скафандра для члена монтажной бригады был изготовлен из моноволокна, прочностью не уступавшего алмазу. На таком ремне можно было подвесить парочку взбесившихся африканских ело-' нов, а гарантия целости и сохранности составляла десять тысяч лет.
Сержант Индерс ожесточенно размахивала руками, стараясь привлечь внимание Фрика. Он посмотрел, не желая верить в случившееся, а она указала на короткую трещину в переборке. Трещина пролегла прямо через ряд скоб на стенке.
И тут он увидел: одну из скоб вырвало «с мясом».
Фалы и ремни не подвели, зато треснула переборка.
Фрик взлетел повыше и прикоснулся антенной гермошлема к потолку. Он услышал знакомое жужжание наноустройств, очищающих воздух на борту «Рыси», расслышал декомпрессионный стон — видимо, и с другой стороны корабль тоже получил пробоину. И еще что–то… Писклявое металлическое тремоло. В обшивке образовывались мелкие дырочки. Переборка — последний бронированный барьер на пути шествия массированной декомпрессии по корпусу «Рыси» — подверглась кавитации. Расслышав этот зловещий звук, Фрик сглотнул подступивший к горлу ком. Один из «стайников», по всей вероятности, заразил переборку поедающим металл вирусом. Больше нечему было стать причиной подобного распада прочнейшего материала, из которого была изготовлена переборка.
Через несколько минут, если не секунд, всю инженерную бригаду могло вынести в открытый космос.
Фрик поднял сжатую в кулак руку, выставил большой палец и мизинец. Это был условный знак вакуума смертельной степени опасности. Как только он убедился в том, что все смотрят на него, главный бортинженер опустил руку и указал, на крышку люка. Они должны были открыть ее.
Даже в темноте Фрик заметил, что на лицах некоторых его подчиненных отразилось недоумение. По другую сторону люка пока держалось давление воздуха. Открытие люка было чревато утечкой еще какой–то части сохранившегося в корпусе «Рыси» кислорода и проверкой на прочность переборок между этой и следующей бронированной стенкой, за которой располагался передовой артиллерийский боевой пост.
Но при том, что переборка трескалась, утечка кислорода была так или иначе неизбежна. И при открытии люка оказалась бы более плавной, нежели в том случае, если бы переборка взорвалась. В данный момент по одну сторону переборки находился глубокий вакуум, а по другую — почти нормальная атмосфера. Следовало уравнять давление. Наверняка конструкторы, создававшие «Рысь», рассчитывали на то, что грузовой отсек будет терять давление постепенно. Для того чтобы это просторное помещение потеряло весь запас воздуха, потребовалось бы не менее двадцати секунд. Никто не рассчитывал на то, что нос корабля мгновенно срежет будто ножом. Ну и кроме того, ко всем нагрузкам, которые пришлось пережить металлическим конструкциям, добавился еще и зловредный вирус.
Первой начала действовать Метасмит. Она оторвалась от переборки, будто акробатка пролетела по воздуху на своем страховочном фале, примагнитилась к переборке рядом с люком и уперлась в стенку ботинками по обе стороны от крышки. Затем она попробовала повернуть колесо, с помощью которого люк открывался вручную. В первое мгновение колесо поворачиваться отказалось, но потом послушалось. А вскоре рядом с Метасмит оказались другие монтажники и помогли ей поворачивать колесо.
Как только крышка открылась, Метасмит отбросило назад с опасной скоростью. Однако тренированная спортсменка описала в воздухе плавную дугу и позволила страховочному фалу растянуться на всю его длину. В итоге она совершила четкое приземление по другую сторону переборки грузового отсека. Это выглядело настолько же изящно, как плавание в невесомости.
Фрик снова прижался антенной к переборке и различил знакомый вой воздуха, вызванный декомпрессией. Кроме того, острый слух бортинженера различил и писклявый звон, означавший, что трещины продолжают распространяться по обшивке.
«Рысь» продолжала трескаться.
Фрик зажмурился и прислушался еще более старательно. Он слушал и мысленно произносил молитвы. И услышал — звук изменился. Вроде бы звон медленно, постепенно пошел на убыль. Напряжение, связанное с разницей в показателях давления по обе стороны переборки, уменьшилось за счет того, что открыли люк.
Фрик открыл глаза и облегченно вздохнул.
Теперь он мог более или менее спокойно рассмотреть картину повреждений. Трещина миновала ту скобу, к которой был пристегнут его собственный страховочный фал, и прошла всего в несколько сантиметрах от нее. Фрик сунул в трещину палец — теперь у него на руках были металлизированные перчатки. Трещина оказалась меньше четырех сантиметров глубиной. Внутри переборки Фрик не почувствовал ощутимой вибрации.
Обшивка корабля и его переборки обладали иммунной системой. Внутри них работали наноустройства, которые обязательно должны были победить риксский вирус. Но на то, чтобы инфекция была ликвидирована окончательно, должно было потребоваться время. Кораблю просто–напросто требовалось отдохнуть от стрессов, связанных с высоким ускорением и резкими толчками, но на данный момент состояние «Рыси» стабилизировалось.
По крайней мере до тех пор, пока капитан не решит снова испытать фрегат на прочность.
ИНЖЕНЕР–СЕРЖАНТ
Инженер–сержант Телмор Бигз еще раз моргнул — в надежде, что к нему вернется зрение.
Бигз понимал, как сказочно ему повезло в том смысле, что он вообще остался жив. По идее, его мозги, разлетевшиеся на мелкие кусочки, уже должно было бы разнести по всей звездной системе Легиса. Бигза спасла чистая случайность. Когда его оторвало от переборки, лицевую пластину гермошлема, по всей вероятности, тряхнуло, и она опустилась и герметично закрепилась. То ли произошло именно это, то ли он сам бессознательно опустил и закрепил пластину, но не запомнил этого.
Но за те несколько секунд, которые Бигзу пришлось пробыть в открытом космосе, его глазные яблоки, видимо, успело сильно обжечь. Он различал только туманные полосы — и больше ничего.
В ушах у Бигза гудело, и он понял, что барабанным перепонкам тоже досталось. Но это его не так уж сильно тревожило. Здесь, в безвоздушном открытом космическом пространстве, звуки не распространялись. К тому же он все равно ни с кем не смог бы пообщаться с помощью переговорного устройства, которым был снабжен его скафандр, так как любые радиопереговоры сейчас запрещены.
Но Бигзу очень хотелось, чтобы к нему вернулось зрение.
Если бы это произошло, он хотя бы сумел понять, почему его оторвало от переборки. Бигз был уверен, что закрепился как положено. Если порвался страховочный фал из моноволокна, то тогда и сам Бигз должен был сломаться пополам, как сухарик.
Он пристально уставился на размытую светлую полоску. Каждые несколько секунд она пульсировала — так видится через залитое дождем окно «мигалка» на крыше высотного здания.
Бигз посчитал и установил, что свет мигает примерно каждые четыре секунды. Аварийный фонарь на гермошлеме скафандра мигал раз в секунду — значит, это был не кто–то из его товарищей по бригаде.
Он подождал еще немного и обнаружил, что зрение мало–помалу возвращается. Он заметил еще несколько пульсирующих источников света, и все они мигали с той же периодичностью — раз в четыре секунды. Постепенно все они превратились в светящиеся полоски.
Звезды. Бигз был почти уверен в том, что видит солнце — далекий, но резко очерченный диск на черном фоне.
Бигза охватила странная эйфория. У него, по идее, должна была нестерпимо болеть голова — но никакой боли не ощущалось, не чувствовал он и панического страха. Бигз осторожно проверил, в порядке ли аптечка на универсальном ремне.
Нащупав пустой противошоковый контейнер, Бигз понимающе хмыкнул. Похоже, он умудрился не только закрыть лицевую пластину, но и ввел себе обезболивающее лекарство и стимулирующее средство. Он находился один в космическом вакууме, он неуправляемо болтался в пространстве, полуслепой и абсолютно оглохший, но при этом чувствовал себя бодро и свежо, как после первой утренней чашки кофе.
Инженер–сержант радостно улыбнулся. Его зрение прояснялось.
Теперь он уже не сомневался в том, что видит солнце — оно светило намного ярче звезд. И еще Бигз видел два оранжевых газовых гиганта, входивших в систему Легиса.
Но он не видел «Рысь». Потушивший все огни фрегат, наверное, находился очень далеко, а его, Бигза, по инерции уносило все дальше и дальше. К счастью, через несколько минут — как только корабль уйдет из зоны вражеского огня — Бигз мог включить аварийный маяк.
Тогда его спасут. Никаких проблем.
Бигз решил, что хватит ему уже вертеться. Он рассчитал нужный угол, снял с ремня портативный реактивный двигатель и на несколько секунд включил его. Вращение замедлилось, звезды стали кружиться размеренно — будто конькобежцы на переполненном катке. Это можно было пережить.
Тут инженер–сержант Бигз увидел обмотавшийся вокруг него страховочный фал. Видимо, фал вертелся вместе с ним, но теперь, когда вращение прекратилось, обернулся вокруг Бигза. Бигз немного подождал и схватил конец фала.
Карабин был накрепко пристегнут к кольцу скобы. Видимо, кольцо выдернуло из переборки. Плохо. Это означало, что «Рысь» пережила сильнейшие повреждения: по переборке прошла трещина, а ведь эта переборка в данный момент являлась носовой обшивкой.
«Ну да ладно, — радостно подумал Бигз, — закрепился–то я правильно. Так что в том, что я в открытый космос угодил, — не моя вина».
А потом он увидел кое–что еще. Что–то летало в космосе.
Очень далеко, на самом краю затуманенного поля зрения Бигза. Темный силуэт с мерцающими очертаниями. Вроде бы круглый, а не удлиненный, как «Рысь». Но может быть, он видел корабль спереди? Тогда все сходилось. Ведь его же с носа в космос выбросило.
«Неплохо было бы подобраться поближе к дому», — подумал Бигз. Если корабль получил серьезные повреждения (а оно наверняка так и было), то оказавшегося за бортом члена экипажа намного легче спасти, если он очутится поближе к фрегату.
Бигз снова воспользовался портативным реактивным двигателем, запустил его, выставив под нужным углом, и сосчитал до двадцати. Да, он явно приближался к объекту. Стали видны гладкие металлические контуры. Он не обманулся и не принял за корабль громадный далекий планетоид. Объект имел искусственное происхождение.
Это наверняка была «Рысь».
Сержант Телмор Бигз снова запустил двигатель и улыбнулся.
Он летел домой.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Старший помощник Хоббс стремительно промчалась по последнему коридору, ведущему к переборке, за которой начинался грузовой отсек. Поток утекающего воздуха тянул ее за собой. Хоббс пристегнулась ремнем к ближайшей скобе и только потом отсоединила с помощью дистанционного пульта свой страховочный фал от предыдущей скобы.
Шум урагана затихал, но Хоббс решила не уповать на лучшее. Так уже было, а потом ветер снова резко усилился, словно открылась новая пробоина. Последнюю по–настоящему целую переборку Хоббс видела в артиллерийском отсеке.
Она посмотрела на манометр. Индикатор показывал почти абсолютный вакуум. Плохой знак, но поскольку в этой части «Рыси» вряд ли оставался воздух, новая декомпрессия фрегату пока не грозила.
Хоббс развернулась и увидела перед собой люк, ведущий на грузовую палубу. Еще один прыжок — и она окажется рядом с люком. Люк был открыт.
Она приготовилась к худшему — к зрелищу изуродованных тел посреди обломков броневой стали, но когда добралась до люка и заглянула в него, то не смогла поверить собственным глазам.
Она увидела тьму… и звезды.
Грузового отсека не было.
Кэтри подтянулась и оказалась по другую сторону переборки. В ужасе она обвела глазами огромный круг растрескавшейся переборки, белевший под звездным небом.
На ее плечо легла рука.
— Старший помощник? — послышался внутри гермошлема Хоббс удивленный голос.
Хоббс обернулась и увидела инженера–сержанта. Женщина была жива, здорова и не испугана. Даже в тяжелом скафандре было заметно, как атлетически она сложена.
Сержант сделала знак, и Хоббс посмотрела в ту сторону, куда та указывала.
Судя по всему, здесь находилась вся инженерная бригада. Люди сгрудились возле переборки. Хоббс облегченно вздохнула.
К ней приблизилась фигура в скафандре. Уотсон Фрик. Главный бортинженер.
Они прижались друг к другу антеннами гермошлемов.
— Что творит Зай, черт бы его побрал? — гневно вопросил инженер.
— Нам нужно было срочно развернуться и уйти, Фрик, — объяснила Хоббс. — Риксы обнаружили наш след — замерзшую воду. Они могли того и гляди найти нас по этому следу.
— Но почему обязательно надо было устраивать такой рывок! У меня человек за борт улетел!
Главный инженер кричал, а на глазах у него стояли слезы. Он схватил Хоббс за плечи. Кэтри уже была готова начать отбиваться, но Фрик взял себя в руки.
— Вы запустили дрона–буя, да? — спросил он. Хоббс кивнула.
— Нам потребовалось механическое ускорение, настолько сильное, насколько возможно. В качестве реактивной массы мы должны были использовать твердый объект. Если бы мы снова распылили воду, риксы бы опять нас засекли. Они искали лучами лазеров кристаллики льда и шли по следу за «Рысью».
Фрик на миг задумался, потом выругался и коротко понимающе кивнул.
— Но мы никак не ожидали, что в грузовом отсеке треснет обшивка, — сказала Хоббс.
Фрик покачал головой.
— Это не должно было случиться. Но тут оказались тонюсенькие трещинки, не толще волоска — их проделали вирусы. Видимо, они угодили в обшивку во время атаки «стайников». Этот участок обшивки, — добавил он, указав на то, что еще совсем недавно было полом грузового отсека, — продолжает грызть кавитация.
Хоббс кивнула. На то, чтобы зарегистрировать все повреждения, нанесенные «стайниками», у них было меньше двадцати минут. Видимо, один из снарядов оставил в обшивке поедающие металл наноустройства.
— Вот почему вы открыли этот люк, — проговорила она.
Фрик опустил голову.
— Одно из двух: либо медленная утечка, либо еще один взрыв. Если бы мы столкнулись с неуправляемой декомпрессией, мы бы потеряли и переборку в артиллерийском отсеке, и так далее — по всему кораблю.
Кэтри Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком, представив себе, как трескается одна переборка за другой — так вода ломала переборки легендарного «Титаника».
Она обшарила взглядом переборку и увидела трещины, избороздившие ее поверхность. Трещины расползались клином — так выглядит с большой высоты дельта реки.
— Фрик, она выдержит еще один поворот?
— Еще один что?!
— Капитану нужно еще раз развернуть фрегат, чтобы мы опять оказались нос к носу с риксским крейсером.
— Господи, помилуй, — прошептал Фрик.
Хоббс взглянула на механические часы на запястье. Часы продолжали идти даже в открытом космосе.
— Пилоты начнут разворот через сорок три секунды, — сказала она. — Но с ускорением всего в одну двадцатую g, как вы просили.
— Нет! Слишком много! — воскликнул Фрик. — Для центра корабля это ерунда, а здесь ощущается намного сильнее.
Хоббс растерянно покачала головой. Она не понимала, о чем говорит бортинженер.
— Вы когда–нибудь кнутом махали? — спросил Фрик.
Хоббс нахмурилась. Она припомнила игру — рискованный маневр при нулевой силе тяжести, который заново изобретал каждый успешный класс в академии. Длинная цепочка курсантов бралась за руки в большом спортивном зале на учебной орбитальной станции и начинала раскручиваться. Если ты оказывался посередине, то двигался едва–едва, но при этом ощущал, с какой силой тебя тянет в обе стороны. Те курсанты, которым довелось оказаться на краях цепочки, летали с невероятной скоростью. А когда цепочка распадалась, они ударялись о стенки — будто вылетали из пушки. Игра обычно заканчивалась парой–тройкой переломанных ключиц, а то и трещиной в черепе, и ее строго–настрого запрещали — до тех пор, пока в будущем году новички не открывали для себя это ни с чем не сравнимое удовольствие.
Старший помощник, широко раскрыв глаза, смотрела на растрескавшуюся переборку.
— Что произойдет, Фрик?
Главный бортинженер взглянул на трещины и зажмурился. Его губы шевелились. Похоже, он проговаривал вслух какое–то сложное уравнение. Потом он оттолкнулся от переборки, чтобы осмотреть ее целиком.
Хоббс посмотрела на часы капитана Зая. Оставалось двадцать восемь секунд до начала третьего маневра. Зай наверняка знал, что грузовой отсек получил повреждения. Даже пассивно работающие датчики должны были зарегистрировать отрыв значительной массы металла и потерю большого объема кислорода.
Но капитан не догадывался о том, что структурные изменения коснулись следующей переборки. Сейчас, в режиме затемнения, не работали внутренние датчики. В командном отсеке понятия не имели о вирусной кавитации. А кто знал, как далеко зашло заражение металла? Вполне могло быть и так, что инфекция поразила все переборки.
Не откажется ли Зай от задуманного и согласованного с Хоббс плана?
Двадцать секунд.
Старший помощник подлетела к Фрику и коснулась своей антенной антенны на его гермошлеме.
— Главный инженер, докладывайте! Фрик открыл глаза.
— При таком маневре у «Рыси» окончательно оторвется нос, — сказал он. — Мы потеряем по меньшей мере носовой артиллерийский отсек. А может, и того больше.
— Может быть, и весь корабль, вы хотите сказать?
Фрик кивнул.
Хоббс не стала медлить. Времени на размышления нет. Ей следовало нарушить главное правило, которое сейчас действовало на корабле. Но за этим–то Зай и послал сюда ее: единственного офицера на борту «Рыси», кто мог нарушить, в случае необходимости, приказ капитана.
А это было абсолютно необходимо.
Старший помощник Хоббс сняла с ремня портативную рацию и включила ее. Заметят риксы слабенький радиосигнал — что ж, будь что будет.
К чертям риксов. «Рысь» находилась в нескольких секундах от гибели.
— Срочное сообщение. Срочное сообщение, — произнесла Хоббс. — Не включайте холодные реактивные двигатели. Корабль не выдержит. Никакого ускорения. Докладывала Хоббс. Конец связи.
И она выключила рацию.
Главный бортинженер в страхе посмотрел на нее, но Хоббс не стала обращать внимание на его взгляд.
— Положение здесь стабильное. Уводите бригаду и займитесь ликвидацией повреждений.
В первое мгновение Фрик не пошевелился. Он все еще не мог поверить, что Хоббс нарушила приказ капитана.
— Повторяю для тугодумов, Фрик: уходите отсюда и уводите бригаду внутрь корабля. — Она дернула к себе страховочный фал и подтянула себя и Фрика к отверстию люка. — Может быть, скоро по нам откроют огонь, — добавила она.
Сомневаться почти не приходилось. Кэтри Хоббс об этом позаботилась.
ИНЖЕНЕР–СЕРЖАНТ
Чем ближе Телмор Бигз подлетал к обнаруженному им объекту, тем больше у него возникало сомнений в том, что это — «Рысь».
Зрение у него продолжало восстанавливаться. Теперь Бигз видел, что объект неоднородный, нецелостный. Гораздо больше он напоминал скопление крупных частей. Некоторые из них вращались сами по себе, вращалась и вся масса. Вряд ли это был фрегат — разве только в том случае, если ему уж очень здорово досталось.
Если Бигз вправду возвращался домой, то его дом разнесло на куски.
Он снова старательно поморгал — в надежде, что вернется ясность зрения. Потом обшарил взглядом пространство, отчаянно надеясь увидеть где–нибудь поблизости фрегат.
Ничего.
Конечно, даже если бы он заметил «Рысь», то все равно мало бы чем мог себе помочь. Бак реактивного движка опустел на две трети — оставшегося горючего не хватило бы для того, чтобы взять новый курс и долететь до цели.
Эти обломки — вот единственное, до чего мог добраться Бигз.
Подлетев поближе, Бигз лучше разглядел их.
Посередине вращался металлический диск с рваными, зазубренными краями, а вокруг него — еще несколько крупных кусков броневой стали. Все вместе было окружено едва заметной дымкой замерзшей окиси азота.
Самым крупным объектом оказался нос «Рыси» — та часть грузового отсека, которую оторвало от корабля и выбросило в космос вместе с броневыми плитами и одним инженером–сержантом.
Бигз присвистнул. Катастрофа, вследствие которой он оказался за бортом корабля, оказалась намного серьезнее, чем он подумал вначале. Бигз предполагал, что «Рысь» получила пробоину метров десять диаметром — это максимум — и что из–за этого возникла декомпрессия, вот его и вышвырнуло в космос через эту дырищу. А дело обстояло куда как хуже. Нос оторвало. Уж не летают ли где–нибудь поблизости другие здоровенные обломки «Рыси»? Если весь корабль разлетелся на куски, скорого спасения ждать не приходилось.
Бигз подлетал все ближе к обломкам и, изо всех сил напрягая слезившиеся больные глаза, все смотрел и смотрел, и искал взглядом мигающий фонарь. Может быть, еще кому–то удалось уцелеть. Пользоваться рациями, конечно, нельзя — запрещено согласно режиму затемнения, чтобы не навлечь на себя огонь риксов, но фонарь–то на гермошлеме включить можно, это же не радио. У Бигза горел фонарик на запястье. Он провел его лучом по обломкам металла. Никого и ничего. Даже при том, что по кровеносным сосудам Бигза все еще разгуливал допинг, сердце у него ушло в пятки. Он остался совсем один.
Трупов, правда, не было.
Бигз истратил немного горючего на торможение и спланировал на одну из тех самых плит, которые они с ребятами из инженерной бригады вырезали из обшивки генератора сингулярности. Магниты, вмонтированные в скафандр, сработали, и при столкновении массивная плита завертелась не слишком сильно.
Бигз уставился на обломок носовой части «Рыси», который парил всего в нескольких десятках метров от него, и попытался представить себе, как же теперь выглядит грузовой отсек. К счастью, члены инженерной бригады пристегнулись к переборке. Если бы они держались за плиты, как вначале, все бы теперь были здесь. Но вышло так, что большинство из них остались на борту. Бигзу не повезло, что его крепежное кольцо вылетело из переборки. Да, его друзья остались живы — если, конечно, переборка тоже не вылетела в космос вместе с ними.
Нет, это вряд ли. Если бы такое случилось, обломки фрегата были бы разбросаны повсюду, и вокруг Телмора Бигза сейчас бы летали груды кусков «Рыси», заледеневшей окиси азота, а также — другие члены экипажа. По всей видимости, за бортом оказался только он один.
Итак, он был один–одинешенек. Он стал повелителем этого маленького мирка.
И вдруг Бигз услышал сообщение. Голос, минуя его оглохшие уши, прозвучал в области вторичного слуха.
«Срочное сообщение!» — прозвучал ясный, чистый голос.
«Черт побери! — подумал Бигз. — Это кто же, будь он трижды проклят, воспользовался рацией? Ведь риксы мгновенно засекут источник!»
«Не включайте холодные реактивные двигатели. Корабль не выдержит. Никакого ускорения. Докладывала Хоббс. Конец связи».
Старший помощник? Неужели она не понимала, что обрекает корабль на гибель?
Бигз снял с ремня портативную рацию, с помощью которой можно было определить, откуда поступил сигнал. Прибор показал приблизительное направление, и Бигз сощурил глаза и стал вглядываться в тьму, пытаясь разглядеть «Рысь».
Но глаза все еще видели плохо. Фрегата нигде не было.
Бигз распластался на медленно вращавшейся пластине. Он надеялся на то, что риксы не услышали сообщения, и решил ждать, считать и отмечать минуты до тех пор, пока он и все остальные не окажутся вне опасности.
КАПИТАН
— Вражеский импульсный обстрел прекратился, — сообщил офицер, следивший за показателями датчиков.
Капитан Лаурент Зай облизнул пересохшие губы. Риксский лазер стрелял с высокой частотой, разыскивая обледеневший след «Рыси». А теперь риксы прекратили поиски.
Враги услышали сообщение Хоббс.
— Наверное, заряжают, сэр.
— Похоже на то.
Скорострельность риксского дальнобойного лазерного орудия менялась. При низкой мощности луча орудие могло выдавать по несколько импульсов в минуту, а при более высокой стреляло реже. Если риксы отказались от пульсирующей стрельбы, значит, поняли, где находится «Рысь». Теперь они готовились к выстрелу сверхвысокой мощности — такому, с помощью которого можно было бы четко осветить имперский фрегат и потом уже не выпускать из вида.
А как только луч лазера найдет и подпалит фрегат, за дело возьмутся риксские гравитационные орудия.
До того, как риксы подготовятся к первому выстрелу, — как минимум десять секунд.
Зай совладал с собой.
Мигнул большой дисплей, и помещение командного отсека осветило с такой силой, словно в него угодила шаровая молния.
— Промах, сэр. Недолет — сто метров.
Зай кивнул. Риксы отстали на десять метров в секунду в квадрате — вот и все, чего «Рыси» удалось добиться за счет запуска дрона–буя. Рывок был настолько силен, что капитана Зая выбросило из кресла. Вероятно, еще несколько драгоценных метров в секунду добавила потеря носового грузового отсека.
— Нам нужно развернуться, сэр! — прокричал первый пилот. — Мы повернуты к противнику боком!
— Держим эту позицию, пилот, — скомандовал Зай.
Если бы «Рысь» смогла развернуться к противнику носом, она бы стала менее обширной целью. Но Кэтри Хоббс сказала, что еще один разворот грозит «Рыси» полным разрушением. Зай вынужден был ей поверить. Хоббс не стала бы рисковать своей должностью и карьерой, не будь абсолютно уверена в том, что говорит.
В итоге Заю оставалось надеяться только на удачу — то есть на то, что риксы промахнутся еще несколько раз. Ведь еще немного — и «Рысь» окажется вне зоны обстрела.
Они были так близки к спасению.
Судя по показаниям часов в командном отсеке, оставалось продержаться еще девяносто секунд — и «Рысь» окажется за пределами радиуса действия гравитационных орудий. По самой своей природе хаотичные гравитоны были намного менее когерентны, нежели фотоны. «Рысь» уходила от риксского крейсера со скоростью выше трех тысяч километров в секунду. Согласно строгим законам физики, очень скоро фрегат должен был обрести безопасность.
А как только они окажутся в безопасности, Зай сможет включить систему внутренней диагностики и сам разберется в том, что можно делать с кораблем, а чего нельзя.
Прошло еще пятнадцать секунд. Этого времени врагам вполне должно было хватить на подготовку к очередному залпу.
Бесшумная вспышка появилась как по расписанию.
— Еще один промах, сэр! Перелет двести метров.
— Невероятно, — прошептал Зай. Удача снова улыбнулась «Рыси».
Капитан Зай откинулся на спинку кресла, разжал побелевшие от напряжения пальцы на подлокотнике и вздохнул с облегчением.
— Что ж, может быть, у нас все получилось, — сказал он.
А еще через десять секунд мостик жутко тряхнуло, и корабль наполнился душераздирающим воем вскипевшего воздуха.
ИНЖЕНЕР–СЕРЖАНТ
Наконец Телмор Бигз разглядел «Рысь». Фрегат искрился на фоне космической тьмы. Вдоль корпуса корабля сновал красный луч лазера.
— Нет! — вскрикнул Бигз.
От корабля, сверкавшего наподобие гигантского фальшфейера, его отделяло расстояние не меньше двадцати километров. Сигарообразный силуэт фрегата своим свечением резал глаза — так же больно смотреть на солнце без защитных очков. Бигз понял, что зрение у него восстановилось окончательно. Как раз вовремя, чтобы он смог увидеть, как гибнут его родной корабль и товарищи.
«Уж лучше бы я остался слепым!» — в отчаянии думал Бигз.
Проклятье! Ведь «Рыси» почти удалось уйти из зоны огня. По подсчетам Бигза, еще бы меньше минуты, и фрегат стал бы недостижим для риксских орудий.
Инженер–сержант обвел взглядом окружавшие его обломки. Они одиноко вращались в пространстве. Крошечная планетка — обрубленный нос корабля. В окружении спутников, имевшая свою призрачную атмосферу и даже население в лице единственного гражданина — Телмора Бигза.
Очень скоро эта несчастная груда обломков и будет всем, что останется от «Рыси».
За несколько следующих секунд от корабля оторвалось с полдюжины крупных искр. Теперь риксы наводили на «Рысь» орудие, стрелявшее разрядами хаотичных гравитонов. Враги собирали все силы для последнего смертельного удара, а лазер им был нужен для точного прицела. Скорее всего, риксы могли сделать по «Рыси» всего один выстрел, после чего фрегат оказался бы для них недостижим, и поэтому они старались не промахнуться.
Бигз сжал закрепленный на ремне контейнер с противошоковым лекарством. Он хотел, чтобы последние капли стимулирующего препарата подарили ему уверенность перед принятием решения. Для него оставалось единственное.
Бигз включил аварийный маячок на полную мощность. Пульсирующий свет фонаря ярко отразился от окружавших астронавта стальных плит. Потом Бигз взял сварочный аппарат и вывел его в режим резки броневой стали. Он приставил аппарат к той плите, на которой закрепился магнитами, и нажал на кнопку включения.
Свет и жар окружили сварочный аппарат. Пламя раскалило сталь добела.
Бигз превратился в солнце своей крошечной системы — в недолговечную звезду, сверкавшую и отбрасывавшую тени на вращавшиеся вокруг нее металлические обломки.
Эта звезда засияла и ярко озарила пространство.
КАПИТАН
— Сохранять режим затемнения! — пытаясь перекричать грохот, приказал капитан Зай.
— Но они засекли нас, сэр! Мы горим как бикфордов шнур!
— Надо ждать! — рявкнул Зай. — Еще двадцать секунд — и они не смогут до нас дотянуться!
Офицер, ответственный за ликвидацию повреждений, наконец умолк. Он хотел включить внутренние датчики корабля, помочь координации ремонтных работ. Все было правильно. Риксы действительно определили местонахождение «Рыси». Но излучение от системы внутренних датчиков подсказало бы врагам, как сориентирован имперский корабль относительно их крейсера, и тогда они навели бы свое орудие точно на двигатель. В этом случае «Рысь» пострадала бы куда серьезнее, чем при неприцельном попадании. Какая–то часть «Рыси» так или иначе вот–вот должна была поджариться, но зачем же предоставлять врагам выбор?
— Спокойно. Самое большее, на что они способны, — это выстрелить по нам дважды разрядом полной мощности.
— С кормового пункта связи начинают поступать сообщения о повреждениях, — доложил кто–то из работавших в отсеке офицеров.
Корме больше всего досталось от луча лазера.
— Докладывайте.
— Структурных повреждений нет. Похоже, расплавился кормовой процессор. Десять погибших. Подсчет пострадавших продолжается.
«Проклятье! — думал Зай. — Опять жертвы, и снова потеря мощности компьютерного обеспечения. И все из–за какого–то прицельного лазера.
А когда в нас угодит разряд хаотичной гравитации, начнется сущий ад».
— Сколько времени осталось до выхода из зоны огня? — спросил он девушку–лейтенанта, неотрывно смотревшую на циферблат часов.
— Двенадцать, — ответила она.
— Считайте, — приказал капитан.
Девушка начала обратный отсчет. По мере того как она считала, в командном отсеке становилось все тише и тише. Никто из них не был способен сделать хоть что–то. Поток гравитации наносил своим жертвам чудовищные повреждения — переломы позвоночника, раздавленные мозги, разрывы внутренних органов. При том, что отсутствовала энергопоглощающая оболочка, способная отразить гравитационный разряд, могли погибнуть десятки, если не сотни членов экипажа.
Зай даже не мог предупредить весь экипаж, но мог хотя бы обратиться к тем, кто находился рядом с ним в командном отсеке.
Когда осталось пять секунд, он дал знак лейтенанту, и та умолкла.
Но Зай обнаружил, что не в состоянии даже пошевелить языком. Все традиционные ваданские фразы были составлены так, что в них упоминался Император, а слова об Императоре из уст Лаурента Зая прозвучали бы смешно.
— Благодарю за службу. — Вот и все, что он сумел сказать.
А потом вздохнул и стал ждать. Время истекло. Наверняка истекло.
— Промах, — тихо проговорил капитан. Офицер, следивший за показателями датчиков, ошарашенно уставился на настольный дисплей.
— Это не случайный промах, сэр. Они изменили прицел. Выстрелили по груде обломков в шести километрах от нас. Груду разнесло в пыль.
— Но… почему?! — вырвалось у Зая.
— Она была освещена, сэр. Какой–то источник тепла, микроволн и трансляция сигнала высокой мощности.
— Трансляция сигнала?
— Имперский сигнал SOS. Личный аварийный маяк.
Зай покачал головой. В это трудно было поверить. Отвлекающий маневр в самый нужный момент. Член экипажа «Рыси» каким–то образом оказался там, в нескольких километрах от корабля, и погиб, спасая родной фрегат. Но кто?
— Мы находились у них в руках, сэр, — продолжал офицер. — Почему же они перенацелились на что–то еще? Там ведь были какие–то жалкие искорки — разве их можно сравнить с тем фейерверком, в какой они превратили «Рысь»?
— Мы казались слишком легкой добычей, — ответил Зай. — Слишком очевидной. Сигнал, переданный Хоббс, был слишком коротким. Наверное, риксы решили, что мы — это и есть обломки.
Корабль задрожал. Послышался негромкий стон, он стал громче, а потом утих.
— Теперь они снова нацелились на нас, сэр. Перенесли огонь с груды обломков на «Рысь». Но мы уже вне зоны опасного попадания. Гравитационное орудие выпустило луч половинной мощности, широкого охвата. Пять тысяч гравитонов.
Зай вздохнул. Такой мощности едва хватило бы, чтобы вызвать у человека рак кожи. За счет чувствительности своего вестибулярного аппарата сам он ощутил гравитонную атаку в виде легкой тошноты, не более того.
— Включайте внутреннюю диагностику, — распорядился он. — Прикажите экипажу оставаться в тяжелых скафандрах.
Фрегат получил много повреждений, а обстрел хаотичными гравитонами низкой интенсивности мог еще какое–то время продолжаться, постепенно затихая по мере того, как будет расти расстояние между «Рысью» и риксским крейсером.
Они снова уцелели.
ДОМ
На десять лет раньше (по имперскому абсолютному времени)
Дом за много десятков лет дом разросся во все стороны.
Изначально выстроенный на вершине горы, он пустил корни глубоко в мантию планеты Родина, чтобы найти в ее недрах геотермальную энергию. Сейчас, когда наступило лето, с шести балконов открывался вид на искусственные водопады и сады, простиравшиеся до самого горизонта. Дом украсил соседние горные вершины специально засланными стаями искусственных бабочек, способных существовать автономно. Зеркальные крылышки этих бабочек отражали солнечные лучи и отбрасывали их на растения, помогая им выживать, а воде — течь. Благодаря бабочкам на окружающие снега ложились изящные тени, а бледно–алый арктический закат играл тремястами шестьюдесятью оттенками. Процессоры дома были расставлены повсюду: захоронены в каменных туннелях в недрах горы, припрятаны на дальних участках земель, рассеяны по снегам на сотни километров. Огромный дом на полюсе, отрезанный от остального мира, принадлежащий женщине, наделенной сенаторскими привилегиями, был отдельным миром, существовавшим по собственным законам.
Но сегодня домом владело определенное беспокойство, чувство неуверенности и сомнений, выражавшееся в виде легкой дрожи, пробегавшей по электронным системам. Возникла новая ситуация — та самая, которую дом обдумывал и моделировал на протяжении нескольких десятков лет, но никогда не пробовал на практике. Впервые в доме одновременно находились двое людей.
Хозяйка принимала гостя.
Дом обшарил свои подземные кладовые, исследовал все то, что было специально доставлено самолетом к визиту лейтенанта–командора, а также — неприкосновенные запасы, пролежавшие нетронутыми сто лет. В кладовых хранилось, конечно, намного больше продуктов, чем могли съесть двое людей за четыре года, а уж тем паче — за четыре дня. И все же беспокойство сохранялось. Этот визит для дома был шансом показать хозяйке, каких успехов он достиг за те долгие годы, пока здесь никто не жил, продемонстрировать результаты своей долгой независимой программы расширения и усовершенствования.
Обед был уже продуман. На нескольких уровнях выше геотермальной станции кипела работа, там готовился тропический банкет. Ферментированный подорожник, щедро украшенный зеленым тамариндом. Предварительно замаринованная капуста, вырезанная в форме цветочных лепестков, а затем на миг обжаренная в микросекундном плазменном поле. Морские креветки, которые обычно занимались очисткой водных запасов дома, несколько часов вываренные в карамели. Пудинг из длиннозерного риса и пальмового сахара, посыпанный пудрой из тертого кокоса, чтобы по цвету быть похожим на флотскую форму лейтенанта–командора. На каждую перемену блюд полагалось по двадцать миллилитров водки, настоянной на личи, рамбутане, папайе и косточках манго.
Но теперь дом впал в отчаяние и думал о том, что этого, пожалуй что, много. Правила этикета четко гласили: при любом визите самым роскошным должен был быть не первый обед, а последний. Лаурент Зай задерживался, и дому предстояло превзойти самого себя целых четыре раза подряд! А что, если хозяйка опять передумает? Ни мощности процессоров, ни какого угодно количества альтернативных вариантов, ни войск машин — ничего этого не хватило бы, чтобы исполнить редкостный человеческий каприз.
О чем они сейчас разговаривали?
Дом вернул свое внимание туда, где хозяйка стояла рядом с недавно произведенным в капитаны Лаурентом Заем. Они находились на западном балконе и, обнявшись, смотрели на озаренные закатным солнцем три небольших колокола, на которых лежали шапочки красноватого из–за наличия особых водорослей снега. «Хороша композиция», — самодовольно подумал дом. Хозяйка все еще улыбалась после поцелуя, которым они с капитаном обменялись после того, как она предложила ему задержаться.
— Четыре дня — это так мало, Нара, — сказал Зай.
(Дом с этим не был согласен. Приготовить двенадцать трапез, обустроить четыре заката!)
— Мы можем сделать их длиннее.
— Надеюсь. — Взгляд Зая упал на сад, уставленный ледяными скульптурами, изображавшими насекомых. — У нас столько разных технических способов для того, чтобы заставлять абсолютное время бежать быстрее. Анабиоз, релятивистские путешествия, симбиант. Но у нас нет ничего для того, чтобы несколько дней показались дольше. Хозяйка рассмеялась.
— Уверена, мы что–нибудь придумаем, — сказала она и прижалась к гостю теснее.
— Уже придумала?
— Да, придумала. Пожалуй, обед подождет.
С затаенным ужасом дом следил за тем, как они идут к спальне.
СЕНАТОР
В комнату вошла короткая летняя ночь, и Нара Оксам подумала: «Целый день без лекарства, отключающего эмпатию». Так долго. Ей нужно было почаще вот так прилетать сюда из столицы и совершенно освобождать свой разум от лекарства, не опасаясь толп народа.
Она посмотрела на спящего Лаурента. Возможно, порой ей нужны дозы безумия.
После прилива апатии в течение первых нескольких минут эффект лекарства постепенно уменьшался. Медленно тянулись часы, и эмпатическая чувствительность Нары нарастала. Весь день ее дар был активен. Эмпатическое чутье словно бы исследовало свои пределы, приспосабливалось, помогало Наре ощутить себя спокойно с тем человеком, который находился рядом с ней. Ее эмпатия ложилась на контуры его мыслей, будто покрывало снега на один из садов возле дома. С того мгновения, как Лаурент рассказал ей о Дханту, он вроде бы сумел восстановить душевное равновесие. Нара видела, что его разум окреп на фоне догматов «серой» религии и военной дисциплины.
Несмотря на то что убеждения Лаурента зиждились на понятиях, для Нары чужеродных, ее радовало все, что могло унять его боль.
Нара гадала, а хорошо ли это для нее — позволить себе так сильно привязаться к человеку, которого она едва знала и который был ее самым настоящим политическим противником.
С человеком, который скоро уйдет, улетит так надолго.
Лаурент пошевелился.
— Разожжем камин? — спросила Нара.
Они встали с постели и открыли окно в северной стене спальни, чтобы полюбоваться розовым ночным небом и ощутить арктическую прохладу. Нара любила разгар полярного лета. Солнце пряталось за горами, но никогда не уходило за линию горизонта совсем. Нара гадала, а каково же здесь в ту половину года, когда свет, а не тьма длится всего один час из десяти.
Они выбрали сухие, расколотые поленья и развели в камине жаркий огонь — настолько жаркий, что пришлось отодвинуться от камина, и улеглись на спину, головами к открытому окну.
Когда Лаурент уполз, чтобы присоединить протезы, Нара попросила дом собрать что–нибудь из того, чтобы было приготовлено на обед, и доставить в спальню. Дом согласился не слишком охотно. Зная, что «серые» недолюбливают говорящие машины, Нара приказала дому в присутствии Лаурента сохранять молчание, но подумала о том, что, вероятно, дому нужна более интенсивная разговорная практика, нежели та, какую он имеет во время ее кратких визитов.
Когда Лаурент вернулся, он был одет. Нара завернулась в простыни.
Он молчал, и Нара почувствовала, что ему неловко. Он не знал, что сказать. Такой момент, как правило, всегда наступал в отношениях людей, только что ставших любовниками, и эти периоды затишья предшествовали драматическим поворотам.
О чем могли говорить «розовый» сенатор и «серый» воин?
Откладывать очевидное не имело смысла.
— Ты вправду думаешь, что будет новое вторжение, Лаурент?
Капитан пожал плечами, но Нара почувствовала, что он нервничает.
— До сегодняшнего дня я сомневался в правдивости слухов. Но отправка в систему Легис, на самую границу…
— Разве флот не всегда находится вблизи той или иной границы?
— Это так. Но мне отдают под командование боевой корабль новой модели. — Он помолчал и посмотрел на нее. — Это, конечно, военная тайна. — Он улыбнулся. — Ты ведь не риксская шпионка, верно?
Нара рассмеялась.
— Лаурент, через несколько недель я буду присутствовать на заседании подкомиссии по делам военной разведки в Сенате его величества. Так что для тебя было бы лучше, чтобы я не оказалась риксской шпионкой.
Лаурент вздернул брови.
— Ты входишь в состав подкомиссии надзирателей?
Нара эмпатически ощутила его тревогу и автоматически ушла от неприятных чувств. Она знала о той неприязни, с которой военные относятся к вмешательству гражданских властей в их дела.
— Если у вас во флоте это так называют — да.
Он шумно вдохнул.
— О, а я и не догадывался.
— Тебе не приходило в голову, что секуляристы интересуются военными делами?
— Интересуются? Конечно интересуются. Но ведь вовсе не обязательно этот интерес позитивный.
— Мой интерес очень позитивный, Лаурент. Вооруженные силы Империи только выигрывают из–за того, что надзор за ними осуществляют живые люди. В этом я абсолютно уверена. В конце концов, ведь это мы поставляем Императору тех, кто за него умирает.
Лаурент поморщился. Утраченные конечности свело спазмом фантомных болей, и Нара почти расслышала его мысли. Что могла она, «розовый» сенатор, знать о смерти?
— Мое назначение может состояться до заседания подкомиссии, — сдержанно произнес он. — Пожалуй, нам следует ограничить темы наших разговоров.
Нара Оксам изумленно моргнула. В очередной раз она изумилась тому, насколько политически наивны некоторые военные. Лаурент даже не поинтересовался содержимым ее портфолио перед поездкой сюда. А ведь окружение сенатора не позволяло ей даже на вечеринку с коктейлями отправиться, прежде чем она не запоминала с подробностями досье каждого из приглашенных. После того как Нара пригласила Зая, она узнала все о его командирах, о бывшем экипаже, об успехах в академии, а также прочитала уйму пропагандистских статей, в которых пресс–служба Аппарата восхваляла героя Дханту. Нара не поленилась заглянуть и в «желтые» издания, где Лаурента Зая именовали не иначе как «Калекой».
Конечно, все это вовсе не означало, что она понимала его. Во всех этих подробностях Наре недоставало одной важнейшей мелочи: продолжительности карьеры Зая в реальных годах. После почти столетия в абсолютном летоисчислении на службе у Императора, после тех десятков лет, которые истекли с релятивистской скоростью, этот человек устал терять друзей и любимых, устал отдавать их Воришке–Времени. И вот теперь он вновь должен был улететь лет на двадцать.
Он имел полное право злиться. Но не на нее.
Она коснулась рукой его локтя и отвернулась к огню.
— Лаурент, мне бы не хотелось, чтобы мы в чем–то себя ограничивали в разговорах друг с другом. И мне нет никакого дела до тайн Императора. Я задала тебе вопрос только потому, что хочу узнать, когда ты вернешься.
Он вздохнул.
— Мне бы тоже хотелось это знать.
Они немного помолчали, глядя на огонь. Нара гадала, зачем ей понадобилось давить на Лаурента. Пожалуй, он был прав. Наверное, им действительно не стоило затрагивать конфиденциальные сведения из тех областей, где сходились интересы политиков и военных, демократов и поборников Империи, «розовых» и «серых». Но почему–то Наре было очень нужно сломать барьер между их чужеродными иерархиями ценностей сейчас, в эти первые дни их любви. А иначе — так думала она — это не случится никогда.
Она хотела, чтобы Лаурент доверял ей, хотя она и была «розовой». Может быть, все именно так, так просто.
Он еще не успел заговорить, а Нара уже ощутила происшедшую с ним перемену. Он тоже чего–то хотел.
— Я знаю, что ты — не шпионка, Нара. И я уверен, что ваша комиссия очень скоро узнает об этом, следовательно, ты можешь услышать все от меня. Мне дали совершенно новый корабль. Фрегат новейшего образца.
— Все понимали, что тебе дадут под командование корабль, Лаурент. В награду за верную службу.
— Возможно. Но любой новый образец военной техники нуждается в обкатке, в проверке боем. Не стали бы посылать такой корабль, как «Рысь», к риксской границе, если бы там не намечались какие–то военные действия.
Нара кивнула, почувствовав, что Лаурент уверен в том, о чем говорит. Им владела уверенность, а еще — страх. Она была слишком молода, и Первое вторжение не коснулось ее жизни, но она всегда чувствовала леденящие душу воспоминания о террористических налетах риксов, когда встречалась с теми, кому довелось пережить эти налеты. Тогда целые города уничтожались с помощью гравитационных орудий. Планеты, подвергнутые бомбардировкам из космоса, отбрасывались в развитии далеко назад, становились такими, какими были до начала их терраформирования. А при атаках на «серые» анклавы, где проживали воскрешенные, их тела нарочно уродовались до такого состояния, чтобы их было невозможно восстановить с помощью симбианта.
— Это небольшой, быстрый корабль, — продолжал Зай, — обладающий высокой мощностью орудий и значительным радиусом поражения. Судно, способное совершать глубокие рейды и наносить риксам значительные удары.
— Понимаю, — проговорила Нара негромко и сжала его здоровую руку. — А это означает, что вас могут отправить еще дальше, да?
Между ней и Лаурентом сохранялась сильная эмпатическая связь. Его мысли вдруг стали настолько холодными, что Нара не могла подобрать для них названия. О чем же он думал?
— Еще десять лет, — произнес он. — И сколько–то лет на вылеты, если дойдет до войны.
— Так значит, ты не шутил, когда говорил, что можешь улететь на пятьдесят лет?
— Да. На пятьдесят.
Полный сенаторский срок. Конечно, при том, что Нара большую часть года пребывала в анабиозе, а для Лаурента время растягивалось за счет субсветовых скоростей, субъективно для них обоих должно было пройти не более десяти лет. И все же и такая разлука была очень долгой, если учесть, что они познакомились всего пару дней назад. «Почему, — мучительно гадала Нара, — всегда так ужасно пугает разлука именно с теми, с кем только что познакомился?»
— Дело не только в годах разлуки, Нара.
— А еще в том, что я — «розовая»? В том, что я буду пытаться урезать ваш бюджет, пока ты будешь находиться на линии фронта?
Он едва заметно усмехнулся.
— Нет. Дело в том, чем я там буду заниматься. Снова эти ваданские установки…
— Лаурент, вряд ли я могу ждать от тебя верности.
— Я не имел в виду… Нара, я говорю о том, чем я там буду заниматься как солдат. О том, для чего предназначена «Рысь».
— Воевать? Ты и раньше этим занимался. В конце концов, ты служил во флоте во время оккупации Дханту. Ничего страшнее я представить себе не в силах.
Он, по–прежнему мрачный, обернулся к ней и с усилием произнес:
— А я могу.
Она заставила себя успокоиться и дала волю своему эмпатическому дару.
Такое крошечное, что она еле–еле смогла разглядеть. Черное пятнышко у него внутри.
А потом она нашла дорогу к этому пятнышку и ощутила удар. Это было страшнее его воспоминаний о пытках, пережитых на Дханту, это было нечто гораздо более тайное, еще более личное. Черная абстракция, холодный потенциал, что–то вроде эмпатического шума на углу улицы на Вастхолде во время затишья прямо перед началом мятежа — такого мятежа, во время которого погибнут люди. Эмпатия в испуге отступила, у Нары вдруг закружилась голова, какая–то животная часть ее сознания заранее догадалась о том, что произойдет.
А Лаурент продолжал говорить.
— «Рысь» — корабль, предназначенный для глубоких рейдов на вражескую территорию, Нара. Его огневой мощи достаточно, чтобы убивать врагов на дальнем расстоянии — быстро и надежно.
И тут вдруг возникла подлинная телепатия, и Наре удалось на миг увидеть то, что рисовало воображение Лаурента. Это было похоже на спутниковую видеосъемку: поля и реки, видимые с огромной высоты, а потом — квадратики городских кварталов.
— В борьбе с риксами, — продолжал Зай, — мы не станем наносить удары по кораблям и тыловым базам. «Рысь» предназначена для того, что нам не удалось сделать во время Первого вторжения. Для того, чтобы принести войну к мирам риксов.
— Лаурент…
Этот «серый» воин знал, как такое происходит. Он понимал ужасные подробности того, как это будет сделано.
— Как они когда–то принесли войну на наши планеты.
— Постой.
Сказав это слово, Нара поднесла руку к запястью в поисках лечебного браслета. Но она сняла его, как только они вошли в дом, и теперь была беззащитна перед собственными мыслями.
Но он все равно сказал об этом вслух.
— Мой корабль предназначен для уничтожения миров, Нара.
Она ощутила кисловатый привкус во рту, сглотнула слюну, встала и вышла на балкон. Поручень как бы сам лег под ее пальцы, она удержалась и не упала. Глубокий вдох.
Морозный воздух прояснил ее мысли. Эта беспомощность была так глупа.
— Дом.
— Да, госпожа? — прошептал дом в ответ в области вторичного слуха Нары.
— Доставь мне мой браслет. Срочно.
— Будет исполнено. Лаурент подошел к ней.
— Нара. Прости. Ты бы все равно услышала об этом.
— Просто мне стало плохо из–за того, что я так долго не принимала свое антиэмпатическое лекарство.
— Прости.
Он обнял ее и прижал к себе, чтобы согреть. Теперь жуткая чернота внутри него почти не ощущалась. Господи, куда же он ее ухитрился спрятать?
— Ничего страшного, Лаурент. Такое порой бывает со мной, когда я приезжаю сюда. В столице я всегда ношу лечебный браслет, потому что там такие огромные толпы народа. А здесь я про него забываю.
Он вздохнул.
— Понимаю.
Он понимал, что она солгала.
— Лаурент…
— Да?
Она вдруг заметила маленького дрона–слугу, который катился вдоль поручня, сжимая ее лечебный браслет. Сделав еще один глубокий вдох, Нара избавилась от панического страха.
— Ты сделаешь это?
Нара наклонилась и взяла у дрона браслет.
Лаурент сжал ее плечи, и она ощутила идущую в его душе борьбу, сражение со всем тем, что было вложено в него годами воспитания, обучения. Все это — и картина вращавшейся внизу планеты, девственной и беспомощной.
— Надеюсь, не придется, — ответил он.
Ее пальцы сжали браслет, и дрон откатился назад. Но Нара пока не ввела себе лекарство.
— Не надо, — попросила она.
Он оглянулся — так, словно тут, в спальне, мог стоять Император и подслушивать их разговор. Но на самом деле, оказывается, возле камина появились роботы–слуги. Их маленький отряд сосредоточенно трудился. В отблесках пламени они были похожи на безумных насекомых, строящих миниатюрный город.
Лаурент Зай сдержанно кивнул и прошептал:
— Хорошо, не буду. Обещаю тебе.
«У нас четыре дня на обещания», — сказал он час назад.
Нара сдвинула браслет на запястье, так и не включив инъектор, и сглотнула подступивший к горлу ком. Боже, как у нее пересохли губы.
— Что ж, пообедаем? — предложила она.

2. АЛХИМИК

«Больше всего воин должен желать смерти».
Аноним 167

БОЕВИК
Второе «рандеву» прошло значительно удачнее. Х_рд успешно перепрыгнула с флаера–разведчика на дирижабль, и через несколько часов дирижабль поднял ее на высоту около восьмидесяти километров.
Рикс–боевик смотрела вниз, на центр связи. С такой высоты его территория выглядела не больше ладони. Дирижабль, медленно поднимаясь, увеличился в размерах раза в четыре. Х_рд прижалась губами к маске дыхательного аппарата. За время подъема значительно упало давление. В ушах у рикса звенело, а в левом глазу через час после начала набора высоты лопнул кровеносный сосуд. Риксы–боевики могли выдерживать самую разную степень разреженности воздуха, но такая, как сейчас, х_рд встретилась впервые со времени учений по отработке действий при получении кораблем пробоины. Здесь, в мезопаузе, отсутствовал всякий ветер, но было невероятно холодно. Защитный костюм, который, как и дыхательный аппарат, х_рд в свое время прихватила, подбирая выброшенные из сверхзвукового лайнера вещи, был неплохо утеплен и спасал от обморожения, и все же х_рд жалела, что лишилась собольей шубы. Ну, ничего, скоро она согреется.
Рекогносцировочный приборчик, который она держала в руке, пискнул. Это был сигнал, посланный ей Александром. Еще чуть–чуть — и надо будет прыгать. Х_рд, правда, казалось, что центр связи немного в стороне от нее, но гигантский разум старательно высчитал направление и скорость ветра.
У х_рд мелькнула совсем не–риксская мысль: хорошо бы, чтобы Александр не допустил никаких ошибок.
После падения, которое должно было продлиться чуть больше двадцати минут, х_рд должна была приземлиться на площадку около десяти метров в поперечнике. Использовав метеоспутники, Александр загнал снежную метель на территорию центра и устроил, сугроб в ледниковой трещине тридцатиметровой глубины. Александр «приправил» метель десятками наноустройств, замаскированных под снежинки. Эти «снежинки» упали в сугроб и размножились в нем. За несколько последних дней колония наноустройств изменила структуру кристалликов льда, расширила сугроб, для пользы дела извлекла из почвы углерод и создала коллоидную пену, которая должна была мягко сжиматься после приземления х_рд. Снег разбух и превратился в холм, возвышавшийся на десять метров над окружавшим его ландшафтом. Следовательно, для постепенного смягчения удара при падении х_рд ожидало целых сорок метров мягкой пены.
Конечно, чтобы все прошло благополучно, она должна была приземлиться в самую середину «сугроба». Х_рд крепко сжимала в руке рекогносцировочный прибор. Он должен был навести ее на «цель».
Х_рд приготовилась, сглотнула слюну, чтобы унять боль в барабанных перепонках. Проверила, не сползли ли с плеч лямки ранца.
Затем она расслабила мышцы руки, которой держалась за гондолу дирижабля, и скользнула в пустоту.
Опять невесомость. Свободное падение — старый друг.
Медленно, постепенно начало нарастать трение воздуха. Открытым частям лица теперь доставалось и от этого, а не только от холода.
Защитный костюм, в который была одета рикс, предназначался для тушения пожаров на борту самолета. Несколько наноустройств, запрограммированных Александром и подложенных в аварийную аптечку, основательно поработали над костюмом, и теперь он должен был стать невидимым для имперских радаров.
По крайней мере, так все обстояло согласно прогнозам Александра.
Рикс свернулась клубком и стала следить за показаниями рекогносцировочного прибора. Альтиметр показывал, что пока скорость ее падения продолжает нарастать. На Легисе смертельно опасная скорость падения для человека составляла около шестидесяти метров в секунду. Насколько могла судить х_рд по показателям альтиметра, скорость ее падения значительно превышала этот показатель. Возможно, настоящее торможение и связанное с ним трение ожидало х_рд впереди, на тех высотах, где давление воздуха было выше.
Через пять минут после прыжка воздух начал согреваться. В первое мгновение у х_рд мелькнула неприятная мысль: не нагрелся ли костюм от трения. Но эту мысль рикс сразу же отбросила: нет, она не могла лететь настолько быстро. Нарастание температуры было связано всего лишь с разницей температур на границе между мезопаузой и стратопаузой. Через десять минут после начала падения температура воздуха начала постепенно падать. Х_рд преодолевала стратосферу и приближалась к холодному воздуху тропопаузы.
Медленно расставив руки в стороны, х_рд начала управлять своим снижением, замедлять его и смещаться к территории центра связи. Теперь он казался размером с суповую тарелку. Риксу то и дело приходилось сглатывать слюну, чтобы избавляться от боли в ушах. Она падала и не спускала глаз с рекогносцировочного устройства, при этом работая свободной рукой и обеими ногами и корректируя тем самым свой полет. Ее координаты незначительно отличались от заданных, но через несколько минут, после входа в тропосферу, воздушные течения должны были подтолкнуть ее к посадочной площадке.
Х_рд однажды пришлось совершать прыжок с низкой орбиты, но тогда на ней был специальный риксский костюм, прыжок она совершала с парашютом, да еще и с низкогравитационной страховкой. Это все–таки было не то же самое, что прыжок без парашюта, в имперском костюме иного назначения, с приземлением в кучу снега. Но нервничала х_рд не из–за несовершенства своего оснащения.
На всех этапах выполнения этого задания ей уже довелось смотреть в лицо смерти. Просто фантастика, что она до сих пор была жива. Но пока текли эти, относительно спокойные минуты свободного падения, х_рд поняла, что Рана Хартер отняла у нее часть обычной храбрости. Х_рд вдруг обнаружила, что хочет жить, а это желание было странным для рикса–боевика.
«Лучше не бывает, — думала она. — Наконец–то я испугалась, падая со скоростью шестьдесят метров в секунду без парашюта на территорию строго охраняемого вражеского объекта».
— Любовь, — с горечью вымолвила х_рд, и жестокий порыв ветра равнодушно сорвал это слово с ее губ.
Прошло пятнадцать минут. Показатели широты и долготы начали медленно приближаться к контрольным параметрам. Тропосферный ветер подталкивал х_рд к месту приземления. И снова ей стало теплее — температура на этой высоте была почти такой же, как на поверхности планеты в области полюса.
Территория центра связи довольно быстро увеличивалась в размерах Ощущение падения стало не так отвлеченным, как раньше. Наконец х_рд увидела несущуюся ей навстречу землю. Она расставила в стороны руки и ноги и согнула спину так, чтобы сориентировать свое тело на приземление в заданном месте. Наконец пискнул рекогносцировочный прибор. Все шло по плану. Х_ рд летела точно к сугробу.
Теперь рикс видела внизу свою цель — извилистую трещину, наполненную снегом, поблескивавшим в бледном свете звезд. Рассматривая аэрофотоснимки, присланные ей Александром, х_рд хорошо запомнила точное место своего приземления. Она сунула рекогносцировочное устройство в ранец и начала отсчет.
Альтиметр показывал высоту шесть километров. Сто секунд падения.
То и дело сглатывая слюну, поскольку ушам сильно доставалось из–за нарастающего давления, х__рд сложила ладони «чашечками», чтобы плавно спланировать на посадочную площадку. Повинуясь мысленному приказу, ее тело начало поэтапную подготовку к удару при приземлении. Рикс выпустила из легких весь воздух, расслабила мышцы, изменила соотношение жесткости и гибкости своих пластиковых сухожилий в пользу гибкости.
Когда по ее собственным подсчетам до приземления осталось восемь секунд, х_рд уже была физиологически полностью к нему готова. Прямо под ней лежало наиболее глубокое место расселины. От него х_рд отделяло расстояние, равное высоте не самого большого небоскреба. Пятьсот метров. Пейзаж быстро обрастал деталями. Скалы и несколько колючих кустов, муаровое плетение блюдца антенны ретранслятора — все это х_рд успела заметить краем глаза.
Странно — как быстро после двадцатиминутного падения теперь мчалась ей навстречу земля.
Пять, четыре, три…
Поверхность видоизмененного снега треснула, лопнула. Ударившись о нее, х_рд ее разорвала. Потом, позднее, она поняла, что произошло: поверх кучи напичканного наноустройствами снега образовалась тонкая ледяная корка — не более сантиметра толщиной. Вряд ли этот наст выдержал бы больше нескольких граммов веса. Но при скорости падения в шестьдесят метров в секунду все–таки и этой тонкой пленочки хватило. Так бывает, когда летишь с большой скоростью, а потом ударяешься о воду: поверхность воды обретает на миг твердость бетона. При ударе х_рд сломала носовую перегородку, рассекла нижнюю губу и правую бровь.
Но потом она попала в слой коллоидного псевдоснега, он принял ее в свои пенные объятия и замедлил падение. Мало–помалу оно прекратилось.
Х_рд открыла глаза в полной темноте. В голове у нее гудело после удара о ледяную корку. Проверив поочередно каждую мышцу и каждый сустав, она удостоверилась в том, что цела и невредима — за исключением ранок на лице. Рикс села, сориентировалась в пространстве, набитом холодным, плотным пеноснегом, и посмотрела вверх.
Со дна двадцатиметровой шахты, которую проделала в сугробе х_рд при падении, было едва видно небо. Несколько мгновений, пока пеноснег не начал осыпаться и закрывать шахту, х_рд видела над собой свой собственный силуэт — до смешного четкий. Она задышала глубоко и часто — ей нужно было скопить в легких кислород до того момента, как ее накроет пеноснегом с головой. Минут тридцать ей предстояло просидеть здесь неподвижно. Удар, сопроводивший ее приземление, должны были зарегистрировать датчики движения на территории центра связи, но если бы ей удалось просидеть около получаса неподвижно, то заглушённая пеной кратковременная вибрация была бы сочтена всего–навсего смещением снега в сугробе под порывом ветра. При капризном полярном климате такое случалось нередко.
Х_рд окутала темнота. Болели обветренные щеки, и после жестокого холода — особенно после холода тропопаузы — было так приятно сидеть в облаке мягкой, теплой пены. В глаз затекла кровь из ссадины на брови, и х_рд, чтобы не терять время зря, принялась залечивать раны. Она думала о том, что не стоило обижаться на Александра за сугроб, оказавшийся покрытым ледяной коркой. Это было очень маленькой ошибкой в планах гигантского разума, совсем ничтожной в сравнении с грандиозностью всей миссии.
Ни одна система, даже гигантский разум, несовершенна. Совсем не–риксская мысль, но верная.
Выждав положенное время, рикс–боевик начала выбираться из сугроба. При этом она не спускала глаз с рекогносцировочного прибора, поскольку в такой близости от полюса планеты не доверяла магниторецепторным клеткам собственного организма, способным находить верное направление.
Запас кислорода у х_рд был ограничен, и любой неверный поворот, который вывел бы ее, допустим, к отвесной неприступной стене, стал бы чреват для нее гибелью. Уцелев после падения с восьмидесятикилометровой высоты, было бы очень обидно утонуть в этой пене.
Снег, напичканный наноустройствами, представлял собой странное вещество. Подсветка табло рекогносцировочного устройства позволяла рассмотреть крошечные пузырьки, из которых состоял этот «снег»: вода, структурированная крупными углеродными молекулами. При легком касании вещество казалось на ощупь сухим, но от удара становилось влажным, немного липким. Пузырьки лопались на ладони у х_рд и превращались в воду. Даже температуры нижней половины тела рикса хватало для того, чтобы искусственный снег начал подтаивать. Задуют теплые весенние ветры — и не останется от этого сугроба никаких следов, и никто не узнает, откуда он взялся и как был изготовлен.
Х_рд поднялась к поверхности пены и, прокопав в ней ход, оказалась в настоящем снежном сугробе. Там она подняла перископ и, пробив им ледяную корку, осмотрела окрестности. Судя по всему, охрана центра связи ее приземления не заметила. Х_рд выкарабкалась из сугроба и отряхнулась от снега и пены. Противопожарный костюм при приземлении порвался, в штанины набился снег, и обе ступни уже неприятно покалывало, поскольку вода начала замерзать.
Рикс поползла прочь от места своего приземления, старательно держась подальше от искусственного снега. Любой, чья нога ступила бы сюда, в эту часть сугроба, свалился бы на дно расселины — плавно, но верно. Кроме того, следовало опасаться вибрационных датчиков. Х_рд двигалась медленно, с остановками. Такое неровное передвижение было призвано имитировать природные процессы.
Рикс–боевик осмотрела горизонт в поисках характерного свечения микроволновых антенн. Повсюду вокруг нее светились паутинные блюдца отключенных ретрансляционных антенн. До ближайшей из них было всего метров тридцать. Мучительно медленно, то и дело останавливаясь, х_рд преодолела это расстояние за пять минут.
Главная часть устройства была приблизительно размером с кулак. От нее во все стороны тянулись тонкие волокна. Именно они собирали на Легисе весь объем гражданской информации, предназначенной для последующей сверхсветовой передачи. Из центра «кулачка» торчала игла передатчика — антенна длиной в дециметр, направлявшая собранные данные в центр связи.
Кроме того, ретранслятор имел четыре ножки–опоры и два подвижных манипулятора. Множество таких ретрансляторов, которыми была усеяна тундра, функционировали словно единое существо. Они передвигались неторопливо, но все же достаточно быстро для того, чтобы при получении определенной команды рассыпаться или, наоборот, собраться вместе. Вся система была рассредоточена на нескольких тысячах квадратных километров и поэтому почти недоступна для диверсии, а уничтожить ее из космоса можно было, только пустив в ход мегатонны взрывчатки. Эти ретрансляторы представляли собой крепкий орешек для врагов, ценный резерв связи на случай войны, хорошую замену для уязвимых кабелей метровой толщины, по которым обычно передавались данные. Как только имперские власти поняли, что гигантский разум успешно распространился по планете, они изолировали этот приполярный центр связи. Ретрансляторы отключили вручную: сотни сотрудников местной милиции пешком ходили по снегу и отключали одну антенну за другой. В центре осталась одна–единственная кабельная широковолновая линия связи, которую сверхбдительно охраняли военные. Александр был от этой линии отрезан.
Имперские власти полагали: то, что сделано сотнями людей вручную, ликвидировать можно не иначе как только такими же грубыми мерами. Но у Александра на этот счет появились другие идеи.
Х_рд внимательно рассмотрела ретранслятор. Его блок питания, казалось, был немного смещен из нужного положения, наклонен в сторону градусов на пятнадцать. Рикс переключила свое зрение в микроскопический диапазон и увидела, каким простым способом воспользовались имперские специалисты. Антенны продолжали работать на прием, они по–прежнему принимали весь тот колоссальный объем данных, который производился на Легисе, но при этом ретрансляторы были физически отключены от блоков питания. Повернутый на несколько градусов, блок оказался отсоединен от контактов. Вот так всякая передача данных за пределы планеты прерывалась здесь, в нескольких километрах от цели.
Х_рд не могла не восхититься простотой решения. Она видела перед собой громадную систему, которая действовала наподобие древнего выключателя. В который раз примитивизм мышления жителей Империи вызвал у риксы уважение, пусть и неохотное.
Х_рд вытянула мизинец и вернула блок питания на место. Вот и все. Смертельно опасное заграждение, две тысячи километров безлюдной тундры все это предназначалось для защиты всего–навсего этого выключателя.
Она выполнила порученное ей задание.
Х_рд медленно поползла обратно, к месту своего приземления и закопалась в искусственный снег, оставив только отверстие для дыхания. Ей нужно было пролежать здесь еще несколько часов, чтобы потом довольно шумно удалиться.
Прежде чем спрятать голову в снег, х__рд оглянулась и увидела, что подключенный ею ретранслятор уже задвигался. Он переступал по снегу, будто жук.
Александр поселился в контуре антенны.
СЕНАТОР
Приятно было вернуться в залы сенатского Форума. Казалось, тут и воздух чище, и волны политики прозрачнее.
Но конечно, Сенат бушевал — особенно сейчас, в разгар экстренной сессии, посвященной войне. И все же бесчисленные мелочи повестки дня уравновешивали друг друга, и в итоге все ураганы утихали и становились подобными рокоту далекого океана. А для Нары Оксам самые шумные дебаты здесь, в Сенате, приносили облегчение после требований, царивших в военном совете, где любой кризис представал во всей своей беспощадности и при любом голосовании на карте стояла чья–то жизнь.
— Ты был прав, Найлз, — сказала она, когда они вместе возвращались с очередного заседания и шли к своим кабинетам. Оксам только что представила Сенату полный отчет о последних днях работы военного совета.
— Я знал, что они полюбят тебя, сенатор. К концу твоего доклада даже лакеи, и те слушали стоя.
— Я не об этом, Найлз, — возразила Оксам и отмахнулась от похвал. Однако — что верно, то верно, ее выступление восприняли хорошо. Капитан Зай постарался — и все выглядело блестяще. Нападение «Рыси» на риксский крейсер принесло Империи первую победу, стало подлинным даром для мучившейся в бесплодных потугах пропаганды. В межзвездной войне на подготовку контратаки могли уйти годы, а за это время запросто могли поколебаться моральные устои любого, даже самого сплоченного общества. Но Зай нанес риксам ответный удар всего через несколько дней после их атаки на Легис.
— Как бы то ни было, за это я должна поблагодарить моих спичрайтеров.
Найлз был готов с этим поспорить, но Оксам ему не дала.
— А говорила я о другом, — продолжала она — Помнишь, как ты предупреждал меня о том, чтобы я не растерялась в совете. Чтобы не забыла, зачем мы здесь. Ты был прав, когда предупредил меня об этом.
— Сенатор, мне ничего подобного и в голову не приходило. Нужно же мне было что–то сказать. Я твой консультант и за это деньги получаю.
Нара улыбнулась этом неуклюжему проявлению скромности со стороны ее главного консультанта. Сегодня ее все радовало. Она сыграла с Сенатом, словно с вышедшими на митинг жителями какой–нибудь улицы на Вастхолде. Все эмоции сенаторов были перед ней как на ладони, благодаря направлениям, начертанным составившим ее речь Найлзом. Ей удалось завладеть аудиторией довольно рано. Критический момент наступил, когда Нара почувствовала, что сенаторы почти единодушны в своем одобрении тактических планов военного совета, и с этого мгновения они откликались на ее слова, словно одновременно поворачивающая в воздухе стая птиц.
До сих пор ее сознание ощущало терпкий привкус власти над толпой, и Нара лелеяла это ощущение, ей нравилось, как оно сочетается с солнечным светом, лившимся в высокие окна по обе стороны большого коридора Форума. Но радость Нары политика была сущей чепухой в сравнении с радостью Нары женщины.
Лаурент Зай уцелел. Он снова ушел от смерти.
Конечно, о том, что его успех в бою спас целую планету, знала только горстка людей. Теперь казалось немыслимым, что военный совет был способен одобрить нечто столь чудовищное. Нара гадала: какие чувства по мере приближения часа геноцида испытывали двое живых советников, проголосовавших за план Императора.
Сенатору Наре Оксам казалось, что сама она вышла из кризиса, обладая в военном совете более значительным авторитетом. Она была первой, кто проголосовал против плана, поэтому ее голос теперь уступал только голосу Императора. В военном совете, который поначалу был единодушен, наметилась трещина. Живые против мертвых, сенатор Оксам против монарха. Пока Император еще ни разу не проигрывал при голосовании, но Оксам видела, как он уходит от собственных идей, стоит ей только против них возразить, с какой неохотой он высказывает предложения, которые большинство советников может забаллотировать.
Но большинство образовалось. Эти люди молчали и ждали момента, когда они смогут дружно выступить против любого геноцида в будущем.
Найлз, всегда казавшийся Наре телепатом, прервал ее раздумья.
— Но тебе нужен еще какой–то совет?
— Отрабатывай свое жалованье, Роджер. Найлз дождался момента, когда они с Нарой переступили порог ее сенаторских владений. Зона ее офисов после того, как Оксам стала членом военного совета, почти вдвое увеличилась в размерах. Передвижные стены Форума заехали на чужие территории — так толстяк оттесняет других людей, проталкиваясь к лифту. Половина из десятка сотрудников, встретившихся Наре по пути к ее кабинету, оказались ей незнакомы.
Когда она вошли в личный кабинет Нары, Найлз проговорил:
— Само собой, ты связана столетним табу. Нара нервно кивнула. Она уже объясняла Найлзу, почему не может обсуждать запасной план, принятый советом на тот случай, если Заю не повезет и он проиграет бой с риксами. О том, что был задействован закон столетнего табу, Оксам Найлзу сказала, и все же упоминание о запретной теме заставляло ее нервничать.
— Зато я ничем не связан, — продолжал Найлз. — И могу строить предположения и давать тебе советы. Давай так: я буду говорить, а ты ничего не подтверждай и не отрицай.
— А хорошая ли это идея, Роджер?
— В законе ничего не сказано о том, что ты не имеешь права меня слушать, сенатор.
Нара задумчиво кивнула.
— Во–первых, ты радуешься, Нара Оксам. Радуешься потому, что остался в живых твой любимый, и потому, что в войне наступил благоприятный поворот. Однако я догадываюсь, что, кроме того, ты радуешься из–за того, что чрезвычайный план Императора выполнять не пришлось. Наверняка у него был такой план — на случай гибели «Рыси».
Оксам уже была готова согласно кивнуть, но сдержалась. Какой бы степенью надежности ни обладали ее кабинеты, существовали такие методы ведения допросов, при которых можно выколотить из человека воспоминания о любом разговоре. Они с Найлзом играли в опасную игру с древним законом. У Нары хотя бы имелись сенаторские привилегии, а у Роджера Найлза их не было.
— Во–вторых, план Императора на случай чрезвычайных обстоятельств был настолько… необычен, что он решил скрыть его, прибегнув к закону столетнего табу.
Нара моргнула и поспешно отвела взгляд к окну. За окном сверкала столица во всем своем полдневном великолепии.
— В третьих, лично я верю в то, что Нара Оксам ни за что на свете не отдала бы свой голос за нечто уж слишком необычное.
Наре очень хотелось поблагодарить Роджера или хотя бы улыбнуться, но она сумела сохранить бесстрастное выражение лица.
— Все это означает, — продолжал развивать свою мысль Найлз, — что ты либо выиграла голосование, и Император жутко окрысился на тебя, либо ты голосование проиграла и в итоге заработала всего лишь сдержанное недовольство. Как бы то ни было, победа, одержанная Лаурентом Заем, сделала чрезвычайный план ненужным, и теперь Его воскрешенное величество выглядит чудовищем, что бы он там ни предлагал. А поблагодарить за разделение военного совета ему некого, кроме тебя. Ему же хотелось с кем–то разделить вину.
Оксам была изумлена: и как только Найлз все это угадал? Вероятно, следил за лицами других членов военного совета во время ее выступления в Сенате, а может быть, выследил признаки приготовлений к осуществлению плана Императора где–то среди колоссальных массивов данных, которые просматривал каждый день. Но, вероятно, Найлзу оказалось достаточно всего–навсего упоминания о законе столетнего табу, и все остальное он домыслил.
— Короче говоря, — продолжал он, — ты совершила самый страшный грех: одержала моральную победу над, Императором.
Нара не выдержала.
— Моральную победу, Найлз? Вроде бы ты как–то раз сказал, что это словосочетание — не что иное, как оксюморон.
— Так и есть, сенатор. Уверен, ты способна понять, что в твоей победе есть несколько внутренних противоречий. К примеру, теперь у тебя стало намного больше авторитета, но зато и опасность тебе грозит более серьезная.
— А ты не драматизируешь, Найлз? Он покачал головой.
— Все так ясно, что яснее не бывает, Нара. Если я прав, если я не лишился рассудка, то ты напрямую выступила против самого могущественного человека в центральных пределах миров, заселенных людьми.
Нара пожала плечами, снова надела маску равнодушия и перевела взгляд к окну. Планета спасена, ее любимый все еще жив. Все, чем стращал ее Найлз, не могло омрачить радостей этого светлого дня.
Тем не менее Нару все–таки тревожил сам факт того, каким образом Найлзу удалось нарисовать всю эту картину. Уж нет ли у него шпионов в военном совете? Нара Оксам бросила взгляд на старика и заметила морщины у него на лбу, говорящие о том, что ее главный советник встревожен. И тут она поняла: все, что нужно было Найлзу для дедукции, он черпал от нее. Он читал ее чувства так же легко, как она читала чувства толпы. Понимание масс было политическим искусством, а понимание политиков — непременным качеством советников.
Найлз был эмпатом на службе у эмпата.
— Это ты называешь советом, Роджер? — произнесла она через некоторое время.
— Нет, сенатор. Советом я называю вот что: будь осторожна. Ходи помедленнее. Берегись ударов в спину. Предполагай (на всякий случай), что Император расставляет для тебя западню, что он только того и ждет, чтобы ты совершила ошибку. Не совершай ее.
— Не совершать ошибок. Отличный совет, советник.
— Это чертовски отличный совет, сенатор. Следующая ошибка может всем нам обойтись очень дорого.
Она вздохнула и кивнула.
Роджер Найлз наконец позволил себе сесть. Он тяжело опустился на один из стульев для посетителей.
— И еще кое–что, сенатор. Я должен извиниться. Оксам широко раскрыла глаза.
— За что, ради всего святого?
Найлз с трудом сглотнул подступивший к горлу ком.
— За мои слова о том, что Заю лучше было бы погибнуть.
— А, вот ты о чем.
Нара задумалась. Нет, она ни на секунду не обиделась на Найлза за эти слова. Ими он предупредил ее о том, как это опасно: быть влюбленной в офицера, сражающегося на передовой линии фронта. Работа Найлза состояла в том, чтобы предупреждать ее об опасности, что он и сделал пару секунд назад.
— Роджер, — сказала Оксам, — я знаю, ты рад, что Лаурент остался в живых.
Найлз отвел взгляд.
— Конечно. Никто не пожелал бы любимому погибнуть на войне. Но если уж так, то это хотя бы окончательная смерть.
— Роджер? — непонимающе переспросила Оксам. Она никогда не видела такого выражения лица у своего главного консультанта.
— Я когда–нибудь рассказывал тебе о том, почему пошел в политику, сенатор?
Нара попыталась вспомнить, но представить Роджера Найлза отдельно от политики не смогла. Этот человек был политикой. Нара медленно покачала головой.
— Любовь всей моей жизни умерла, когда мне было двадцать лет, — выговорил Найлз, медленно произнося слово за словом. — Внезапное кровоизлияние. Она происходила из древнего вастхолдского аристократического рода, и все это случилось во времена, когда процветало наследственное Возвышение.
Оксам ошеломленно заморгала. Она и представить не могла, что Найлз настолько стар. До того как она стала имперским сенатором, Найлз утверждал, что большую часть времени проводит в анабиозе, что он живет только в месяцы, предшествующие выборам, и тем самым продлевает себе жизнь, дабы поучаствовать в возможно большем количестве политических баталий. Но Нара никогда не верила, что это так и есть.
Наследственное Возвышение? Да он не просто старый. Он древний.
— И когда Сара умерла, ее забрали, — сказал он. — Ее сделали одной из них. — Он посмотрел в окно, на залитый солнцем город. — Я радовался и славил Императора, — продолжал он негромко. — Я навестил ее в хосписе, и она пыталась попрощаться со мной. А я подумал, что все это просто ритуал. Решил, что она вернется. Мне казалось, что ближе нас с ней не было возлюбленных в истории человечества. Но она не вернулась. Через несколько месяцев я разыскал ее в «сером» анклаве, где она… жила.
— О, Роджер, — тихо вымолвила Нара. — Как это ужасно.
— Воистину ужасно. Они действительно «серые», эти города. Серые, как зарядивший на неделю дождь. Тогда Сара с трудом меня узнала. Глядя на меня, она прищурилась, словно бы что–то в моем лице ей было знакомо. Но она была готова говорить только о паре, поднимавшемся от ее чайничка. Стоило ей отвести глаза хотя бы на одно мгновение, и она забывала меня, а когда ее взгляд снова падал на меня, ей приходилось снова меня узнавать и запоминать. Я был для нее каплей воды, упавшей на реальность, я был менее настоящим, чем этот пар над чайником.
— Внутри нее никого не было, Нара. Симбиант — это обман. Смерть никого не щадит. Мертвые — потерянные люди.
— И как это закончилось, Роджер?
— Меня вежливо попросили уехать, и я уехал. Потом я вступил в местную партию секуляристов и похоронил себя в работе, предназначенной для того, чтобы похоронить мертвых.
— В политике, — расшифровала Нара. — Мы с тобой похожи, верно?
Старик–консультант согласно кивнул. Нара Оксам посвятила себя политической жизни, чтобы победить демонов, мучивших ее в детстве. Она превратила свое безумие в тонкость восприятия, ранимость — в эмпатию, страх перед толпами народа — в откровенную власть над ними. Роджер Найлз превратил свою ненависть в тактическую гениальность, безвозвратную потерю — в непреклонную целеустремленность.
В одержимости Найлз нисколько не уступал Императору, как теперь понимала Оксам. Просматривая тысячу новостных каналов в поисках любой возможности обрести преимущество над «серыми», Найлз осуществлял свою медленную месть бессмертному врагу.
— Да, мы с тобой одинаковы, сенатор, — сказал Найлз. — Мы больше любим живых, нежели почитаем мертвых. И я рад тому, что Лаурент Зай жив.
— Спасибо, Роджер.
— Но все же сделай доброе дело для всех нас и будь осторожна, сенатор, чтобы и ты была жива к возвращению капитана.
Нара Оксам спокойно улыбнулась. В словах Найлза она уловила свою новообретенную власть.
— Не волнуйся за меня, Роджер. Будут и еще моральные победы.
КАПИТАН
Капитан Зай недовольно глянул на светящийся воздушный экран.
Командный отсек снова ожил, наполнился голосами и парящими в воздухе рунами синестезии, оживляемыми с помощью условных интерфейсных жестов. Хватало и обычной жестикуляции: кто–то в отчаянии разводил руками, кто–то указывал на что–то пальцем, кто–то потрясал кулаками.
Воздушный экран демонстрировал новую конфигурацию фрегата. После боя «Рысь» становилась совсем другим кораблем. Исчезли артиллерийские отсеки, палубы, заполненные дронами, пусковые отсеки и долгие ряды ожоговых коек. Снова появились каюты членов экипажа и зоны отдыха. Для передвижения тяжелых предметов вверх и вниз по кораблю были созданы длинные коридоры, в которых царила невесомость, появились громадные новые пустые участки, предназначенные для разрезания на куски поврежденных частей обшивки и переборок.
Зай покачал головой. Его корабль наполовину превратился в груду мусора.
То, что не было разрушено во время боя, доламывали ремонтные бригады. Это было так похоже на каннибализм, на кражу у Петра, дабы вернуть долг Павлу. Если бы «Рыси» пришлось встретиться с противником сейчас, она оказалась бы совершенно беззащитна. Но фрегат ушел далеко от риксского крейсера. Противник продолжал преследовать «Рысь», крейсер шел с максимальным возможным ускорением в шесть g, но для того, чтобы покрыть разницу в скоростях между кораблями, равнявшуюся трем тысячам километров в секунду, риксам потребовалось бы полдня, а за это время фрегат ушел бы вперед на семьдесят пять миллионов километров. После выравнивания векторов риксам потребовалось бы еще полдня для того, чтобы нагнать «Рысь».
И задолго до этого момента фрегат должен был уже восстановить свою маневренность.
Главный ядерный двигатель во время сражения не пострадал. Но он остался единственным на борту «Рыси» средством получения энергии. Генератор сингулярности — дополнительный источник энергии фрегата — находился в рабочем состоянии, но ему недоставало кожуха, снятого инженерной бригадой под командованием Фрика. Если бы генератор сейчас был включен, не хватило бы контрмассы, чтобы удержать на месте черную дыру. По всему фрегату собирали броневую сталь, чтобы соорудить новый кожух, но из–за этого приходилось жертвовать защитой огневых точек.
В общем, все оборонительные системы фрегата оставляли желать лучшего. Потеряв носовую часть, корабль лишился передней брони. Теперь для того, чтобы осуществлять защиту корабля в этой его части, пришлось устроить круглосуточное дежурство двух артиллерийских батарей, которые занимались тем, что выслеживали и расстреливали все метеориты, грозящие оголенному фрегату. «Стайники» повредили палубу, где хранились дроны, а рельс, предназначенный для их запуска, был сломан во время последней отчаянной попытки фрегата обрести ускорение, поэтому «Рысь» потеряла возможность выпускать большую флотилию оборонительных дронов. Но что самое худшее — корабль лишился энергопоглощающей оболочки. Она исчезла, разлетелась по космосу на миллионы километров.
Совсем мало брони. Нет возможности выпустить тучу дронов–защитников. Энергопоглощающей оболочки тоже нет. Зай с тоской думал об этом. Что было бы, если бы сейчас по фрегату выстрелили из кинетического или лучевого орудия. Что? Зай не знал ответа.
Кроме того, сильно пострадали процессоры бортовых компьютеров. Ни одна из специфических подсистем не была утрачена, поскольку вся система в целом разрабатывалась, предусматривая возможность «плавного дегрейда». Изображение и звук в пространстве синестезии работали с небольшими помехами, экспертный компьютер барахлил, корабль медленнее реагировал на условные жесты — это напоминало противные задержки в разговоре при посредстве спутниковой связи.
В передней четверти корабля царил вакуум, там следовало заделать трещины в переборке грузовой палубы. Вещество крепче броневого сплава для обшивки звездолетов в Империи не производилось, но когда этот сплав получал повреждения, о былой его крепости следовало забыть. До тех пор, пока нос корабля пребывал в таком плачевном состоянии, никому в здравом уме не пришло бы в голову соваться за переборку носового артиллерийского отсека без тяжелого скафандра.
Помимо всего прочего, на борту фрегата поселился неприятный запах. Не хватало воды и азото–кислородной смеси, а цистерны с бактериальной средой — основой биосферы «Рыси» — получили повреждения. Обширные участки жилой зоны экипажа были покрыты бурно разросшейся плесенью. Руководителя службы биопереработки, убитого во время атаки «стайников», реанимировали, но отмеченные почетом воскрешения мертвецы никогда не сохраняют той практичности ума, которой славились при жизни. Сэмьюэль Вриз испытывал огромную любовь к бонсаи и достиг больших успехов в их выращивании в условиях низкой силы тяжести. Лаурент Зай был слишком «серым» для того, чтобы отдавать бессмертному строгие приказы. В итоге Вриз уделял своим возлюбленным деревцам гораздо больше внимания, нежели вверенной его попечению экосистеме корабля. Короче говоря, до захода в порт на борту «Рыси» ввели экономию воды. В душе, словом, было не поплескаться.
Но хотя бы все дышали.
Почти все.
Зай потерял тридцать два человека из своего экипажа. При атаке «стайников» погибли девятеро, двадцать один — когда риксы обработали «Рысь» лучевым оружием. Прицельный лазер врагов проделал сквозную дыру в боку фрегата, в отсеке вспыхнул пожар. При последней атаке хаотические гравитоны одарили половину экипажа различными формами рака. Корабельные медики пока продолжали вводить особо сильно пострадавшим нанолекарства. Однако следует отметить, что это был второй этап лечения: данные наноустройства выводили из организма пациентов своих чуть более крупных сородичей, которые занимались непосредственным поглощением тканей, омертвевших после гравитационного ожога. В то время, когда старший помощник Хоббс по заданию капитана продвигалась к бригаде Фрика, на нее напала и тем самым выдала себя еще одна мятежница. Она пыталась убить Хоббс, но в итоге сама погибла от декомпрессии. Ну и конечно, Телмор Бигз — инженер–сержант, спасший «Рысь». Истинный герой. К сожалению, Бигза, так же как и половину тех, кто пострадал во время лазерной атаки, и восьмерых членов экипажа, убитых «стайниками», реанимировать было невозможно. От тела Бигза ничего не осталось, кроме экзотических фотонов, составлявших шар, расширяющийся со скоростью константы с. Вероятно, лет через пятнадцать какая–нибудь дальнозоркая антенна на его родной планете Иррин могла бы заметить вспышку, ставшую свидетельством смерти Бигза.
И все же «Рысь» выполнила возложенную на нее задачу.
За несколько часов, истекших со времени сражения, масштабы одержанной победы — и удачи, конечно — наконец улеглись в измученном разуме капитана Зая. Они уничтожили принимающую антенну риксского крейсера, предотвратили контакт между вражеским кораблем и гигантским разумом, оккупировавшим планету Легис. И при этом они все еще были живы.
Капитан Лаурент Зай дожил до того момента, когда ему было даровано монаршее помилование, он уцелел, хотя на его жизнь покушались мятежники и несмотря на то, что ему было поручено самоубийственное задание. Ему следовало поблагодарить Иокима Маркса, Кэтри Хоббс и, конечно же, Телмора Бигза. Но война продолжалась. Все жертвы, все блестящие таланты подчиненных Зая оказались бы напрасными, если бы он сам и его корабль не сумели справиться со злобой риксов и с недовольством Его императорского величества.
И еще: все победы лишились бы смысла, если бы Зай не увиделся вновь со своей любимой.
Он хотел, чтобы его корабль снова стал боеспособным.
— Капитан? — вмешалась в его раздумья Хоббс.
Он обернулся и посмотрел на старшего помощника. Приятно было, что она опять здесь, в командном отсеке, рядом. Почти так же приятно, как возможность снова шевелить протезами.
— Докладывайте.
— Риксский крейсер продолжает погоню. Мы засекли еще несколько вспышек ускорения.
Зай покачал головой. Риксы снова начали погоню за «Рысью». Два часа назад они пустили вслед фрегату пару дальнобойных дронов. Эти дистанционно управляемые дроны могли ускоряться до шести g Они догнали фрегат меньше чем за час. Стрелок Уилсон включил кормовые лазеры и уничтожил вражеские дроны на скорости тридцать тысяч километров в час. Как бы ни был беззащитен в данный момент фрегат, все равно ему не могли всерьез грозить какие–то два дрона–разведчика. Правда, как бы то ни было, этим дронам удалось ощупать «Рысь» лучами активных датчиков.
Упорство риксов изумляло. Их миссия провалилась, и все же капитан крейсера продолжал погоню, он упрямо посылал дорогостоящие дроны вдогонку за «Рысью», дабы они пугали и «щупали» имперский фрегат. Верно, маленький фрегат унизил более крупный боевой корабль, но мщение было для риксов нехарактерно.
Зай гадал, не упустил ли он чего–то. Не осталось ли в итоге сражения какого–то неразрешенного вопроса.
— Хоббс.
— Капитан?
— Какие из наших активных датчиков сейчас работают?
Несколько секунд Зай наблюдал за тем, как взгляд его старшего помощника, направленный в синестезическое пространство, осматривает недра инфоструктуры фрегата.
— Все наши сверхсветовые датчики направлены на крейсер, сэр. Кроме того, до сих пор включены на боевую мощность датчики ближней обороны. А еще за бортом в данный момент — несколько дронов–разведчиков. Несут противометеоритную вахту.
— Это все?
— Капитан? — Хоббс не смогла сдержать удивления. — Три четверти членов экипажа, отвечающих за работу датчиков, погружены в гиперсон, сэр.
Они заступили на вахту на шесть часов раньше остальных.
— Когда бы мы смогли разбудить некоторых из них, Хоббс?
— Прямо сейчас, если хотите, сэр.
— Я хотел спросить, когда их можно разбудить так, чтобы они успели выспаться. У меня вовсе нет желания доводить кого–нибудь до нервного шока.
— Циклы гиперсна составляют два часа, сэр. Через сорок минут я могу предоставить вам бригаду из четырех человек, не врываясь ни в чьи сны.
— Отлично. Как только соберете бригаду, пусть они перенацелят несколько сверхсветовых датчиков на траекторию подхода риксского крейсера.
— На траекторию их первоначального входа в систему Легиса, сэр?
— Да. Хочу убедиться в том, что мы ничего не упустили.
Хоббс заморгала, стараясь прояснить поле вторичного зрения. Черты ее лица стали суровее, она широко раскрыла глаза.
— Не упустили ли мы еще один риксский корабль, капитан? Очень надеюсь, что нет.
— И я на это надеюсь, Хоббс. И я.
Зай отвернулся к воздушному экрану и стал думать о том, не мешает ли он процессу исцеления своего корабля тем, что отдает приказ разбудить измотанных подчиненных и мотает нервы старшему помощнику. Может быть, ему самому следовало бы нацепить гиперсонный шлем? За последние часы изображение на воздушном экране значительно ухудшилось, и Зай догадывался, что дело здесь не только в барахлящем процессоре «Рыси». У него самого барахлил мозг. Вторичное зрение начинало подводить только при запредельной усталости.
«Уж не подцепил ли я случайно паранойю?» — гадал Зай.
— Хоббс, не нужно пока выполнять этот приказ. Пусть все по возможности получат два полных цикла сна.
— Хорошо, сэр. Но как только мы полностью восстановим силы, то обязательно проведем поиск в том направлении.
— Непременно. А пока я и сам приму сеанс гиперсна. Проснусь — поспите вы.
— Но у нас еще двадцать ремонтников, которым так и не удалось…
Капитан Зай протянул руку и коснулся повязки на предплечье старшего помощника. Ее форменный костюм до сих пор был забрызган кровью. У Хоббс даже не было времени переодеться. Пальцы Зая легли на рукоятку пистолета, заряженного разрывными пулями. Теперь под рукавом куртки к запястью Хоббс был пристегнут такой пистолет. Он, как прежде наручные часы, был извлечен из капитанской коллекции реликвий, и знали об этом только сама Хоббс и Зай. Мог объявиться еще кто–то из не пойманных мятежников, жаждавших кровавой мести.
— Потерпите еще два часа, Хоббс. Потом — спать, — скомандовал он.
Кэтри смирилась и кивнула.
Прежде чем погрузиться в гиперсон, Зай переключился на личный визуальный канал и запросил схему звездной системы Легис. Риксы проделали путь в несколько световых лет. Сначала прислали десантный корабль для захвата Императрицы, потом, следом за ним — здоровенный крейсер. Немалые силы были брошены для осуществления этой миссии, в итоге провалившейся.
А больше они ничего не послали?
ГИГАНТСКИЙ РАЗУМ
Александр ощутил легчайший, едва заметный укол на уровне сознания и возрадовался.
Гамма ощущений ретранслятора была ужасающе ограниченной. Зрение с низким разрешением, в четырехбитном черно–белом диапазоне. Четыре глаза устройства давали ему всего сто восемьдесят градусов периферического зрения. Но и этого суженного и тусклого поля зрения ретранслятору хватало для того, чтобы найти на снегу других таких же, как он.
Гигантский разум неловко передвигал свое новое приобретение, теперь повиновавшееся ему и ставшее его частью, по каменистой снежной равнине к соседнему ретранслятору. Десятиметровое путешествие отняло девяносто секунд. Подвижность крошки–ретранслятора прежде всего ограничивалась необходимостью в поиске солнечного света — источника энергии и залога сохранения равномерного распределения колонии антенн в случае повреждения значительного их числа.
Приблизившись к своему двойнику, ретранслятор забрался ему на «спину» — ни дать ни взять бронированное насекомое, приступившее к ритуалу спаривания. На самом деле это устройство разрабатывалось так, чтобы подобные маневры были невероятны. С расчетами, необходимыми для осуществления сложных движений, ни за что не справился бы более чем скромный компьютерный интеллект ретранслятора. Для того чтобы ретранслятор повиновался его воле, Александр был вынужден увеличить содержимое его доступной внутренней памяти в несколько тысяч раз. Компьютерная мощность гигантского разума хлынула в бутылочное горлышко тусклого умишка ретрансляторной антенны, будто океанский прибой через соломинку для коктейля. Как бы то ни было, затея Александра удалась. Уподобившийся насекомому ретранслятор обхватил лапкой–опорой блок питания своего собрата и вернул коробку в правильное положение.
Теперь Александр поселился уже в двух ретрансляторах.
Маленькие «блюдца на ножках» потопали в разные стороны, и каждое из них искало очередного собрата, дабы обратить его в новую веру. Теперь гигантский разум должен был начать распространяться подобно вирусу бешенства, и каждая жертва была обречена на то, чтобы заразить еще кого–то. Мало–помалу в движение приходили все новые и новые участки ретрансляционного поля.
Однако при этом блоки данных, скопившиеся в гражданской информационной сети, Александр оставлял нетронутыми. Ретрансляторы не могли получить никаких данных из планетарной инфоструктуры и соответственно не могли передать их в центр связи.
Пусть имперские тупицы получат сюрприз.
Гигантский разум ожидал завершения процесса на ретрансляционном поле. Время шло. Одновременно Александр следил за развитием событий в космосе.
РЫБАК
Как прекрасно сочетались закат и прилив.
Последние алые стрелы света выпускало заходящее солнце, садившееся в воду, ласково гладившую босые ступни Иокима Маркса. Течение усилилось, поскольку начался прилив, и волны расширили пролив с песчаным дном, соединявший залив с океаном. Иоким почувствовал, как его неподвижные ноги медленно исчезают, прячутся под постепенно скапливающимся песком, который приносили волны.
Он стоял совершенно неподвижно.
Заметив первые несколько блесток, миновавших его, Иоким не пошевелился. Словно плавающие свечи, пламя которых становилось чуть тусклее под слоем воды в несколько сантиметров, эти блестки были пригнаны усиливавшимся течением. Маркс ждал. Еще несколько блесток проплыли мимо. В сгущающихся сумерках он видел, как начинает искриться поверхность лимана — это засветились люминесцентные рыбы, весь день пролежавшие на мелководье и успевшие за это время накопить солнечную энергию.
Еще несколько блесток мелькнуло поблизости. Наконец Маркс выбрал одну из них.
Рыбак поднял острогу, а светящаяся рыба поплыла по дуге — ее оттолкнул один из водоворотиков, вертевшихся возле ног Иокима. Рыба проплыла мимо него и направилась дальше. Метр за метром она уходила в более глубокие воды лимана. Когда рыба ушла на десять метров, Иоким метнул острогу.
Острога вылетела из его ладони быстро, но по мере приближения к концу полета ее движение стало медленнее. Рыболовное копье вошло в воду без всплеска и едва успело вонзиться в светящуюся добычу, а потом с нарастающей скоростью стало возвращаться к Иокиму — так, словно его соединял с человеком длинный эластичный канат. На конце остроги пучок металлических пальцев цепко держал извивающееся существо. Рыба, извлеченная из родной стихии, изумленно сверкала.
Иоким ловко поймал вернувшуюся острогу.
Он осмотрел рыбу; яркая, ровно горящая, спинной плавник — с синими и нежно–розовыми пятнышками. Рыбак поднес конец остроги к кромке берега, где стояла стеклянная банка с морской водой. Пальцы на конце остроги разжались и выпустили рыбу в банку. Та начала возмущенно кружить по своей тюрьме.
Рыбак отвернулся от пойманной добычи и поднял острогу для нового броска. Теперь светящиеся рыбы заплывали в лиман небольшими группами. Почти совсем стемнело, только на линии горизонта еще лежало несколько багровых щупалец. Нужно было работать скорее, чтобы наполнить банку уловом.
И тут вдруг разверзлись небеса.
Образовалась длинная, ослепительно–яркая трещина, и из ночного неба вниз хлынул свет дня. Вода под ногами у Иокима высохла, легкий плеск маленьких волн превратился в зловещий гул. Слепящая синева небес сменилась знакомой лазурью — отличительным цветом пустого интерфейса.
Кто–то разбудил мастера–пилота Иокима Маркса, совсем не вовремя вывел его из состояния гиперсна. Ровный ритм искусственного сна был специально предназначен для плавного восстановления сил организма, и вот теперь он был нарушен. В ушах у Маркса раздавался шум разорванной реальности, звуком подобный вою бензопилы, все тело горело, возмущенное тем, что ему не дали полностью избавиться от усталости.
— Уж лучше бы это было что–то важное, — полусонно пробормотал Маркс.
— Очень важное, — прозвучал голос Хоббс. Старший помощник дала мастеру–пилоту еще несколько секунд и восстановила его первичное зрение. Маркс заморгал. Веки у него были будто резиновые. И точно: рядом с его койкой, в его каюте стояла самая настоящая Хоббс.
Мастер–пилот не мог припомнить, чтобы хоть раз видел старшего помощника где–нибудь, кроме командного отсека.
— В чем дело?
— Темное пятно, — ответила Хоббс.
— Что?
— На траектории подлета. Может быть, там еще один риксский корабль.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Теперь Хоббс понимала, почему они гак долго его не замечали.
Никакой «подписи» двигателя. Никакого излучения легких гравитонов. Никаких собственных активных датчиков. Даже теперь всей информацией, имевшейся в распоряжении экипажа «Рыси», были изображения некого темного пятна, затмевавшего далекие звезды на протяжении нескольких световых миллисекунд. Что бы собой ни представлял этот объект, он оставался невидимым для сверхсветовых датчиков и находился слишком далеко для того, чтобы о нем могли поведать что–либо определенное активные датчики «Рыси».
Но объект был огромен.
— Не меньше пятидесяти километров в поперечнике, — повторила лейтенант Тайер.
— Запасная принимающая антенна, — сказал главный бортинженер Фрик. — Летит, можно сказать, на буксире следом за крейсером.
— Почему настолько далеко позади? — спросила Хоббс.
При таком отдалении встреча крейсера с антенной была бы достаточно сложным мероприятием. На данный момент «Рысь» могла добраться до антенны быстрее, чем менее поворотливый риксский корабль.
— Вероятно, они хотели, чтобы антенна оставалась невидимой, — предположил капитан. — Ведь она летит абсолютно бесшумно. Мы бы не заметили ее, не будь она настолько громадна.
«А если бы наш капитан не был таким параноиком, — мысленно добавила Хоббс, — мы бы ее не заметили, невзирая на гигантские размеры». Меньше всего кто бы то ни было ожидал, что в систему Легис пожалует еще одно риксское судно.
— Не обязательно предполагать, что этот объект летит бесшумно, — негромко проговорила Тайер. — Может быть, это просто инертная материя.
— Когда мы сможем узнать ее массу? — спросил Зай.
Тайер задумчиво воззрилась в одну точку.
— Через четырнадцать минут дрон, управляемый мастером–пилотом, окажется на нужном расстоянии от объекта, и мы получим необходимые сведения.
Хоббс посмотрела на Маркса, сидевшего напротив нее за столом, и снова пожалела, что капитан настоял на том, чтобы мастера–пилота разбудили до завершения цикла гиперсна. Иоким выглядел усталым и рассеянным. Вдобавок время от времени он вдруг сильно вздрагивал. Нет, если Маркс не сможет ясно мыслить, никакой его хваленой ловкости в пилотировании не хватит.
Дрона–разведчика запустили почти сразу после того, как впервые заметили темное пятно. Пусковой рельс вышел из строя, он не мог разогнать дрон, поэтому запуск был осуществлен без помощи электромагнитов, с нулевой релятивистской скоростью. Этот дрон оставался последним быстроходным разведывательным аппаратом «Рыси» и мог лететь в течение часа с ускорением в шесть g. Дрон уже успел развернуться и вот–вот должен был уравнять свою скорость со скоростью движения неизвестного объекта.
— Не потеряй этого дрона, Маркс, — сказала Хоббс. — У нас их и так совсем мало осталось.
Маркс протер глаза.
— Не потеряю, старший помощник Хоббс. Но лучше бы мне забраться под родимый колпак. — Он медленно поднялся. — Сэр, — дрожащим голосом добавил он, слегка поклонился капитану и вышел из командного отсека.
Как только мастер–пилот ушел, слово взял стрелок Уилсон.
— Сэр, это не может быть боевой корабль. Он слишком велик. По сравнению с ним все риксские суда, какие мы только видели до сих пор, — сущие карлики.
— Он крупнее лакского корабля–колонии, — сказала Хоббс. — А в истории Империи никому не встречались звездолеты размерами больше лакских.
— Может быть, это вообще ничто, — признался капитан Зай. — Часть светового паруса, оставшаяся после их первичного ускорения. Может быть, это даже сектор принимающей антенны или вообще что–то сломанное и брошенное несколько лет назад.
Хоббс кивнула. Если на то пошло, объект мог быть и планетоидом, случайно залетевшим в систему Легис. Но это казалось маловероятным.
Объект почти четко двигался «по следам» крейсера и того десантного корабля, который атаковал дворец Императрицы.
Чем бы ни являлся этот объект, он явно был риксским.
БОЕВИК
Кто–то дотронулся до головы х_рд, и она это почувствовала.
Она сняла капюшон, высунулась из сугроба, отряхнула снег с волос и лица. Как только она выпрямилась и села, позвавший ее ретранслятор поспешно потопал назад.
Все тело у х_рд сковало холодом. Риксы–боевики чувствуют боль, но редко бывает так, что им приходится терпеть боль дольше, чем до того мгновения, когда организм ответит на нее предупреждением. Однако теперь, после долгого падения с огромной высоты, через слои морозного разреженного воздуха, после тех часов, которые х_рд пришлось пролежать в снегу, ей казалось, что все мышцы у нее заледенели и наполнились болью. Порезы и ссадины на лице покрылись корочками, сломанный нос, похоже, распух. Даже гиперуглеродные суставы — и те, казалось, замерзли и плохо двигались.
Но вот х_рд почувствовала, как повышается температура ее тела. Согревание должно было отчасти вернуть ей подвижность. Правда, как только она согреется, имперские приборы, оборудованные термальными датчиками, смогут легко ее найти. Появление малыша–ретранслятора означало, что всего через несколько минут Александр осуществит окончательный захват центра связи. Значит, х_рд ожидало спасение. По другую сторону окружавшего территорию центра электрифицированного забора стояли наготове несколько небольших самолетов. Но ничего гуманного в спасении рикса со стороны Александра, к слову сказать, не было. Ее побег должен был стать всего–навсего отвлекающим маневром.
Так что чем больше шума она наделает, тем будет лучше.
Рикс принялась разминать затекшие мышцы, а ретранслятор утопал прочь. Путь, выбранный маленькой ходячей антенной, указывал то направление, откуда начнется атака. Х_рд последовала за ретранслятором. Она снова ползла урывками, чтобы ее не засекли датчики движения. Но теперь все же быстрее и чуть менее осторожно. Александр хотел, чтобы имперские охранники отреагировали на побег диверсантки со всей серьезностью, бросили на ее уничтожение главные силы. Это должно было отвлечь их от передвижений ретрансляторов. Расширение сферы контроля гигантского разума входило в критическую фазу.
За последние шесть часов Александр обратил в свою веру множество ретрансляторов, и каждый неофит за несколько минут приводил в общину нового собрата. Как в любой геометрической прогрессии, число ретрансляторов, управляемых Александром, вырастало катастрофически быстро. Очень скоро больше половины колонии антенн должно было прийти в движение. Даже не блиставшие умом имперские сотрудники не могли не заподозрить неладное.
И заподозрили бы, если бы их внимание не отвлеклось на что–нибудь ужасное.
Неожиданно над горизонтом перед х_рд появились метеоры. В небо потянулись светящиеся дуги. Вспышки на линии горизонта показывали, в каких местах рвутся наземные мины. Через двадцать секунд задрожала от выстрелов земля, послышался неприятный вой снарядов. До забора оставалось четыре километра. Х_рд поднялась и побежала к забору — прямо в ту сторону, где шла пальба. Радость охватила ее. Этот этап в ее задании был самым опасным, но так приятно наконец размять ноги.
Небо ожило. В холодном, чистом воздухе четко виделся каждый снаряд.
Атаку на забор начала собранная Александром разномастная армада, куча автоматических летательных аппаратов — дирижабли метеослужбы, беспилотные машины, следящие за миграцией птиц, опылители растений, воздушные змеи с функцией солнечных батарей. Несколько дней назад на Легисе пропали все до одного устройства слежения за воздушным транспортом. Те немногие из них, которым удалось уцелеть в нелегком пути до приполярных районов, тоже вошли в состав атакующего войска. Несколько угнанных экологических спутников спикировали с неба и врезались в закрытые бронированными колпаками постройки. В атаке поучаствовали даже некоторые из ходячих и летающих игрушек, в свое время извлеченных х_рд из куч упавшего с самолетов багажа. Игрушки сновали перед забором, отвлекали на себя огонь, жертвуя собой, попадали в капканы, силки из моноволокон и подрывались на минах.
Эта пестрая команда для самого центра связи угрозы, конечно же, не представляла. Очень немногие из тех машин, которые атаковали забор, могли сравняться силой даже с одним–единственным сотрудником местной милиции. Но с того дня, как Рана Хартер бежала отсюда вместе с х_рд, вся система обороны центра работала с максимальной мощностью. Артиллерия, установленная вдоль забора, за минуту выпускала тысячи мелких снарядов по изготовленным из майлара воздушным змеям. В метеозонды летели снаряды размером с автомобиль, а детские игрушки погибали от разрывов кассетных мин.
Х_рд мчалась в ту сторону, где шла стрельба. Она на ходу выхватила из ранца свой риксский бластер. Со времени перестрелки во дворце она им практически не пользовалась и берегла мощные заряды этого оружия на черный день.
Флаер–разведчик ожидал ее по другую сторону забора. Машиной управлял Александр, а рикс должна была дождаться того момента, когда автоматическая артиллерия расстреляет все свои боеприпасы в бою с фальшивым противником и на время заглохнет. Оборонительная огневая мощь забора была рассчитана на короткий, предупредительный обстрел, призванный задержать врага до прихода подкрепления. Так что снарядов здесь хранилось не так много.
Неожиданно на сканере х_рд взвыл сигнал тревоги. Она провела видоискателем прибора по линии горизонта и обнаружила, что первое из подкреплений уже в пути: два вездехода на воздушной подушке мчались в ее сторону от главных казарм центра связи.
Рикс–боевик изменила направление и побежала вдоль забора. Для того чтобы сработала первая уловка, ей нужно было добраться до дальнего края зоны снежного заноса. Х_рд перевела указатель режима работы бластера в положение «обманная стрельба» и упала на колени.
Прицелившись, х_рд выпустила по вездеходам долгую очередь разрозненных фотонов. Ее бластер при этом выдал широчайший спектр электромагнитных волн, вследствие чего у врагов могли возникнуть какие угодно предположения об оружии, из которого по ним только что выстрелили. Затем рикс посмотрела на сканер.
Вездеходы изменили направление и направились к ней. Позади них на экране сканера появились характерные «подписи» новых машин. План сработал. Имперская охрана решила, что имеет дело со злоумышленником, проникшим на территорию центра через поврежденный забор. Если они поверили, что кому–то удалось преодолеть жуткий огневой рубеж, оберегавший забор, то их тревогу очень даже можно было понять.
Зоркие глаза х_рд заметили вспышку света в противоположной стороне. Еще один, менее многочисленный контингент «подчиненных» Александра атаковал забор с другой стороны. Всего Александр подготовил четыре диверсионные группы, чтобы разделить силы противника. Правда, три добавочные группы состав имели мизерный, но расчет был на то, что имперская охрана переоценит врага, приняв за ложную как раз первую атаку.
Вездеходы приближались к х_рд. Они подлетали к занесенной снегом расселине с другой стороны. Вой реактивных турбин заглушал даже шум сражения возле забора. Рикс–боевик вывела режим своего бластера на ближнюю перестрелку — на тот случай, если ее прижмут.
Теперь она видела вездеходы, поднимавшие на лету клубы снега. Как только одна из машин открыла огонь, х_рд упала на снег. Мерзко заныли полетевшие из автоматической пушки снаряды. Впереди рикса поднялась волна снега и земли.
Но вот вездеходы добрались до сугроба — места приземления х_рд. Обычно слежавшиеся снежные заносы в тундре были прочнее бетона, но здесь тяжелые машины ожидал сюрприз.
Вездеходы подлетели к сугробу на скорости триста километров в час, и тонкая корка наста стала для них чем–то вроде настеленных над ловчей ямой веток и листьев. Пожалуй, приправленный наноустройствами снег немного замедлил полет машин, но их бронированная масса и огромная скорость таили запасы кинетической энергии, в тысячу раз превышавшие те, что свойственны бегущему со всех ног человеку. Стоило вездеходам чуть провалиться, как в отверстия на их бронированных днищах гейзерами повалил предательский пеноснег. Через несколько секунд х_рд ощутила ударную волну, распространившуюся после того, как тяжеленные машины ударились о стенку скальной расселины. При этом в лицо х_рд угодил комок смерзшейся земли. Снова открылась ссадина на брови, резкая боль пронзила сломанный нос. Из расселины вырвался столп пламени, а за ним — громадное облако пеноснега.
Рикс отерла с лица кровь и дважды выстрелила из бластера по снежной туче. Пусть ее враги думают — по крайней мере, на протяжении ближайших нескольких минут, — что вездеходы погибли не от чего–нибудь еще, а от огня диверсантов.
Х_рд посмотрела на дисплей сканера. Расселину огибало следующее подразделение вездеходов. После внезапной гибели своих собратьев они не пошли их курсом. Появились следы отдачи после выстрелов из дальнобойных орудий, и х_рд вывела свой бластер в снайперский режим (энергетический заряд небольшой, а точность попадания — высокая) на тот случай, если к ней подберутся ближе.
При всем том, по ее расчетам, она выиграла для себя несколько столь необходимых минут.
Х_рд развернулась и снова побежала к забору. Перестрелка там затихала. Это означало одно из двух: то ли в имперском арсенале кончились боеприпасы, то ли все атакующие силы были истреблены. Рикс надеялась на первый вариант. Сканер показывал, что приготовленный для ее спасения флаер–разведчик все еще цел и невредим и ждет по другую сторону забора.
Как только х_рд оказалась в непосредственной близости от заграждения, ее засек автоматический пулемет и открыл по ней огонь. Рикс упала на снег и поползла, на ходу перенастраивая бластер. Перекатившись в положение для стрельбы, она с первого же выстрела уничтожила огневую точку. Когда на ее пути попался следующий автоматический пулемет, тот тоже выпустил в ее сторону несколько очередей трассирующих пуль, но она без труда утихомирила его. Забор был сооружен с типичной ошибкой: он предназначался для борьбы с нарушителями, пытающимися проникнуть на территорию извне, а не теми, кто хочет покинуть ее изнутри. Большая часть пуль и снарядов, выпускаемых из огневых точек, падала с наружной стороны заграждения. Главную опасность для х_рд представляли стационарные мины и растяжки из моноволокна — туго натянутые нити толщиной всего в одну молекулу, были способны разрезать гиперуглеродные кости рикса с той же легкостью, что нож — воду.
Но сейчас не время было раздумывать об опасности. Очень скоро имперские вездеходы должны были понять, что их ловко провели.
Рикс–боевик бежала дальше. Через каждые несколько шагов она стреляла в землю на сто метров перед собой. Мощные плазменные разряды в сопровождении языков пламени сотрясали тундру. Казалось, рикс бежит по следам какого–то громадного демона — огнедышащего, но при этом невидимого. За счет ударной волны детонировали стационарные мины, а автоматические пулеметы реагировали на языки пламени и палили по ним, а вовсе не по х_рд. Ярко вспыхивали впереди нити моноволокна и тут же сгорали.
Осколки шрапнели попадали в лицо, рассекали кожу рикса и ткань ее защитного костюма. Ботинки расплавились от прикосновения к раскаленной земле в тех местах, куда попали разряды плазмы. Даже флексор–металлические ступни х_рд пострадали от ожогов. Один из автоматических пулеметов обнаружил ее и успел выпустить очередь прежде, чем она разнесла его на куски выстрелом из бластера.
А потом ее оружие дважды тревожно пискнуло: бластер перегрелся, и в нем подходили к концу боеприпасы.
Еще одна пулеметная очередь — и х_рд споткнулась.
Она упала там, где разряд, выпущенный из ее бластера, угодил прямо в стационарную мину, и от ее разрыва в земле образовалась глубокая воронка. Раскаленная докрасна земля на дне воронки больно обожгла руки рикса, от жара х_рд была вынуждена зажмуриться. Ноздри наполнились мерзким запахом паленого — это горели ее собственные волосы.
Обгоревшими пальцами х_рд нащупала рекогносцировочный прибор. Удалось ли ей пробраться через заграждение достаточно далеко для того, чтобы к ней мог подлететь флаер? Рикс заставила себя разжать веки и уставилась на дисплей прибора. В тускло–багровом свечении, испускаемом стенками кратера, она увидела, что прибор расплавился. Х_рд опустилась на колени и закрыла лицо обожженными, покрытыми волдырями руками. Ее гиперуглеродные коленные чашечки прикоснулись к раскаленной земле. Она ничего не почувствовала. Выпускаемые в кровь обезболивающие препараты лишили ее кожу какой бы то ни было чувствительности.
Рикс–боевик подумала о том, что последние несколько часов страдала от арктического мороза, а теперь может до смерти обгореть.
Но вот она услышала приближающийся звук реактивного мотора. Увы, это был не флаер. Х_рд настигал вездеход на воздушной подушке. Она развернулась, подняла бластер, вгляделась, пытаясь что–то рассмотреть сквозь завесу жаркого марева.
Вездеход приближался к ней, он двигался медленно, чтобы датчики заграждения не спутали его с диверсантом, и лавировал из стороны в сторону: обнаружить злоумышленницу было непросто посреди воцарившегося в районе заграждения хаоса.
Х_рд прицелилась и нажала на кнопку.
Ничего не произошло. Энергопоглощающая панель бластера раскалилась добела, она не могла охладить оружие до такой степени, чтобы из него можно было выстрелить, находясь внутри пышущей жаром воронки.
Вездеход надвигался. Он был совсем близко.
Рикс–боевик нажала обгоревшими пальцами на кнопки бластера, предназначенные для самоуничтожения, и перебросила оружие через край воронки. Бластер полетел навстречу вездеходу.
Вездеход тут же открыл ответный огонь. Х_рд распласталась на земле. Картечь, жаркими стрелами прошившая ее желудок, глухо ударилась об оплавленное дно воронки.
Еще через пару секунд стрекотание пулемета, установленного на вездеходе, затихло после взрыва бластера. Над воронкой пронеслось полотно плазмы. Воздух вокруг х_рд ухнул и устремился вверх, со всех сторон вспыхнули маленькие язычки пламени. Когда к риксу возвратился слух, она услышала жалобное гудение турбины вездехода, подобное вою раненого зверя. Эхо подсказывало: машина отступает.
Рикс с трудом поднялась на четвереньки. От ее противопожарного костюма почти ничего не осталось, а оставшееся клочьями приплавилось к ее коже. Осязание настолько притупилось от анальгетиков, что х_рд с трудом сохраняла равновесие. Флексорметалл, оберегавший ее ступни, утратил какую бы то ни было эластичность, стал жестким и потрескался от жара.
Х_рд проводила взглядом отступающий вездеход. Он подпрыгивал на воздушной подушке, словно игрушка, подвешенная на резинке. Броня раскалилась добела и жарко светилась. «Жив ли экипаж? — мелькнула мысль у риксы, — или эту машину ведет компьютер, и теперь она слепо шарахается из стороны в сторону, одурманенная ударной волной?»
В глазах у х_рд стоял туман, глаза пересохли и щурились от жара. И все же рикс разглядела вдалеке еще два осторожно надвигающихся вездехода. Она провела рукой по оплавленному пластику ранца и нашла шипевшие и совершенно бесполезные дымовые гранаты, разбитый дистанционно управляемый дрон, а еще — бесшумное дротиковое ружье, некогда по–риксски изящное, а теперь превратившееся в уродливую спекшуюся массу.
Короче говоря, у нее не осталось ровным счетом ничего, что можно было бы противопоставить бронированному вездеходу.
Рикс выхватила моноволоконный нож: и с трудом поднялась на ноги и выпрямилась.
Вездеходы кружили в нескольких километрах от нее, приближаться боялись. Взрывы посреди заграждения позади рикса прекратились.
Неожиданно рикс ощутила покалывание, вызванное скопившимся зарядом статического электричества.
А потом воронка наполнилась шквалом, и ее раскаленные стенки вспыхнули жарким пламенем — так сильный ветер раздувает тлеющие уголья. Это опускался флаер. Х__рд догадалась, что у нее, видимо, сильно пострадал слух, если такая шумная машина подобралась к ней незаметно.
Один из вездеходов открыл огонь, флаер ответил ему взаимностью. Звук выстрелов небольшого автоматического пулемета звучал жалко, и все же вездеход попятился. Машины вели себя осторожно после жуткого взрыва бластера.
Флаер завис на воздушной подушке прямо над х_рд. Воздух внутри воронки буквально вскипел. Рикс встала на цыпочки, протянула руки и ухватилась за одну из распорок шасси. Флаер сразу же взмыл ввысь и полетел прочь от воронки. Через десять секунд машина поднялась над землей на сто метров и продолжила набор высоты.
Болтаясь под днищем флаера и держась за распорку шасси скрюченными руками, х_рд посмотрела вниз, на заграждение. Она увидела полосу разрушений: оставленную ею ровную череду бластерных воронок, идущую изнутри к наружному краю, рябь черных кратеров, отмечавших взорвавшиеся мины, разбитые вездеходы и всевозможные следы дружественного огня, обозначавшие встречную атаку, устроенную подопечными Александра. Две линии разрушений встречались на середине пути. Заграждение в этом месте все–таки оказалось полностью уничтоженным. Всего лишь несколько ярких линий трассирующих снарядов устремились вслед за набиравшим высоту флаером. Снаряды не долетали до цели, да и стреляли орудия теперь короткими очередями — берегли иссякающие боеприпасы.
Х_рд понимала, что вот–вот потеряет сознание. Она не доверяла мышцам своих обгоревших рук, не думала, что сумеет долго продержаться и не разожмет пальцы, поэтому собрала последние силы, подтянулась и перевалилась через борт флаера на сиденье стрелка.
— Отнеси меня к Ране Хартер, — приказала рикс своему божеству.
И лишилась чувств.
ГИГАНТСКИЙ РАЗУМ
Александр был наготове.
По всей планете Легис–XV вдруг произошел массовый отказ электронных устройств. В системе телефонии прервалось четверть миллиарда разговоров, бортовые компьютеры аэромобилей отключились и перевели машины в режим ручного управления, на биржевых дисплеях вместо аккуратных колонок цифр замелькали многоцветные молнии. Многие люди, осуществлявшие свою деятельность дистанционно — хирурги, инженеры, сетевые игроки, — пережили паралич вторичного зрения и слуха и, естественно, пришли в жуткую ярость. На воздушных экранах, искусственных пейзажах, слоях вторичного зрения краски перемешались и сменились бурным потоком данных в самой откровенной форме.
В мозговых центрах планеты — дирекции воздушного транспорта, на главной валютнообменной бирже, в штабе отдела милиции по борьбе с информационным терроризмом — сотрудники таращились на воздушные экраны размером с футбольное поле, картина на которых напоминала снежную бурю. На миг оторопевшие операторы ослепли. А потом подключили большие плоские дисплеи, установленные на случай аварийных ситуаций. Запасные дисплеи во всех организациях — коммерческих, гражданских и военных — выдали на редкость непривычное изображение, до странности одинаковое с точки зрения перспективы.
Инфоструктура билась в конвульсиях, будто живое существо. Огромные информационные каналы то растягивались, то в унисон сжимались. Ими овладело мощное движение, подобное волнам перистальтики, и у этого движения был единый и единственный источник.
Александр упорно мчался к полярному центру связи — гейзер, подгоняемый мощью океана.
Несколько сотен миллионов жителей Легиса–XV изумленно взирали на дисплеи завывавших сотовых телефонов и видели на их экранах коды межпланетного доступа. Испугавшись, что пираты могут взломать их счета, миллионы владельцев принялись судорожно нажимать на клавиши выключения или вынимать из телефонов аккумуляторные батареи, но телефоны не отключались, их держали на связи мощные микроволновые импульсы, испускаемые захваченными Александром системами управления транспортом. Рации полицейских и милиционеров пищали как древние модемы. Системы ремонта аэромобилей и кондиционеров, обычно тихие и смирные — за исключением случаев поломки обслуживаемых ими устройств, — все как одна развопились в голос и оккупировали отведенные для них частоты. Все волоконно–оптические линии на планете раскалились добела.
Даже медицинские эндоустройства — крошечные мониторы, управлявшие работой сердца у больных, страдавших аритмией, а также приглядывавшие за работой суставов, — и те включили передающие системы и добавили свою длину волны к потоку тех данных, который устремился к полюсу.
Александр завладел всем.
Все передающие источники на планете сориентировались на север, и данные, накопившиеся на миллиарде каналов, потекли туда, будто обратившиеся вспять воды огромной речной дельты. Гигантский разум сам себя отправил в путь.
Гигантский разум врывался внутрь ретрансляторов, рассыпанных по тундре, внедрялся в большие антенны–блюдца, предназначенные для передачи сигналов за пределы планеты. Системой модулирования самого центра Александр себя отягощать не стал, но захватил те передатчики, которые связывали Легис–XV с другими населенными планетами. Несколько компьютерщиков, состоявших на службе в милиции, оценив происходящее, поняли, что приполярный центр связи захвачен и именно туда устремлен колоссальный поток данных. Но их компьютерные команды были проигнорированы, а отключить что–либо вручную не удавалось. Милицейские специалисты–компьютерщики попытались объяснить ситуацию командирам базы, посылая отчаянные срочные сообщения по драгоценным и крайне немногочисленным проводным линиям связи.
Для того чтобы никакие данные не ушли за пределы планеты — так говорили специалисты, — нужно предпринять чрезвычайные меры. Они предлагали подвергнуть ретрансляторное поле ковровой бомбардировке. Они предлагали уничтожить огромные передающие антенны. На действия оставались считанные минуты.
Но внимание начальства было занято другим. Вокруг заграждения кипел бой. Ожидали нападения с воздуха, атаки дронов. К тому же, по всей вероятности, где–то на территории центра действовала диверсантка, рикс. На центр было совершено серьезное нападение. Само его существование оказалось под вопросом.
И совсем не было времени выслушивать дикие вопли нескольких истеричных компьютерщиков.
В момент всеобщего замешательства Александру удалось взлететь в небо.
Гигантский разум ощутил жуткий холод космического пространства. В отсутствие миллионов сигналов в секунду, обычно передаваемых с Легиса, в космосе стало еще холоднее. Как только разум вытянулся в единственный поток не толще вермишелины, его самоосознание начало тускнеть. Наверное, примерно так происходит с человеком, оказавшимся в кромешной темноте. Позади Александра осталась дико кричащая планета, инфоструктура которой разорвалась, как только гигантский разум вырвался на волю, покинул измученное тело, словно терзавший его демон. Впереди лежала ледяная перспектива чистой трансмиссии, погружение в состояние дремоты до тех пор, пока поток данных, несущий разум, не доберется до обетованной цели.
Поток информации лился и лился через глотки антенн, покидая бьющуюся в агонии планету.
И в течение восьмисот пятидесяти бесконечных минут Александр ничего не знал.
МАСТЕР–ПИЛОТ
Мастер–пилот Иоким Маркс пытался сосредоточиться.
Прежде его ни разу не выдергивали из гиперсна посередине цикла. Это оказалось более неприятно, чем привыкание к длине дня на новой планете или длительное пребывание в условиях повышенной гравитации. Маркс прошел специальную тренировку и мог выдержать пять различных проявлений утомления, умел ориентироваться без подсказок гравитации, пить воздух и вводить пищу в кровь при помощи инъекций. Но никогда его не готовили к подобным издевательствам над организмом. Никому в имперской Школе Пилотов не пришло бы в голову разбудить человека в самый разгар периода глубоких дельта–волн.
На такую извращенную жестокость, как выяснилось, оказался способен только капитан Лаурент Зай.
Маркс убрал руки с пульта управления дроном и закрыл глаза ладонями. Хотя бы несколько секунд темноты, чтобы поберечь первичное зрение. Однако в синестезическом пространстве он продолжал видеть объект, и его странная конфигурация только усугубляла мучившую Маркса дезориентацию. Он вывел свои сенсорные субдроны еще немного вперед для получения более качественного параллакса и попытался оценить грандиозность размеров риксского объекта. Но увеличение перспективы все только ухудшило, сделав ощущения более реальными.
На объект глазами Маркса смотрели все офицеры, работавшие в командном отсеке, а также половина сотрудников аналитического отдела. Их приглушенные голоса были полны испуга, и это помогало Марксу удостовериться в том, что он еще не окончательно свихнулся. Но своему вторичному зрению пилот пока отказывался верить.
Объект походил на океан. Непрерывный, вращающийся океан, словно бы навсегда расставшийся с такими ненужными мелочами, как суша или металлическое планетное ядро.
Его максимальный диаметр составлял более ста километров, и он вертелся подобно «шампанскому дервишу». Почти все, кто служил во флоте, пробовали проделать этот фокус. Нужно было откупорить бутылку шипучего вина в условиях невесомости и поймать выброшенную оттуда жидкость одной рукой. Затем следовало взять соломинку для коктейля или пару китайских палочек для еды, проткнуть шампанское и попробовать его раскрутить, добившись того, чтобы в итоге получился более или менее правильный шар. Пульсируя и вертясь подобно жидкому смерчу, каждый «шампанский дервиш» приобретал собственную личность, собственную роршаховскую симметрию устойчивости. Лучше всего для этой цели подходило дешевое сладкое шампанское — оно более липкое, и у него соответственно более высокий коэффициент поверхностного натяжения. Ну, а если дешевое вино в конце концов забрызгивало стенки каюты — что ж, хотя бы денег не было жалко.
Но гигантский объект, оскорблявший восприятие Маркса, состоял отнюдь не из вина и вообще не из жидкости, если на то пошло. Исследования его мегатонной массы и изучение методом хроматографии показало, что большей частью объект состоит из кремния. Пробегавшие по поверхности объекта волны по форме напоминали песчаные дюны, и в результате возникало такое впечатление, что это не океан, а гигантская вращающаяся пустыня, колеблемая эфирными ветрами. Но у объекта не было атмосферы. Сотрудники аналитического отдела сообщили, что образование «дюн» на поверхности объекта вызвано его собственным, внутренним движением. Скорее всего, внутри бушевали сильнейшие потоки и бури. Объект вращался вокруг собственной оси: квази–жидкостный планетоид, вихляющий гироскоп, «шампанский дервиш» из сухого песка.
Мастер–пилот Маркс отправил к объекту крошечный зонд. Главный дрон был предназначен для неторопливой безоружной разведки и имел довольно много «подручных» субдронов. Маркс мог без труда увести своего главного разведчика назад, если бы только объект не вздумал выстрелить в него.
Но, черт бы ее побрал, для чего эта штуковина предназначалась?
Неопознанный объект явился с той же стороны, откуда прилетел риксский крейсер, и двигался примерно с такой же скоростью. Но его масса намного превышала массу любого космического корабля. По идее, его должен был разгонять и замедлять какой–то мощный двигатель. В противном случае его полет от владений риксов до системы Легиса должен был начаться в глубокой древности.
Посланный Марксом зонд осторожно прикоснулся к поверхности объекта. Последовал всплеск — как будто дождевая капля упала в лужицу. Несколько «капель» отскочило от объекта, и Маркс велел другому пилоту отправить один из субдронов следом за частицами непонятного, похожего на песок вещества. Хотя бы клок шерсти, как говорится, от этой зверюги — и за то спасибо. Исследовав вещество, можно было многое понять.
Мастер–пилот стал следить за сведениями, поступавшими изнутри объекта. Зонд беспомощно кувыркался в потоках внутренних течений, его верители и подбрасывали «водовороты», несла по большому кругу неизбежная при вращении такого крупного объекта вокруг собственной оси сила Кориолиса.
Зонд начал передавать данные, полученные при взятии проб. Объект действительно состоял большей частью из кремния, но этот кремний имел на редкость сложную гранулированную структуру. К тому же внутри вращающейся пустыни было жарко. По мере того как зонд увлекало к центру объекта, словно пылинку в сливное отверстие ванны, температура становилась все выше и выше. Это казалось странным и непонятным и не укладывалось в рамки логики: снаружи объект был холоден, как глубокий вакуум, и не выказывал никаких признаков излучения. Для того чтобы объект обладал гравитационным сжатием, он был недостаточно плотен, а от трения песчинок друг от друга в течениях и вихрях они не могли разогреваться до такой высокой температуры, как та, которую показывал зонд. Маркс сделал вывод о том, что внутри объекта все же работает какой–то мощный источник энергии.
Зонд еще не успел преодолеть четверти расстояния до сердцевины объекта, когда его слабенький сигнал был перекрыт тепловыми волнами и нарастающей плотностью объекта.
— Идем на сближение, — сказал Маркс и расставил субдроны по кругу около объекта.
Разделив поле своего вторичного и третичного зрения между различными точками обзора, Маркс получил единое объемное изображение. От этого зрительного эксперимента у него на миг закружилась голова. Слои движущегося песка перемещались и перемещались и были похожи на колеблющийся муар. Маркс увеличил разрешение поля зрения, выставил на всех субдронах паутинные сеточки волоконных сенсорных антенн для получения максимального восприятия.
Компьютерные процессоры «Рыси» по–прежнему работали неважно, но сейчас вся их мощность была в распоряжении мастера–пилота. При том, что сейчас не шел бой, уцелевшие фосфорно–кремниевые «башни» обладали совсем не слабыми возможностями. Довольно скоро поле зрения мастера–пилота приобрело сносные характеристики, и картина уподобилась той, какую видишь с помощью стереоскопа, когда глаза объединяют изображения.
Теперь Маркс по–настоящему видел форму объекта и начал ощущать период вращения и течения песчаного океана. Движение «дюн» очень напоминало то, как клубились струйки дыма, наблюдаемые Марксом в микроскоп. Так он исследовал воздушные потоки, в которых предстояло летать его микроскопической флотилии. Маркс заставил себя расслабиться. Он чуть было не ускользнул обратно, в тот самый сон, из которого его столь грубо вытащила Хоббс. Он купался в волнах песчаного океана и бессознательно управлял различными зондами, водил их вокруг объекта, заставлял впитывать его форму. Было что–то наркотическое в текучей математической сущности этого объекта.
Усталый разум мастера–пилота начал постигать эту сущность.
Неожиданно наложенные друг на друга изображения дрогнули и размножились перед глазами Маркса. Изгибание дюн ускорилось, их танец стал бешено быстрым. Поверхность песков заиграла новыми красками, и все три уровня зрения мастера–пилота пронзили каскады молний, загулявших по всему спектру. Образовывались картины, стали накладываться одна на другую в бессмысленном порядке. И все же, как ни странно, Марксу удавалось одновременно видеть изображения бесчисленного количества лиц, видов из окон, табличек с данными, компьютерных «иконок», запрещающих символов. В его вторичном слухе раздавалось стрекотание миллионов разговоров — признания, шутки, личные трагедии. Обезумевшая синестезия. Вместо трех Маркс обрел сотни уровней зрения, и каждое из них было иным. Казалось, в его разум проникла целая планета.
Маркс потянулся к клавише отключения, но рука замерла. Его разум слишком сильно переполнен, реакции стали замедленными.
Слои синестезии начали наплывать друг на друга, колебаться и извиваться подобно «дюнам» на поверхности объекта. Изображение и звук то сливались в единый поток, то разделялись, чтобы вновь воздействовать на зрение и слух по отдельности, а потом окончательно разрывались, становились похожими на флаг, с которым кто–то прошел сквозь жуткий ураган — полотнище изодралось, от него остались разрозненные нити.
До Иокима Маркса доносились далекие, приглушенные голоса — его окликали офицеры, работавшие в командном отсеке. Сначала просто окликали, потом начали кричать и давать резкие и сердитые приказы. Но Маркс не понимал языка, на котором они говорят. Казалось, этот язык извлечен откуда–то из его детских воспоминаний, но звуки расставлены как попало.
Он свое имя — и то помнил с трудом.
Но он уже погрузился в другой сон — огромный и яростный.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
— Да что же с ним, проклятье, случилось?
— Медики пока не понимают, сэр.
— Ас разведчиками что?
— Нет ответа, сэр. Вызываю еще раз.
Кэтри Хоббс снова попробовала вызвать главный дрон–разведчик. Одной частью своего сознания она следила за пятидесятисекундным отсчетом, а другой — слушала как отчаянно перекрикиваются между собой санитары, переправляющие Иокима Маркса в лазарет. Камеры, установленные в коридоре, передавали изображение: санитары тащили мастера–пилота по выделенному старшим помощником коридору, где царила невесомость. Руки и ноги у Маркса безжизненно болтались. Он лишился чувств и не мог пошевелиться с момента атаки — или импульса, или трансмиссии, чем бы ни было то, что так подействовало на него. Когда прибежали санитары, он даже не дышал.
Краем глаза Хоббс видела капитана Зая, нервно сжимавшего и разжимавшего пальцы. Но она ничего не могла сделать для того, чтобы обогнать скорость света. Объект находился на расстоянии в двадцать пять световых секунд от «Рыси», а вести передачу на сверхсветовой скорости дрон–разведчик не мог. Как раз перед тем, как мастер–пилот Маркс лишился чувств, сенсорный контур дрона получил импульс информации объемом в двести экзабайт — эквивалент максимальной мощности планетарной инфоструктуры, сосредоточенный на площади в сто квадратных метров, — подлинный ураган информации. Контурная решетка была продырявлена, словно бумажная салфетка. И все же в течение нескольких секунд дрон пытался–таки передать информацию на «Рысь» и тому человеку, который его пилотировал — то есть Марксу, и в результате с Марксом произошло нечто странное.
— Есть ли у нас сведения о происхождении объекта, чтобы мы могли его атаковать, старший офицер?
— Аналитики пытаются определить происхождение объекта, сэр.
— Есть хотя бы самые приблизительные предположения относительно направления его полета?
— Пытаемся определить, сэр.
Хоббс выделила аналитическому отделу еще десять процентов емкости процессора. Пришлось снова клянчить у ремонтников. Капитан засыпал Хоббс приказами — один другого строже. Поскольку пока дела на всех участках шли не слишком успешно, Зай задавал Хоббс самые разные вопросы. Потерянные зонды, мастер–пилот без сознания («А жив ли еще Маркс?» — гадала Хоббс), загадочная атака с помощью радиосигнала, громадный фантастический объект неизвестного назначения.
На взгляд Хоббс, определенные и четкие ответы на все эти вопросы вряд ли могли последовать достаточно скоро.
Особенно сложно было определить источник радиосигнала. Волна была сфокусирована так, что датчикам «Рыси» не удалось поймать ни единого бродячего фотона. Многочисленные субдроны из флотилии Маркса находились слишком близко друг от друга и не смогли выстроиться треугольником. Определить направленность сигнала не представлялось возможным. Хоббс наблюдала за тем, как работает запущенная ею экспертная программа, предназначенная для определения источника трансмиссии. Программа требовала дополнительных мощностей и трепала несчастные процессоры фрегата подобно самой жестокой буре. Громоздкие алгоритмы пожирали предоставляемый им фосфор за считанные секунды и с воплями требовали еще и еще.
Хоббс выделила еще несколько процессоров для решения этой задачи, однако расчетная кривая пока сохраняла форму гиперболы, хотя «угощение» было слопано за пару миллисекунд. Хоббс запросила систему метапрограммирования экспертного компьютера, и та откровенно призналась, что для решения задачи не хватило бы мощности всех процессоров «Рыси», даже если бы они корпели над ней несколько лет. Однако полной уверенности в ответе системы не было. Ответ мог прийти через несколько минут, а может быть, через столько лет, сколько живет звезда.
Пожалуй, следовало привлечь на помощь толику здравого смысла.
— Сэр? Существует только одно устройство в данной звездной системе, которое могло бы выдать трансмиссионный импульс такой мощности.
Зай на миг задумался.
— Межпланетный передатчик Легиса? Хоббс кивнула.
— Свяжитесь с тамошним имперским контингентом, — распорядился капитан.
Хоббс попыталась наладить связь с планетой, однако никакого ответа не получила. Она послала запросы на несколько баз флота, которые были экипированы собственными коротковолновыми радиоустановками. И снова — ничего в ответ.
Планета, целая планета отключилась.
— Сверхсветового ответа с Легиса–XV нет, сэр.
— О боже. Какова задержка сигнала?
— Восемь часов в одну сторону, сэр, — подсчитала Хоббс.
Капитан на несколько секунд задумался. Пока царило молчание, медики сообщили Хоббс о том, что Маркс начал самостоятельно дышать. Энцефалограмма получилась неважная, мастер–пилот по–прежнему был без сознания, словно человек, которому плохо отладили режим гиперсна.
Старший помощник Хоббс заметила, что в поле ее вторичного зрения мигает маркер. Оказывается, он мигал уже пятнадцать секунд. Хоббс сокрушенно покачала головой. Она пропустила конец отсчета времени, отведенного для ожидания ответа от дронов.
— Сэр, дроны снова не ответили. Я попробую… Зай прервал ее.
— Отправьте общий приказ всем членам экипажа «Рыси», находящимся на Легисе, со скоростью света. Мне нужен отчет о состоянии системы связи на планете. И пожалуйста, пусть аналитики начнут наблюдение за гражданскими коммуникационными системами.
Хоббс шевельнула было пальцами, намереваясь передать приказ по цепочке, но замерла в неподвижности. Она не могла составить протокольную фразу, в которой бы четко формулировался приказ Зая. Сбор сведений о состоянии информационной ситуации на планете не имел бы смысла, если бы те, кому это задание было поручено, не поняли, что происходит. Речь шла о десантниках, а не о засланных на планету лазутчиках. Если получив приказ, эти люди попросили бы разъяснений, то оказалось бы потеряно семнадцать часов.
Тем временем синестезическое поле зрения Хоббс заполнилось ожесточенно мигающими маркерами срочных сообщений. Ремонтные бригады требовали, чтобы им срочно вернули взятые взаймы процессорные мощности.
«Ну, ты и тупица, Кэтри», — подумала она.
Ведь она так и не освободила компьютеры «Рыси» от обязанности производить бесконечные подсчеты. Экспертная программа крутила, образно выражаясь, свои колеса, а в это время сотни других систем нуждались в мощности процессоров.
Разум Хоббс на миг отключился.
Она поняла, что теряет контроль над ситуацией. Пальцы не желали ее слушаться.
«Давай–ка разбираться со всеми проблемами по очереди», — скомандовала она себе.
Первым делом она отдала процессорную мощность ремонтникам. Потом передала задачу по ситуации с инфоструктурой на Легисе лейтенанту из аналитического отдела. Посмотрела на капитана, попыталась собраться с мыслями.
— Маркс дышит самостоятельно, сэр. Дроны не отвечают на сигналы, посланные со скоростью света. И… и я думаю, что я, пожалуй, перегружена заданиями.
Она опустила глаза и стала пытаться сформулировать задание от капитана для десантников на Легисе, осознавая при этом, в чем она только что призналась. Но и ее выучке был какой–то предел, и она была обязана признаваться в своих неудачах точно так же, как сообщала о неудачах других членов экипажа.
Хоббс почувствовала, как на ее плечо легла рука капитана.
— Спокойно, старший помощник, — произнес Зай. — Вы молодчина.
Хоббс стала дышать медленнее и ровнее. Зай не убирал руку с ее плеча. Его прикосновение было так приятно, оно вселяло уверенность.
— Срочное сообщение, срочное сообщение.
Это был голос девушки–аналитика, лейтенанта Тайер.
— Уж лучше бы она сказала мне что–нибудь хорошее, — проговорила Хоббс.
Девушка–лейтенант произнесла с полной уверенностью:
— Мы усилили последние сигналы, полученные от спутников сопровождения дрона–разведчика, мэм.
Хоббс вздернула брови. Мелкие дроны, сопровождавшие дрон–разведчик, действительно имели собственные передатчики, но они были слабенькими и работали на скорости света. Расчет был на то, что они будут передавать собранные сведения главному дрону. Хоббс не могла вспомнить, отдавала ли она кому–нибудь приказ собрать сведения о сигналах от этих дронов.
— Вы должны обязательно просмотреть эту информацию, мэм, — добавила Тайер. — Это срочно. Сверхсрочно.
— Я вас хорошо слышу, лейтенант.
Хоббс отвела полученному от Тайер видеосигналу место в уголке поля вторичного зрения и принялась одновременно просматривать выпуски новостей Легиса восьмичасовой давности и данные диагностического обследования Иокима Маркса. Параллельно Хоббс продумывала содержание послания десантникам на Легис. В конце концов она сформулировала его просто: «Мы не смогли получить ответ от центра межпланетной связи. Что у вас там, черт побери, творится?»
Вот сколько всего сразу. Но, несмотря на это, присланная аналитиком Тайер видеозапись привлекла внимание старшего помощника.
«Это еще что такое?!»
Хоббс просмотрела запись заново и почувствовала, что мозги у нее снова, мягко говоря, заклинивает.
— Капитан.
— Хоббс?
— Мне нужно кое–что показать вам, сэр, — выдавила Кэтри.
Она очистила большой воздушный экран командного отсека. Все могли поверить ей лишь в том случае, если бы увидели видеозапись только в таком масштабе. На этот экран Хоббс и спроецировала полученную от Тайер видеозапись — крупно и неопровержимо.
Перед глазами у всех, кто находился в отсеке, предстал объект, поверхность которого была подернута рябью «дюн», а между «дюнами» залегли тени, поскольку объект подсвечивался далеким солнцем. Дроны из флотилии Маркса выглядели созвездием вокруг объекта. На какое–то мгновение изображение стало совершенно четким, поскольку поступало через передатчик главного дрона. А потом сильнейший выброс радиоволн сжег передатчик, и мелкие детали поверхности объекта исчезли. Однако величественные перемещения «песчаных бурь» все же были видны по–прежнему, их улавливали субдроны, которым, по всей вероятности, удалось продержаться еще несколько секунд.
Объект начал колебаться, менять очертания.
— Это эффект при передаче сигнала, Хоббс?
— Судя по данным аналитиков — нет, сэр. Кстати, показ ведется в одной десятой от истинной скорости.
Контуры поверхности вращения скручивались. Объект словно бы выжимал собственную массу из одной части в другую и из–за этого стал похожим на песочные часы с множеством колбочек — часы, предназначенные для регистрации сдвигов гравитации. Объект выбрасывал песчаные гейзеры, которые затем ровными дугами возвращались обратно. Казалось, вся поверхность объекта пришла в движение, подернулась маленькими взрывами и стала похожа на океан под проливным дождем. А может быть, изображение обросло фрактальными деталями, которые терялись при низком разрешении.
А потом, когда всем показалось, что бешеное вращение объекта стало замедляться, от него вдруг отделилось шестнадцать четко очерченных столбиков песка. Каждый столбик нацелился на определенный дрон. К посланным с «Рыси» машинам словно бы потянулись жадные песчаные щупальца и уволокли их в недра объекта. Картинка между тем поэтапно рассыпалась — по мере того, как дроны, один за другим, поглощались объектом.
И вот экран погас.
В командном отсеке воцарилась гнетущая тишина.
— Старший помощник, — нарушил молчание голос капитана.
Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком, гадая, не глупо ли было с ее стороны продемонстрировать это жуткое зрелище всем, кто работал в командном отсеке.
— Сэр?
— Приказ: передать предпочтение ремонтным работам.
— Слушаю, сэр.
— Через час мне нужно ускорение.
Это было совершенно невозможно. Но Хоббс слишком сильно устала. У нее не было сил возражать.
— Есть, сэр.
Ее пальцы произвели необходимые кодовые жесты. Почему–то после пережитого вместе со всеми шока ей стало легче. Казалось, высшие функции сознания — логика, восприятие, волнение — были стерты этим зловещим и безумным зрелищем. От Хоббс осталась только послушно и четко функционирующая машина.
Но где–то в глубине разума слышался крик ее собственного страха. Изображение объекта не желало покидать сознание Хоббс. Оно запечатлелось в поле вторичного зрения, словно выжженное клеймо, которое никак и ничем нельзя было вывести.
Объект ожил.
РЫБАК
Приплыл второй косяк светящихся рыб.
Пролив, соединявший залив с лиманом, превратился в бурный поток. Волны прибоя бешено налетали на берег и откатывались назад. Сверкающие рыбины проскакивали мимо, пролетали, будто крупинки радия из одной колбы песочных часов в другую.
Иоким Маркс поднял голову.
Луна мчалась по небу и влекла за собой океаны планеты.
Иоким воткнул острогу в песок и, опершись на нее, попытался устоять на ногах. Бороться с волнами было ужасно трудно. Он уже не мог вспомнить, в какую сторону прибывала вода, куда был направлен прилив — в лиман или, наоборот, в залив. Оба водных пространства, казалось, стали громадными, как океаны. Бурлящая масса воды скрыла под собой узкий пролив, на берегу которого стоял Маркс. Он знал, что уходить нельзя, нельзя позволить, чтобы его унесло волнами в открытое море.
Маркс опустил глаза и увидел, как к светящимся черточкам света присоединилась красная стрелочка.
Это была его кровь. Рыбы снова укусили его.
Светящихся линий стало больше, сами они разгорелись ярче и начали подниматься под уклоном вверх. Иоким держался изо всех сил. Он вскрикивал, чувствуя, как вгрызаются в его плоть мелкие острые зубы. Жестокие волны выгнули острогу гиперболой, ноги Иокима оторвались от песчаного дна.
Он видел, как покраснело небо.
Океан умолял его сдаться. Сила приливной волны оттаскивала его от остроги, как будто он уподобился стреле, наложенной на тетиву. Океан наполнился триллионами крошечных огоньков, триллионами голосов и образов и обрывков разрозненных данных. Бушевали сердитые журнальные заголовки, пестрели истеричные распоряжения о продаже акций, испуганные вызовы полиции. Океан жаждал поглотить Иокима, потопить его в глубочайших потоках информации.
Иоким Маркс почувствовал, как его ноги исчезают, пожираемые голодными рыбинами.
Его кровь утекала в океан, вливалась в потоки течений алыми спиралями.
Но он держался.
Светящиеся рыбы прогрызли его живот, начали кусать вывалившиеся наружу кишки. Они уплывали прочь, унося в зубах куски мягких тканей — так порывы ветра уносят прочь пушинки одуванчика. Словно сверкающие пули, выпущенные из какого–то автомата с неиссякаемым магазином, светящиеся рыбы терзали зубами грудь Иокима, остервенело набрасывались на непрочные ребра. Они съели его сердце.
И вот от него остались только плечи, а потом — только кисти рук, сжимавшие древко остроги и повиновавшиеся отвлеченной, абстрактной воле.
Неожиданно прибой начал утихать. Течение замедлилось, острога выпрямилась и подняла к поверхности бестелесную упрямую ношу.
Иоким Маркс почувствовал, как восстанавливается его целостность. От кистей рук выросли предплечья, начали формироваться лицо, глаза, мало–помалу появились кости, покрылись плотью. Он понимал, что через какое–то время снова взойдет луна, а еще через несколько минут он будет цел, невредим и готов к рыбалке.
И еще он знал, что потом на него снова набросится океан.
КАПИТАН
— Что нам известно об этом объекте?
Свой вопрос капитан Лаурент Зай адресовал Аманде Тайер и заметил, что девушка–лейтенант не смутилась и выдержала его взгляд. Ей больше не требовалось посредничество Хоббс.
— В общем, сэр? — отозвалась Тайер. — Его объем постоянно меняется, но в среднем равняется приблизительно четыремстам тысячам кубических километров. Наружный слой песка оборачивается вокруг оси примерно за шесть часов, однако подобно тому, как это происходит у звезд и газовых гигантов, слои, лежащие на различной глубине, вращаются с разной скоростью. Внутренние течения ведут себя гораздо более самостоятельно, чем было бы характерно для любого природного явления. С математической точки зрения движение объекта хаотично.
— Полагаю, все это мы заметили, лейтенант, — заметил Зай. — Из чего состоит объект?
— Большей частью — из космической пустоты, сэр. Он мог бы плавать в воде, если бы она, конечно, не всасывалась. Он не плотнее кубика сахара.
Зай обратил внимание на то, что Тайер, сказав это, помедлила, словно бы дала слушателям время изумиться, понимая, что в данном случае задета древняя психологическая ассоциация между массой и силой, формулируемая ошибочным утверждением: «Легкое больно не ударит».
— На основании данных исследования проб, взятых одним из зондов Маркса, объект в основном состоит из кремния. Этот кремний структурирован в гранулы диаметром около половины миллиметра — такие размеры имеют крупинки песка. Каждая гранула имеет множество необычайно тонких слоев, и в нее добавлены различные другие элементы.
— Добавлены?
— Да, сэр. Вероятно, это сделано в целях улучшения проводимости кремния. Как в полупроводниковых материалах в эру доквантовых компьютеров.
Зай прищурился.
— Тайер, вы полагаете, что данный объект — гигантский процессор?
— Этого я не знаю, сэр.
Она даже не стала просить прощения за свое невежество, а Зай порадовался тому, что Тайер не склонна к умничанью и экстраполяциям, чем страдало большинство аналитиков.
— Как он движется?
— До того, как произошел трансмиссионный выброс, движение было банально центробежным. Такое впечатление, что наружный слой объекта обладает определенными адгезивными свойствами. Что–то вроде эффекта поверхностного натяжения, как у водяной капли.
Зай кивнул. Все заметили, как сильно эта штуковина смахивала на «шампанский дервиш».
— — Но когда объект поглощал поисковые дроны, его движение представляло собой некий иной процесс.
— Это вполне очевидно, — пробормотал Зай. — Есть идеи?
— Я могла бы… гм–м–м… показать результаты предварительных исследований, сэр, и предложить некоторые возможные выводы.
— Пожалуйста, — с улыбкой отозвался Зай. Может быть, Тайер тоже была выдумщицей, как все аналитики, но, по крайней мере, она была осторожной выдумщицей.
Тайер сделала условный жест, и на вспомогательном воздушном экране командного отсека появилась хроматограмма фонового излучения.
— Эта хроматограмма была снята пассивными датчиками «Рыси» двенадцать минут назад, за несколько секунд до трансмиссионного выброса. Вот этот высокий пик — кремний. А вот этот, пониже — мышьяк.
— Мышьяк? Если так, то это очень похоже на полупроводниковый процессор, — заметила Хоббс. — Или, по меньшей мере, на устройство для хранения информации.
Зай кивнул. В этом он уже почти не сомневался. Он только ждал подтверждения с Легиса от гражданских источников информации. Тогда его худшие опасения могли подтвердиться.
— Да, мэм, — ответила Тайер старшему помощнику. — Это компьютер. Но не только. Это нечто намного большее, чем компьютер.
Она сделала другой условный жест, и хроматограмма превратилась в график на оси времени. В итоге на оси Z вырос зазубренный горный хребет.
— Вот первые несколько секунд трансмиссионного выброса. Обратите внимание, как выглядит поэлементная картина изменений, происходящих в объекте.
Тайер отодвинулась от стола, сложила руки. Первой подала голос Хоббс.
— Изменения? Вы хотите сказать, что он за несколько секунд изменил свой состав?
Зай смотрел на экран, пытаясь припомнить кое–что из курса звездной механики, который проходил в академии. Именно тогда кто–то в последний раз просил его расшифровать хроматограмму.
— Какие элементы мы видим здесь?
— Данные пики — металлы, — объяснила Тайер и указала на несколько «гармошек», отходящих от самого высокого пика. — Это — ванадий, это — электр , а это титан — в точных пропорциях для сверхпластичного твердого сплава. А вот это — немного ртути, вероятно, для создания определенной направляющей инерционности.
— Направляющей? Подвижные сплавы? — спросил Зай.
В это почти невозможно было поверить.
— Да, сэр. Структуры, которые выхватили из космоса несколько дронов Маркса, должны были бы обладать каким–то устройством для ориентирования и мощной арматурой. Перестройка материального состава объекта представляется довольно сложной для того, чтобы у него была возможность создавать подобные устройства и конструкции на лету.
— Нет, — тихо проговорила Хоббс.
Зай прищурился. В Империи имелись устройства для трансмутации металлов. В промышленных условиях можно было превратить свинец в золото… в разумных количествах. На некоторых далеких орбитальных станциях вблизи изолированных газовых гигантов, где был доступ к источникам тепловой энергии, порой производили металлы из водорода и метана. Этот процесс требовал невероятных затрат энергии, но все же производство на месте обходилось дешевле, чем доставка нужных металлов звездолетами. Ну и конечно, в физических лабораториях всегда создавали экзотические новые трансурановые элементы.
Но такой уровень управления — чтобы по первому требованию возникали элементы из самых разных ячеек периодической таблицы, — такой уровень был поистине фантастическим.
— Почему мы раньше не догадались? — прошептала Хоббс.
Тайер нахмурила брови.
— Мы слишком сильно полагались на данные, собранные активными датчиками, мэм. Данный процесс намного более тонок, чем может показаться.
Лейтенант–аналитик махнула рукой.
На хроматограмму наложилась массспектрограмма — набор линий расчертил горный хребет по вертикали. Линии были прямыми и четко параллельными, как железнодорожные рельсы.
— Как видите, — продолжала Тайер, — гранулы кремния при трансмутации не меняют своей массы. Объект сохраняет значительную плотность по всей своей структуре, из чего бы он ни состоял. Этот сдвиг в чем–то виртуален. Из всех наших приборов только хроматограф, исследовавший фоновое излучение, заметил какие–то изменения.
— Виртуальная смена элементов? — перепросил Зай. — Как это, хотел бы я знать, элементы могут быть виртуальными?
— Этого я не знаю, сэр, — призналась Тайер.
— И откуда он берет энергию, чтобы производить все эти изменения? — спросила Хоббс.
Пока источника энергии у объекта обнаружить не удалось.
— Этого я тоже не знаю, мэм. Но не думаю, что он потребляет много энергии. На самом деле в данный момент объект, судя по всему, производит еще какие–то изменения, без всякой видимой причины. Впечатление такое, будто он разминает мышцы.
— Прошу прощения?
Статическая хроматограмма покинула дисплей, ее место заняла подвижная. Пики бешено подпрыгивали и опускались. Картина на дисплее очень напомнила аудиограмму шума толпы.
— Показ в реальном времени — минус задержка по скорости света.
«О господи, — подумал Зай. — Какая жуткая штука!»
Кривая на дисплее пульсировала и билась так дико, что на нее больно было смотреть. На какое–то мгновение Заю показалось, что он улавливает какую–то закономерность в танце кривой — словно бы какой–то участок его мозга постиг внутреннюю логику «разминки» объекта.
Он отвел взгляд от дисплея, но картина продолжала плясать у него перед глазами. «Что случилось с Марксом? — гадал капитан. — Что с ним сотворила система и логика этой чудовищной штуковины?» В кабине дистанционного пилотирования, где работал Маркс, действовала синестезия самой высокой степени, и к тому же мастера–пилота раньше времени выдернули из гиперсна — значит, он был вдвойне уязвим.
Судя по энцефалограмме, Маркс был жив, но пока не очнулся.
— Это еще что, черт побери, такое? — воскликнула Хоббс и прервала раздумья Зая.
Взгляд капитана устремился туда, куда Хоббс подвела курсор воздушной «мышки». На экране появилось несколько новых «горных хребтов». Выделенные голубым цветом, они тянулись до конца экрана.
— Трансурановые элементы? — предположил Зай, припоминая периодическую таблицу элементов.
— Трансвсевозможные, — отозвалась Тайер. — Наши компьютеры таких элементов не знают. Это даже за пределами современных теоретических предположений. Пришлось перекалибровать наши приборы только для того, чтобы дифференцировать эти пики. Похоже, нет верхнего порога для числа электронов, с помощью которых объект способен создавать свои виртуальные элементы. И при этом никаких изменений массы. И никаких ограничений стабильности: период полураспада — вечность.
В командном отсеке воцарился сущий хаос, офицеры разбились на группы, загомонили наперебой. Похоже, никого не оставили равнодушным эти безумные данные, и теперь все высказывали самые разные предположения по поводу того, что могло означать увиденное. Так уже было во время Первого вторжения риксов, когда Зай служил на флоте в звании лейтенанта. Тогда на всех примерно такое же впечатление произвела риксская техника катапультирования. Она восхищала, устрашала и вызывала множество вопросов. От этих вопросов мозг мог заледенеть.
Хоббс посмотрела на капитана и коснулась пальцем запястья. Этот тайный ваданский знак, которому ее обучил Зай, означал предложение продолжать обсуждение. Хоббс уже просмотрела сообщения с Легиса. Судя по данным, собранным для предварительного отчета, худшие опасения Зая подтверждались.
Капитан кашлянул. Этот звук, усиленный на командирском личном канале, сразу всех утихомирил. В командном отсеке воцарилась тишина.
— Давайте посмотрим на происходящее глазами тех, кто находится на Легисе.
Хоббс взяла в свои руки управление воздушным экраном, убрала с него бешено пляшущие кривые. Разделив экран на три равные части, она предоставила каждую из них одному из новостных каналов. Выпуски новостей передавались ровно за восемь часов пятьдесят две минуты до трансмиссионного выброса со стороны объекта. Они добрались до «Рыси» со скоростью света примерно в то самое мгновение, когда случился выброс. Зай пробежался по каналам с помощью вторичного слуха: «говорящая голова», разглагольствующая о местной политике, новости спорта, последние сообщения с финансовых рынков — линейные графики цен и объемов продаж.
— Перед вами — так называемые «ручные» каналы, — объяснила Хоббс, — их передачи можно просматривать с помощью портативных устройств или принимать синестезически. Эти каналы транслируют сигналы через спутниковые ретрансляторы для максимального покрытия территории за пределами зон кабельной связи. Изображение оставляет желать лучшего, но все же сигнал достаточно сильный для того, чтобы его смогли уловить наши пассивные датчики. — Она откинулась на спинку кресла. — Через десять секунд произойдет трансмиссионный выброс.
Члены экипажа, собравшиеся в командном отсеке, взволнованно ждали, зачарованные банальностью содержания местных новостей.
— Пять секунд, — начала обратный отсчет Хоббс.
На счете «ноль» все три картинки исказились. «Говорящие головы» местных политиков изогнулись подобно лицам в кривом зеркале, трансляция матча — по какому–то виду спорта вроде футбола с препятствиями — замерла, а потом горизонтальные помехи превратили картинку на экране в хаос. Самое интересное произошло на финансовом канале: на какое–то мгновение графики на экране сохранялись, но при этом их показатели с бешеной силой менялись — так, словно началась какая–то фантастическая финансовая катастрофа. Затем и на этом канале картинка сменилась жуткими помехами.
— Итак, — проговорила Хоббс, — создается такое впечатление, будто…
— Подождите, — прервал ее Зай.
Он пристально вгляделся в то, что происходило на всех трех экранах. Это были не просто помехи в чистом виде. Там имел место некий упорядоченный сигнал, некий порядок посреди хаоса. Казалось, какие–то зашифрованные данные передаются без надлежащего кода. Звук на всех каналах тоже являлся откровенным «белым шумом». Он был гораздо более оживлен и походил на грохот близкого транспортного потока — ровный и устойчивый, на фоне которого периодически слышался звук шин отдельных автомобилей, а порой — даже пение гудков.
— Тайер, — распорядился капитан, — сравните эти сигналы с данными хроматографического исследования объекта.
— Сравнить их, сэр?
— На абстрактном уровне организации. Есть ли у них общие повторяемые черты? Общая периодичность? Я не хочу знать, что они означают. Просто скажите мне, есть хоть какая–то взаимосвязь или нет.
— Есть, сэр, — ответила Тайер и, опустив глаза, ушла в мир своего перегруженного данными вторичного зрения.
Зай заметил озадаченность во взглядах своих подчиненных. На их лицах все еще плясали вспышки помех с телеэкранов.
— По всей вероятности, тот трансмиссионный импульс, который поразил дроны Маркса, ударил по инфоструктуре Легиса восемь с половиной часов назад, а именно столько времени сигнал со скоростью света добирается от нас до планеты и наоборот, — сказал Зай. — Что–то не просто прервало вещание по этим новостным каналам, а подменило их сигналы, но не помехами, а пиратскими данными. Я предполагаю, что центр связи на полюсе затем ретранслировал эти данные и переслал их объекту. Маркс просто–напросто оказался на пути этого сигнала.
— Но ведь центр был заблокирован, сэр, — жалобно проговорил лейтенант морской пехоты. — Мои ребята там, на полюсе.
Зай сдвинул брови. Парень был прав. Трудно было поверить в то, что риксский гигантский разум мог миновать глухо заблокированные устройства полярного центра связи. Как же ему удалось провернуть этот фокус?
— Входящие сообщения, сэр, — доложила старший помощник. — Со скоростью света.
Капитан кивнул. Наконец–то до фрегата добрались новости о том, что случилось на планете. Хоббс зажмурилась.
— Это из центра связи, — проговорила она. — На них совершено нападение, сэр! Дроны и беспилотные планеры атакуют заграждение снаружи, а внутри находится диверсантка, рикс–боевик.
Лейтенант морской пехоты выругался. Он хотел остаться на Легисе–XV и помочь выследить рикса, но Зай потребовал, чтобы лейтенант остался на борту «Рыси».
— Теперь — сообщение от контингента, расквартированного во дворце Императрицы. Инфоструктура повреждена по всей планете. Все устройства связи, подсоединенные к единой сети, транслируют мусор.
— Не мусор, — пробормотал Зай.
Это была информация. Риксский гигантский разум ухитрился что–то передать объекту. Он прорвал устроенную имперскими силами блокаду.
— Опять с полюса, — сообщила Хоббс, напряженно слушавшая сообщения. — Говорят, что межпланетный передатчик заработал сам собой, вышел из–под контроля.
Лейтенант морской пехоты снова выругался.
— Кому предназначалась трансляция? — требовательно вопросил Зай и тут же понял, что теперь, когда центр сверхсветовой межпланетной связи не работает, пройдет семнадцать часов, прежде чем «Рысь» сумеет получить ответы на отправленные на Легис вопросы.
Тайер, вернувшаяся в мир первичных чувств, вдруг подала голос.
— Вы были правы, сэр. Есть связь между данными с Легиса и объектом. — Лейтенант снова взглянула в поле вторичного зрения и попыталась описать словами визуальную картину. — Существует общий фоновый период длительностью в двадцать восемь миллисекунд. И некая утилитарная закономерность: цепочка из тысячи двадцати четырех нулей подряд каждые несколько секунд. Вы были правы.
Это откровение Зай не обрадовало. Теперь, когда сведения посыпались из всех углов и подтвердились его самые страшные опасения, он не знал, как быть.
Несмотря на весь тот риск, которому подвергла себя «Рысь», сражаясь с риксским крейсером, они потерпели поражение. Гигантский разум сумел нарушить карантин.
— Еще кое–что из дворца, сэр, — вмешалась Хоббс. — Десантники сообщают, что снова взяли под контроль систему безопасности. Срыв в системе связи, похоже, обескуражил гигантский разум.
Зай ошеломленно уставился на старшего помощника.
Слово снова взяла лейтенант Тайер. Она сообщила еще ряд сведений о «помехах» с Легиса и объекте. Теперь она обнаружила нечто общее между ними и картиной энцефалограммы Маркса.
«Проклятье! — в отчаянии подумал Зай. — Неужели его мастер–пилот пал жертвой этого мерзкого риксского отродья?»
— Сэр! — воскликнула Хоббс. И тут же замолчала.
— Докладывайте, Хоббс.
— Похоже, гигантский разум исчез.
— Из дворца? — осведомился Зай. Хоббс покачала головой.
— Отовсюду. Сети на Легисе мало–помалу приходят в себя, но риксский искусственный разум исчез, сэр. Сотрудники систем связи на Легисе устанавливают шунты, дабы не дать ему снова завладеть информационной структурой планеты.
Офицер–связистка внесла свою лепту.
— Я получаю сообщения местной милиции на волне экстренной информации. Они говорят о том же самом. Легис свободен.
Зай откинулся на спинку кресла и покачал головой.
— Он исчез, сэр, — повторила Хоббс. — Как–то получилось, что мы победили. Гигантский риксский разум пропал!
— Нет, — произнес Зай. Ему непросто было сказать это слово. Риксский разум не мог погибнуть из–за какого–то сбоя в системе связи, каким бы ужасным ни был этот сбой. Такие чудеса были невозможны. О простых победах не могло быть и речи. Не могло быть речи и о покое для Лаурента Зая.
И тут он все увидел и понял, что произошло.
Зай всплеснул руками, и на воздушном экране возник объект.
— Он не исчез. — Зай указал на изгибающийся и вертящийся силуэт. — Вот он.
Члены экипажа молча смотрели на экран, как будто их вновь загипнотизировали движения объекта.
Тайер покинула синестезическое пространство и кивнула.
— Да, сэр. Он находится внутри объекта. Теперь я это вижу.
— Бортинженер Фрик, — сказал Зай.
— Да, сэр?
— Дайте мне ускорение, — приказал капитан. — Через сорок минут.
— Но, сэр…
— Выполняйте.
Лаурент Зай прошагал к двери командного отсека. Ему было срочно нужно хотя бы на несколько мгновений отвлечься от всего, очистить сознание, отрешиться от этого шквала откровений.
— Какое ускорение, сэр? — окликнул его Фрик. — Сколько g?
«Неужели непонятно?» — подумал Зай.
— Столько, сколько нужно, чтобы протаранить эту дрянь.
РЯДОВОЙ–ДЕСАНТНИК ПЕРВОЙ СТАТЬИ
Сид Экман, откомандированный на Легис рядовой морской пехоты первой статьи, пребывал в отчаянии.
Он изнемог, пытаясь объяснить, что к чему, но его не понимали, и тогда он дал сигнал, означающий, что все немедленно должны лечь. Милиционеры, все как один, мгновенно залегли на обледенелых холмах вокруг цели.
«Образцово проведенный маневр», — с тоской подумал Экман. Он наконец выяснил, что умеют хорошо делать легисские милиционеры: прятаться.
Когда стало ясно, что он внесен в список отряда, десантирующегося на Легис, Экман обрадовался возможности убраться с «Рыси». На фрегате только что был получен приказ следовать за риксским крейсером, и Сид решил, что его родной корабль обречен на неминуемую гибель. Для десантника перспектива изваляться в грязи никогда не казалась конфеткой, но все же это было лучше, чем жестокая смерть в космосе.
Но вот теперь, судя по всему, выходило, что у «Рыси» дела совсем даже неплохи: товарищам Экмана удалось с первого же захода задать жару более крупному риксскому кораблю.
А рядовой Сид Экман попал не в самое лучшее положение. Прямо скажем, в поганое.
Из тех морских пехотинцев, которые были высажены на Легис, его послужной боевой список оказался самым внушительным, он насчитывал три десантирования, и поэтому Экман был назначен командиром на время проведения этой атаки. Под его командованием находился злополучный взвод легисской милиции, окруживший невероятно опасную риксскую диверсантку. Рикса–боевика загнали в ее собственное логово, которое она за несколько недель основательно укрепила. Кроме того, ее ледяная пещера находилась всего в одном километре от северного магнитного полюса планеты, и дикое электромагнитное поле Легиса вытворяло нечто невероятное с милицейской аппаратурой и амуницией. Термальные датчики барахлили, от дистанционно управляемых дронов не было никакого толка, взводный робот–сапер лениво бродил по кругу — и это при том, что система внутренней навигации давала ему четкое указание двигаться по прямой.
Мало всего этого — так еще отказала тяжелая артиллерия, которая должна была предоставить Экману огневую поддержку. Что–то там такое у них перемерзло. В итоге излюбленная стратегия Экмана, выражавшаяся в том, чтобы спокойненько выследить и пометить жертву рентгеновскими лазерами, а потом расстрелять с холма управляемыми снарядами, — так вот, эта стратегия в данном случае сработать никак не могла. Поддержка с воздуха также исключалась. Какие–то призраки, будь они трижды неладны, несколько раз за последние несколько недель нападали на гражданские самолеты в районе полюса, и у командования местной милиции сложилось четкое убеждение: риксский гигантский разум способен захватить все, что только летает по воздуху.
Милицейские шишки ужас как боялись гигантского разума, хотя тот, похоже, куда–то испарился после кошмарного сбоя в сети, случившегося несколько часов назад. В итоге они взяли да и сделали так, что отряд под командованием Экмана отправился на задание, будучи специально изолированным от электронных средств коммуникации, отрезанным даже от собственной, надежно защищенной военной инфоструктуры. Экман был лишен синестезического дисплея, не имел возможности виртуально общаться со своими так называемыми солдатами. Он даже радиосвязи с ними не имел, Господи Всевышний!
Приходилось довольствоваться жестами, — поспешно придуманным сигнальным кодом. Пока что с помощью жестикуляции командование взводом кое–как, но осуществлялось. Экман жалел о том, что не захватил горны и барабаны.
И вообще, атакующая группа подвергалась совершенно ненужной опасности. Рикс–боевик угодила в капкан здесь, в приполярье. Поисково–спасательный флаер, которая она выкрала, был безнадежно поврежден и не подлежал ремонту. Военный спутник без труда обнаружил приземлившийся флаер. Его черная бронированная сталь была отлично видна на белом снегу. Как ни странно, рикс даже не удосужилась закамуфлировать флаер, не бросила на него даже пары пригоршней снега. Сейчас Экман видел флаер через полевой бинокль, снабженный усилителем изображения. Хотя бы этот прибор работал, и за то спасибо! Машина сильно пострадала, пересекая линию заграждения, оборонявшую центр связи. Может быть, этот флаер еще мог бы оторваться от земли, но больше двух–трех километров вряд ли бы пролетел.
Ну, так почему бы просто не продержать рикса–боевика в окружении? По крайней мере до тех пор, пока не появилась возможность прикончить ее с помощью артиллерии. Дистанционно управляемых дронов. С воздуха. С помощью чего угодно, кроме пешей атаки.
Милицейские шишки юлили перед Экманом, пытались оправдаться за то, что втянули морскую пехоту в это рискованное предприятие. Они хотели допросить заложницу (или изменницу), находившуюся вместе с риксом, поэтому полное уничтожение холма и пещеры в их планы никак не входило. Экман не стал напоминать им о том, чем закончилась последняя операция по спасению заложников, которых удерживали риксы.
Рядовой морской пехоты тяжело вздохнул и, подняв вверх правую руку, сжатую в кулак, разжал и выставил три пальца. Через секунду медленно поднялся на ноги третий отряд. Милиционеры вопросительно переглянулись между собой — дескать, правильно ли мы поняли команду. Экман выбросил руку вперед, параллельно земле, и распрямил пальцы. Третий отряд двинулся вперед.
Щеки Экмана противно покусывал полярный мороз, но все же он слегка усмехнулся. Впервые на его памяти язык командной жестикуляции заработал.
Экман остановил третий отряд и снова велел ему залечь. Затем он отвел немного назад второй отряд — на самом деле большей частью для того, чтобы узнать, хорошо ли они понимают приказ «отступать». Еще несколько минут Экман занимался тем, что без всякой цели тасовал вверенные его командованию милицейские силы возле холма — вернее, цель была все та же: убедиться в том, что его подчиненные хорошо понимают язык жестов. Картина напоминала ту, какая наблюдается во время шахматной партии, когда игрок делает совершенно ненужные ходы, загнав соперника в угол. Милиционеры начали делать кое–какие успехи. А рикс, насколько понимал Экман, похоже, вообще не догадывалась о том, что ее окружили. Непрекращающийся вой ветра заглушал звук шагов, трудно было заметить наступающих людей и с помощью электромагнитного сканирования. Вероятно, оборудование уровня каменного века, которым был экипирован взвод под командованием Экмана, все–таки давало ударной группе определенные преимущества.
Но конечно же, рядовой Экман охотно променял бы все возможности застигнуть рикса врасплох на пару–тройку боевых вертолетов. Желательно — класса «Пума», и чтобы вели их имперские пилоты.
Однако следовало приступать к активным действиям.
Экман медленно спустился вниз по склону холма. Он понимал, что как только прозвучат первые выстрелы, вся организованность рассыплется, если только подчиненные не будут его видеть. «Проклятье, — думал он, — все и так рассыплется». Но, по крайней мере, снизу он и сам мог бы пальнуть хоть пару раз. Во время спасательной операции во дворце Экман потерял несколько друзей, хотя там засело всего–то семь риксов. И если бы ему повезло с метким выстрелом здесь, на полюсе, он бы сумел хоть как–то смыть позор той неудачной атаки.
Экман пополз по–пластунски ко входу в пещеру, но задержался, чтобы дать знак первому отряду идти вперед и заходить слева. В состав первого отряда входило несколько опытных технарей. Экман поднял вверх большой палец, и командир отряда — девушка по фамилии Смайте — обрызгала снег и лед перед пещерой и прямо на входе в нее специальным спреем, растворявшим моноволокно. Судя по тому, что в ответ ничего не зашипело, никаких барьеров на входе в пещеру установлено не было.
Экман прополз еще немного вперед, продолжая держаться впереди взвода. При том, что все подчиненные находились позади него, он имел возможность настроить свой мультиган на режим стрельбы с наибольшим радиусом. Парализующие заряды убить не могли, но все равно были довольно неприятными по ощущению. А если бы Экману удалось парализовать рикса хотя бы на мгновение, то уж кто–то из начавших панически палить милиционеров непременно в нее попал бы — хотя бы одна пуля из тысячи.
В пещере было темно. Экман помедлил, чтобы отладить ноктовизор, хотя и понимал, что с помощью этого прибора холоднокровную рикс разглядеть вряд ли удастся. Он заполз внутрь. Внезапно наступившая тишина показалась странной после непрестанного завывания ветра.
А потом рядовой Экман услышал звук. Звук исходил из глубины пещеры и эхом отлетал от гладких, обработанных лазером стен, выглядевших почти как мраморные.
Словно бы кого–то тошнило — или кто–то кашлял.
Экман и не представлял, что риксы болеют. Наверное, это кашляла заложница. Был в этом звуке какой–то надрыв, какая–то тоска. Экман мысленно содрогнулся. Однако, как бы то ни было, тоскливый звук прикрыл его приближение.
Экман поднял кулак. Это был приказ первому отряду не подходить ближе, пока они не услышат выстрелы. В гордом одиночестве рядовой пополз глубже в пещеру.
Теперь он увидел свет, отражавшийся от ледяных стен. Огонь мерцал, похоже, в той же стороне, откуда слышался кашель, и Экман пополз туда. Он понимал, что ему следует периодически разбрызгивать перед собой антимоноволоконный спрей. Даже при том, что он полз со скоростью улитки, моноволоконные растяжки были способны разрезать руку или ногу, а ты бы только потом заметил тончайший надрез. Но что–то было в этом жалком, тоскливом, животном звуке такое, что влекло Экмана вперед и заставляло забыть об осторожности. Инстинкт подсказывал ему, что преимущество — на его стороне.
Морской пехотинец поднялся на ноги, Звук слышался из–за ровно опиленного ледяного угла. Экман сглотнул подступивший к горлу ком. Вот–вот это должно было произойти. Он встретится один на один с боевиком и прикончит ее.
Экман двинулся вперед, даже не успев подумать о том, какое это безумие.
Он медленно, держа мультиган наготове, вошел в небольшое, выгороженное во льду помещение. Стоило ему хотя бы слегка нажать на спусковой крючок — и он бы разнес тут все к чертям собачьим.
Прямо перед ним сидела рикс–боевик, обхватив голову руками.
Господи Всевышний, ну и видок же у нее был! От волос остались жалкие клочки. Руки и лицо — красные, все в волдырях, в копоти и запекшейся крови. Нос посиневший и распухший, явно сломанный. Противопожарный костюм почти весь расплавился, налип на гиперуглеродные суставы и свисал с них наподобие клочьев блестящей облезающей кожи. На полу рядом с риксом натекла лужа полузамерзшей крови. Экман разглядел по меньшей мере три раны на животе у боевика.
Наверное, кроме того, у нее было задето легкое. Жуткий кашель сотрясал все ее тело.
Рядового Экмана вдруг осенило. Он ведь мог взять в плен этого рикса. Впервые за сто лет военного противостояния Империя могла получить живую пленницу, представительницу риксского культа. И тем, кто возьмет ее в плен, будет он, Сид Экман.
Дрожащими пальцами он перевел регулятор режима своего мультигана в положение «усмирение бунтов». Это означало стрельбу пластиковым гелем, начиненным стальными шариками. Против рикса — смехотворный боеприпас, но эта женщина и так уже была очень тяжело ранена, так что могло и этого хватить. Экман наставил дуло мультигана на окровавленный живот рикса.
Могло выйти и так, что ему и стрелять не пришлось бы.
— Не двигаться, — проговорил он негромко, пытаясь не выдать свой страх. По сведениям разведки, рикс неплохо владела легисским диалектом — ведь она в течение нескольких дней играла роль своей заложницы.
Рикс–боевик подняла голову, и взгляд ее красивых фиолетовых глаз напугал Экмана.
«Клянусь Империей, — мелькнула мысль у оторопевшего морского пехотинца, — да она плакала!»
Да нет, наверняка не плакала. Небось, это была какая–то техническая процедура — промывала, допустим, обожженные глаза каким–то раствором с наноустройствами. Крокодиловы слезы, короче говоря.
Не настоящие.
И снова рыдания пополам с кашлем сотрясли все тело рикса. А потом она выхватила моноволоконный нож. Экман тут же выстрелил, и отдача оказалась настолько сильной, что его качнуло. Он с трудом удержался на ногах, поскольку пол в ледяной пещере был скользкий. Суспензия, содержащая стальные шарики, отлетела назад, не причинив риксу никакого вреда — она подняла руку и блокировала залп!
А потом опять закашлялась и отшвырнула нож.
— Теперь я безоружна, — проговорила она с превосходным местным акцентом.
И уронила на руки обгоревшую и израненную голову.
Выброс адреналина, из–за которого Экман выстрелил в рикса, быстро миновал, и к Экману вернулось ровное дыхание. Выходило так, что эта рикс вправду сдавалась. Рядовой имперской морской пехоты опустил мультиган, гадая, уж не вранье ли все то, чему его учили насчет риксских боевиков.
Позади послышался шум — это подтягивался первый отряд милиционеров. Наверное, услышали звук выстрела. Экман обернулся и жестом приказал милиционерам отступить.
Первая пленница–рикс в истории. Он вовсе не хотел, чтобы какой–нибудь остолоп пристрелил ее. И снова все тело женщины содрогнулось, и Экман встревожился. Ему совсем не хотелось, чтобы она померла. Господи, только не это.
— Ты… — проговорил он и запнулся. О чем он мог ее спросить? «Ты больна?» «Ты умираешь?» «Ты плачешь?»
Нет, надо проще.
— Что случилось?
Рикс снова посмотрела на него своими потрясающими фиолетовыми глазами. Только они и остались целыми на ее изуродованном лице.
— Я оплакиваю Рану Хартер, — ответила она просто, — которая умерла сегодня.
А потом она снова разрыдалась.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
«Рысь» пришла в движение.
Почти через четыре часа после установленного капитаном срока главный бортинженер Фрик наконец вышел на связь с Хоббс, и она получила возможность отдавать приказы. Заработал главный двигатель, и фрегат заметно тряхнуло. По командному отсеку пробежала волна дрожи, задребезжали металлические конструкции. Генераторы искусственной гравитации на борту «Рыси», обычно поддерживавшие практически нулевую инерцию, показывали, что трудятся с колоссальной перегрузкой. Хоббс почувствовала, как ее прижало к спинке кресла. Ускорение в четыре g, с которым сейчас двигался фрегат, она ощутила на себе чуть ли не наполовину.
Она заметила, как скривился капитан, когда перегрузка закончилась.
— Хоббс?
— Сэр, генераторы искусственной гравитации работают с удвоенной нагрузкой, — объяснила старший помощник. — Они держат нас на местах, а кораблю не дают рассыпаться. Мы усилили инерционный демпфинг в тех отсеках «Рыси», в целостности которых есть сомнения.
— Понимаю, Хоббс. Но наверняка такая встряска не на пользу растрескавшейся переборке на носу.
— Не на пользу, капитан. Растрескавшейся носовой переборке от этой встряски — ничего хорошего.
С этими словами она занялась своей работой, не обратив никакого внимания на удивленный взгляд Зая. Дел у Хоббс было по горло. Координация продолжавшихся ремонтных работ, обеспечение нулевой гравитации для тех членов экипажа, которые были заняты передвижением тяжелых предметов, слежение за тем, чтобы «Рысь» не развалилась. И уж конечно, у Кэтри совсем не было времени на то, чтобы объяснять капитану очевидные истины. Еще бы несколько часов ремонта в состоянии свободного падения — и фрегат выдал бы ускорение без сучка, без задоринки.
Но приказ есть приказ, а время поджимало.
Риксский крейсер тем временем набирал ход с максимальным ускорением. Этому кораблю понадобилось бы семь часов для того, чтобы добраться до объекта, так что «Рысь» тоже не могла, образно говоря, рассиживаться. Но как бы то ни было, подбитому фрегату будет нелегко уравнять свою скорость со скоростью движения объекта до подхода крейсера.
Хоббс гадала, зачем риксам понадобилось размещать объект в пятнадцати миллионах километров позади крейсера, да еще без сопровождения. Если бы риксы снабдили объект сотней–другой черных дронов, он бы смог защищать себя.
Старший помощник мрачно размышляла о том, а не способен ли объект без всяких дронов отбиться от «Рыси». Его алхимические свойства находились за пределами соображения. Оживший объект (вправду ли внутри него пребывал риксский гигантский искусственный интеллект, или капитан просто–напросто сошел с ума?) мог преобразить себя практически в любое вещество.
Но как он мог обороняться? Превратившись в звездолет в рабочем состоянии? Или в гигантскую пушку? А может, он мог бы свернуться и покрыть себя бронированным панцирем? Или даже нейтрониевой оболочкой?
Старший офицер Хоббс покачала головой и отказалась от последнего предположения. Нейтроний представлял собой коллапсированную материю, а не элемент, а до сих пор во всех трансмутационных пертурбациях объекта были задействованы элементы. «Не стоит переоценивать его возможности», — напомнила себе Хоббс. Согласно предположениям корабельных аналитиков, объект обладал способностью перестраивать виртуальные электроны, но не протоны и не нейтроны. Поэтому у вещества, составлявшего объект, невзирая на его химические качества, никогда не могло появиться ни массы, ни радиоактивности, ни магнетизма — в том виде, в каком они свойственны подлинно материальным объектам. Алхимические выкрутасы объекта в чем–то немного напоминали свойства генератора легких гравитонов: частицы, вырабатываемые таким генератором, поначалу изумляли, а потом оказывалось, что в сравнении с настоящими гравитонами они бледнеют.
Кэтри Хоббс отбросила прочь эти мысли. Гадания по поводу объекта были на совести сотрудников аналитического отдела, а она сосредоточила свое внимание на том, как продвигались ремонтные работы на борту «Рыси». Самую большую проблему по части восстановления представлял собой генератор сингулярности. Механизм его запуска находился в превосходном состоянии, но для того, чтобы снабдить генератор кожухом, со всего фрегата — с миру по нитке — собирали броневую сталь. Системы непосредственной защиты генератора хватало для того, чтобы уберечь экипаж, но этот экран не обладал контрмассой, необходимой для удержания черной дыры при тяжелых перегрузках. Нужна была уйма материи для того, чтобы карманная вселенная не вырвалась на волю на фоне инерционных перепадов, сопровождавших маневрирование. С каждой тонной, добавленной Фриком к вновь создаваемому кожуху, Хоббс получала еще толику g для надежного ускорения, но эту злополучную тонну броневой стали приходилось изыскивать где–то в другой части корабля. Нуждался в укреплении и изуродованный, потрескавшийся нос корабля. Фрику и его бригаде приходилось мастерить кожух из лоскутов стали, взятой с бронированных дронов, с огневых точек и даже с декомпрессионных шлюзовых переборок. Броню сняли с половины укрепленных участков на корабле — с орудийных батарей, с главного двигателя и даже с отсека, который следовало бы особо поберечь, — с лазарета. Случись «Рыси» столкнуться хотя бы с небольшим залпом «стайников» или любых других кинетических снарядов — и пиши пропало.
Старший помощник ужасно жалела о том, что у нее нет своего личного алхимика, которому она могла бы сейчас заказать сотню тонн броневой обшивочной стали.
Хоббс имитировала подход фрегата к объекту при нынешней конфигурации корабля. Полет с ускорением в четыре g в течение семи часов позволял совершить первый проход с относительной скоростью около трехсот километров в секунду — хорошей, достойной скоростью для лобовой атаки. А вот если бы удалось выжать хотя бы еще единицу g, то к объекту можно было бы подойти на почти уравненной скорости. В случае удачного исследования объекта вблизи (до его уничтожения) можно было бы получить крайне важные для Империи сведения.
«В идеале, — рассуждала Хоббс, — надо бы выжать еще два g из бедной раненой «Рыси»".
Тогда фрегат полетел бы с ускорением в шесть g — то есть с тем максимумом, на который был способен риксский крейсер. Тогда можно было хотя бы мечтать о том, чтобы случайно улизнуть от врагов — это стало бы возможно технически. Возможно — если позволить Фрику собрать с корабля всю броневую сталь.
Хоббс потерла виски. У нее закружилась голова от обилия возможных комбинаций. Ясность сознания, подаренная двумя часами гиперсна, начала мало–помалу убывать. Кэтри решила спросить совета у капитана.
Кресло капитана пустовало. Хоббс вызвала Зая в синестезическом пространстве. Зай ответил голосом, без изображения — а это был верный знак того, что он находился в капитанском наблюдательном блистере. Зай распорядился о том, чтобы после окончания сражения блистер восстановили как можно скорее. За последние несколько часов он снова и снова уходил туда, оставался там и озирал бездны космоса — как тогда… когда в конце концов отверг «клинок ошибки».
«Уж не передумал ли он?» — мелькнула мысль у Хоббс.
— Да, Хоббс?
— Пожалуй, я могла бы попробовать получить пять g.
— Всего пять?
Хоббс тихо вздохнула и порадовалась тому, что капитан не видит выражения ее лица.
— Для того чтобы держать черную дыру на месте при более высоком ускорении, у нас не хватает тяжелого металла, сэр.
— Что мы «раздели»?
— Все, сэр. Огневые точки. Лазарет. Дроны. Даже с главного двигателя сняли столько броневой стали, сколько можно, чтобы не подвергать облучению экипаж, иначе мы снова получим тяжелые формы рака.
Последовала пауза.
— А как насчет капитанского мостика?
— Сэр?!
Капитанский мостик, он же — командный отсек, был самым укрепленным из отсеков «Рыси». Его покрывал кокон из броневой стали и нейтрония. У таких оборонительных мер были свои причины: на борту фрегата не предусматривалось передачи командования кому бы то ни было в случае гибели капитана и его ближайших заместителей.
— Наберется порядка сорока тонн, сэр. Но я не уверена в том, что ими можно пожертвовать.
Капитан усмехнулся.
— Дайте мне шесть g, Хоббс. Чего бы это ни стоило.
— Сэр…
— Объект может изобрести сколько угодно способов нападения на нас, Хоббс. Но есть у меня такое предчувствие, что применять кинетическое оружие он вряд ли будет склонен. Подумайте об этом.
Хоббс задумалась над словами капитана.
— Потому что для создания снаряда ему придется пожертвовать собственной массой?
— Верно, Хоббс. А истинная масса — это единственное, чего недостает объекту. Возможно, он сумеет сотворить алмазную пулю, но каким бы прочным ни был этот алмаз, он все равно будет иметь плотность не выше, чем у сахарного кубика. Как бы жестоко мы ни «раздели» «Рысь», я так думаю, она сумеет выдержать обстрел сахарными кубиками. Даже очень–очень прочными.
Хоббс вздернула брови. Стоило ей только подумать, что старина Зай поддался черной тоске, как он потрясал ее своей извечной тактической гениальностью. И все же окончательно он ее не убедил.
— Даже если эти сахарные кубики будут разогнаны с помощью электромагнитной пушки, сэр? При релятивистских скоростях…
— Для того чтобы электромагнитное орудие сработало, Хоббс, нужен магнетизм.
Хоббс поморщилась, устыдившись собственной ошибки. Точно. Аналитики полагали, что алхимическая материя, из которой состоял объект, не содержала железа и не была способна к ядерному распаду. Пуск любых снарядов объект мог осуществлять только с помощью химических реакций, а разгонять кинетические снаряды мог весьма и весьма незначительно.
— Понимаю, сэр. Вот зачем вам так нужно более высокое ускорение: для того, чтобы мы могли достаточно быстро затормозить и уравнять нашу скорость со скоростью объекта.
Теперь Хоббс все стало ясно. Если бы «Рысь» подлетела к объекту со скоростью в триста километров в секунду, объект мог запросто разместить на ее пути сеть из алхимических элементов. Для бегущего человека смертельную опасность представляет даже неподвижно закрепленная проволочная растяжка.
— Совершенно верно, старший помощник, — отозвался капитан. — А если у нас будет шесть g, мы, покончив с объектом, сможем уйти от риксского крейсера.
Хоббс кивнула.
— А как насчет энергетического оружия, сэр? Ведь у нас сейчас — только наспех созданная энергопоглощающая оболочка. А броня в командном отсеке защищает нас от радиации.
— Пока мы не видим никаких признаков наличия у объекта мощного источника энергии, Хоббс. Но вы, конечно, правы. Если эта тварь ухитрится преобразить себя в излучатель размером с планету, то нам конец.
— Но стоит ли нам тогда…
— Тогда нам конец, Хоббс, в любом случае — будет у нас броня на мостике или нет. Дайте мне шесть g. Конец связи.
Кэтри услышала щелчок, означавший, что связь прервана.
Она тяжело вздохнула. Вероятно, Зай был прав. Их ожидало непредсказуемое число возможных вариантов развития событий, предстояла встреча с противником, обладавшим непонятной силой и неведомыми слабостями. «Рысь» летела к врагу, который не был ни обычным звездолетом, внутри которого находился экипаж, ни дроном, ни машиной, ни живым существом, он даже материей, строго говоря, не являлся. Некий пустой знак на фоне космической пустоты.
И снова — в который раз — ощущение было такое, что судьба корабля под командованием Лаурента Зая не зависит ни от него самого, ни от членов экипажа.
Поэтому несколько лишних тонн металла погоды не делали.
СЕНАТОР
Прибытие члена военного совета, представлявшего Чумную Ось, сопровождалось громоподобным шумом.
Она ждала несколько часов. На самом деле советник опоздал всего минут на двадцать, но разум Нары весь день то и дело обращался к предстоящей встрече, и она думала о ней как о чем–то запретном и ужасном. Было что–то извращенное в том, чтобы вести переговоры с человеком, чьего лица она никогда не увидит, была неловкость из–за того, что встретиться с другим членом военного совета предстояло за стенами палаты заседаний, а помимо всего прочего, был еще иррациональный извечный страх заразиться.
Звук винтов вертолета, на котором летел советник, приближался медленно и постепенно. Сначала это была неясная дрожь на грани слышимости, а потом звук постепенно начал нарастать и в конце концов превратился в безжалостный грохот, на который фарфоровый чайный сервиз Нары ответил жалобным позвякиванием. С борта вертолета заранее осведомились о параметрах посадочной площадки. Машина была большая. Система жизнеобеспечения советника требовала тяжелого транспорта. Этот вертолет служил для него передвижным карантином.
По просьбе Оксам Роджер Найлз тайком осведомился о том, какого же все–таки пола человек, представлявший в военном совете Чумную Ось. Даже по голосу об этом догадаться было трудно, поскольку в палате заседаний советник редко подавал голос, да и тогда он сильно искажался системой фильтрации, призванной защищать чрезвычайно слабую иммунную систему советника от столичного, загрязненного выбросами воздуха, а его коллег по военному совету — от древних микробов, которые проживали в организме этого человека как у себя дома.
В то мгновение, когда вой винтов вертолета начал затихать, Нара Оксам непроизвольно поежилась. Шум стих — значит, машина благополучно опустилась на посадочную площадку над ее жилищем. Размышляя рационально, Нара понимала, что бояться ей нечего. Попадая в обители здоровых живых людей, жители Чумной Оси приносили с собой свою смерть. Если бы в скафандр, в который был облачен советник, каким–то образом попал свежий воздух, то, скорее всего, слой соединений фосфора уничтожил бы владельца скафандра раньше, чем возник риск инфицирования окружающих.
Страх Нары был не просто беспричинным, а был постыдным, он представлял собой атавизм одной из самых глупых ошибок человечества. Чумная Ось служила для Империи чем–то вроде сигнальщика. Как большая часть диаспоры человечества, жители Восьмидесяти Планет обладали слишком малым пулом генов относительно триллионов, эти планеты населявших. Генетическое богатство и разнообразие Древней Земли было подорвано войнами и холокостами, дурацкими эдиктами, провозглашавшими расовую чистоту. В результате всего этого возникали монокультуры, которые вместе стартовали к звездам, — инбредные  группы, лишенные стабильности и приспособляемости культур, наделенных генетическим разнообразием. Но из всех исторических ошибок, в результате которых снизилось генетическое многообразие, самой опасной была попытка путем генной инженерии создать идеальное человечество.
Прошли тысячелетия генетических манипуляций «методом тыка» для того, чтобы стало ясно, что эволюция сыграла очень хитрую шутку не нашлось ни одного из наследуемых признаков, который был бы универсально отрицательным. Гены, которые в условиях одной окружающей среды обостряли заболевания, в условиях другой обеспечивали сопротивляемость. Безумие было обручено с гениальностью, вялость — с терпеливостью. Во всякой слабости таились скрытые силы. Попадая в невероятно разнообразные условия окружающей среды, которые ожидали их на новозаселяемых планетах, люди обнаруживали, что им тоже нужно больше разнообразия, а никак не наоборот. Однако, как бы то ни было, земную колыбель покинуло «урезанное» человечество, ослабленные супермены, по части суперменства удовлетворявшие исключительно местным, ошибочным стандартам.
Чумная Ось стала попыткой исправить эту ошибку. Ее жители были отверженными, изгоями, наделенными теми проклятыми генами, которые ухитрились спрятаться во время евгенических погромов. Потомки бедняков, не имевших средств на генную терапию и дородовую селекцию, эти люди представляли собой словно бы ненужный хлам, но затем этот хлам вдруг стал невероятно ценным антиквариатом. Обитателей Чумной Оси считали уродами, несчастными, склонными к безумию. Но теперь они представляли собой источники древних богатств. Некогда нежелательные наследуемые признаки, которыми эти несчастные были наделены, теперь медленно и осторожно прививали всему населению Империи.
И все же Нара Оксам немного помедлила перед тем, как дать двери знак открыться. И знак–то она изобразила не слишком уверенно.
Представитель Чумной Оси помедлил у входа — будто вампир, ожидающий, что ему предложат переступить порог.
— Советник, — проговорила Нара Оксам.
Шлем скафандра слегка наклонился вперед. Советник шаркающей походкой вошел в квартиру.
«Согласится ли он присесть?» — гадала сенатор Оксам.
На невысоком помосте в палате заседаний военного совета этот человек в своем громоздком скафандре устраивался более или менее удобно, но стулья в квартире у Нары были узкие и слишком непрочные.
Советник садиться не стал. Нара тоже.
— Сенатор, — ответил он на ее приветствие.
— Чем я обязана удовольствию видеть вас?
— Вы услышите объяснение и получите обещание.
Оксам едва заметно удивилась.
— Сенатор, — продолжал ее гость, — я должен объяснить вам, почему так проголосовал вчера.
Оксам глубоко вдохнула. Этот человек говорил о провалившемся императорском плане геноцида. Она посмотрела в окно, на черные просторы Парка Мучеников. Закон столетнего табу не запрещал советникам говорить о тайне, и все же Наре было неловко говорить на запретную тему за стенами зала заседаний.
— О теме голосования теперь можно не говорить, советник. До этого не дошло.
— Да, нас спасла «Рысь», — подтвердил советник. — Но нам бы хотелось, чтобы вы поняли руководившие нами мотивы. Мы вам не враги.
— Мы? Он кивнул.
— Я принял решение не один.
Нара изумленно заморгала. Он обсуждал план Императора с посторонними? Этот человек признавался в государственной измене.
— Но как? — вырвалось у нее. — На принятие решения у нас были считанные минуты.
Она обвела взглядом громоздкий биоскафандр советника, гадая, не спрятан ли внутри этого костюма квантовый контур — единственный источник связи, который могли не засечь датчики в Алмазном Дворце.
Советник с Чумной Оси развел в стороны руки, затянутые в толстые перчатки, и стал похож на неуклюжую куклу, просящую понимания.
— Я не нарушил закона о столетнем табу, сенатор Оксам. Император лично обратился к Оси еще до того, как вопрос был поставлен на голосование. И до того, как было упомянуто о законе табу.
Нара кивнула и вздохнула. У монарха были свои хитрости. Он подошел к голосованию с подтасованной колодой.
— Что он вам предложил? — холодно спросила она.
Представитель Чумной Оси повернул голову в сторону и поднял свои кукольные руки вверх.
— Вы должны кое–что понять, сенатор. Чумная Ось Империи Воскрешенных переживает тяжелые времена. Впереди нас ждут безликие столетия.
— Что вы имеете в виду?
— Нас слишком мало, — ответил ее гость. — Мы привносим разнообразие в генный пул Империи, но в нашей собственной популяции дивергентности слишком мало. Еще несколько поколений — и мы сами превратимся в монокультуру.
Нара нахмурилась. Она пыталась вспомнить обо всем, что читала о Чумной Оси со времени первого заседания военного совета. Исследование получилось поспешным, и те сведения как–то потерялись посреди многотомников по военной и мегаэкономической теории, где Нара пыталась почерпнуть знания о том, как и почему можно объявлять и вести войну.
— В монокультуру? — спросила она. — Вы не заключаете браков с представителями других изолированных популяций?
В этом, собственно, и состояла истинная причина независимости Чумной Оси от остальной части Империи. Они были не просто генным резервуаром, они были торговой гильдией.
Советник торжественно покачал головой.
— Уже восемьдесят лет. Никаких контактов. После окончания Первого вторжения риксов мы находимся в блокаде.
— В блокаде?
— Риксы сильно укрепили границу. Тунгаи, фастуны и даже лаксу не торгуют с нами.
Нара сглотнула ком, подступивший к горлу. Даже те обособленные сегменты человечества, между которыми происходили жестокие конфликты, продолжали обмениваться генами через посредство изолированных популяций типа имперской Чумной Оси, которые, как правило, сохраняли нейтралитет. Биологическое наследие Древней Земли распространилось по Галактике так широко, расстояния между диаспорами оказались настолько велики, что дальнейшее сокращение генного разнообразия превращалось в опасную игру — вроде подсыпания отравы в колодцы во время войн в пустыне.
— Зачем это им понадобилось?
— У риксов все и везде под контролем, Нара Оксам. Вам наверняка известно о том, что мы — последние из тех, кто обитает на приграничных планетах и сопротивляется внедрению риксских гигантских искусственных интеллектов. Повторяю: последние восемьдесят лет мы в блокаде.
— Почему это стало тайной?
— Император пожелал, чтобы все думали, будто бы Первое вторжение закончилось истинным миром.
Едва–едва пошевелился шлем биоскафандра, но Нара не усомнилась в том, что ее гость покачал головой. Она вздохнула. Восемьдесят лет назад Император провозгласил лживую победу. Риксы не были побеждены, они просто перенесли конфликт на другие театры военных действий.
— Мы слабеем, — продолжал советник с Чумной Оси. — У нас все меньше и меньше возможностей стабилизировать миллиарды населения Империи.
Оксам знала многое и могла понять, что за опасность стоит за словами советника. Почти все население Восьмидесяти Планет происходило из небольшого района одного из материков на Древней Земле. Слабость монокультуры представляла собой постоянную угрозу: быстро размножались новые болезнетворные микроорганизмы, и харизматические фигуры вроде Императора насаждали власть параллельно гиперболическим графикам пандемий. Последствия генетической блокады могли в один прекрасный день стать еще более опасными, нежели новая война с риксами.
— Но зачем помогать Императору совершать массовое убийство? — спросила Оксам. — Каким образом уничтожение населения Легиса–XV могло бы помочь осуществлению ваших целей?
— Прежде чем военный совет затронул вопрос об уничтожении инфоструктуры Легиса, к нам обратились представители Политического Аппарата и предоставили нам данные анализа. Каким образом война с риксами могла бы способствовать росту генного разнообразия в Империи? В стародавние времена войны часто производили подобный эффект. Массовые миграции народов соединяли между собой отдаленные генные пулы, захватчики зачастую смешивались с местным населением.
— Но риксы не желают нас оккупировать, советник, — заметила Оксам. — Не может быть и речи о совокуплениях с ними, о лагерях пленных, где будет процветать насилие, о насаждении проституции. Речь может идти только о стерильном насаждении гигантских искусственных интеллектов. О необиологической форме насилия.
— Верно. И миграция населения будет происходить исключительно внутри Восьмидесяти Планет. Подобные встряски всегда полезны, но в результате перемешиванию подвергнется только существующий генный пул.
— Так в чем же было дело? — осведомилась Оксам.
Советник издал звук — вероятно, вздох, но после прохождения через фильтр получилось что–то вроде разряда статического электричества или шипения кипящей воды, которую медленно выливают на холодный металл.
— Империи нужны новые гены, сенатор. Новые построения ДНК. В условиях риксской блокады нам негде их взять. Только за счет мутации можно получить какое–то разнообразие.
— Мутанты–монстры как источник генного материала? — уточнила Оксам. — Такие попытки уже были. Лаборатории не в состоянии трудиться с тем же размахом, с каким работала эволюция. Никогда не наберется достаточного количества субъектов, и к тому же мы даже не понимаем, что мы, собственно, ищем.
Гость сенатора снова вздохнул.
— Я имею в виду не лабораторную деятельность, сенатор, а работу in vivo , в масштабах целой планеты.
Оксам ошеломленно заморгала. Неужели это могло быть правдой?
— Легис?
Он кивнул — медленно и неуклюже. Оксам покачала головой. Этот человек был безумен.
— Но ведь против Легиса планировали применить электромагнитные бомбы, в ядерном смысле чистые.
— Нет, сенатор. Применили бы грязные бомбы. А потом сказали бы, что произошла необъяснимая ошибка.
Нара зажмурилась и пошатнулась от ужаса. Ей нужно было сесть. Она завела руку за спину и прикоснулась к холодной и надежной поверхности стены из искусственного стекла.
— Ему было мало сотни миллионов погибших?
— Нужно думать о триллионах людей, Нара Оксам.
— Вы безумец, — сказала она. — И вы, и он — безумцы. — Нара отошла назад, подальше от человека в скафандре. Она с трудом сдерживалась, чтобы не высказать все, что было у нее на уме. — Господи Всевышний! Мы были бы повинны в миллиарде смертей. Несколько веков подряд Император мог бы шантажировать этим политические партии. Независимо от того, как каждый из нас лично голосовал по этому вопросу, мы узаконили решение хотя бы тем, что заседали в этом совете.
— А вы могли бы шантажировать тем же самым монарха, зная, что применение грязных бомб носило намеренный, а не случайный характер. Ультимативная обоюдная сдерживающая сила — сообщничество в уничтожении.
— И все это — ради нескольких мутаций?
— Не просто нескольких, сенатор. Население целой планеты — это широчайшая палитра. Нужно было сделать грязную работу и обвинить в случившемся риксов.
Сенатор Оксам опустилась в большое кресло. Советник садиться не стал. Нара прикрыла глаза и ощутила эмоциональную дрожь, исходившую от города. Та огромная толпа, которая всегда пугала ее и, казалось, того и гляди, проглотит, теперь казалась Наре до ужаса хрупкой. Стоило только выбрать подходящее оружие — и все эти голоса сразу умолкли бы. Этот древний призрак массового уничтожения — не последствия рассеяния, не Воришка–Время и даже не «серое» могущество симбианта — именно он был самой страшной расплатой за развитие техники.
Смерть никто по–настоящему не победил. Древний Враг просто–напросто сменил сферу интересов.
— Мне жаль, что победа «Рыси» вас разочаровала, — наконец выговорила Нара.
— Нет, это нас обрадовало, сенатор.
Оксам открыла глаза и посмотрела на гостя.
Он неуклюже переступил с ноги на ногу.
— Постарайтесь понять. Мы, обитатели Чумной Оси — в каком–то смысле, те самые подопытные монстры, — источники надежд человечества. Мутанты, которые надеются в один прекрасный день внести свой вклад в генетический фонд.
— Монстры, — согласилась Оксам.
— Как и вы, Нара Оксам.
— О чем вы?
— С точки зрения вашего таланта, вашего безумия, вы — одна из нас. Если бы синестезические имплантаты были изобретены на несколько столетий раньше, до того, как придумали противоэмпатическое лекарство для вашего лечения, то всех, у кого случались бы неожиданные побочные реакции на синестезию — людей с «компьютерным» устройством головного мозга, фотизмом, цветным слухом и даже с вашей эмпатией, — выбрасывали бы как мусор, объявляли бы ненормальными, как моих предков. И потомки этих бедолаг, людей вроде вас, теперь проживали бы в Чумной Оси.
На мгновение Нару возмутила эта мысль. Ее состояние не было генетическим, оно стало последствием неопробованной технологической методики. В начале применения любой методики всегда случались неожиданные реакции.
— Я — не мутант.
— Мутант. В течение последнего столетия было доказано, что реакции на синестезические имплантаты очень часто носят наследственный характер. У вас имеет место генетическая аномалия. Она пребывала в скрытом состоянии до тех пор, пока не изменились условия. Вас раскрыла синестезия.
Гость сенатора умолк, дал ей возможность поразмыслить над его словами. Оксам почти до конца осознала сказанное им, хотя эта мысль и была ей чужда. Сколько же всего таилось в генетическом коде человека и раскрывалось только на почве каких–то происшествий. Так было в тропических лесах на Вастхолде, чьи обильные источники белковых структур поставляли людям новые лекарства и биоматериалы — но только тогда, когда необходимость во всем этом становилась очевидной. Это называли иррациональным проектированием, эксплуатацией многообразия для получения случайных ответов.
Случай мог превратить в чудовище — или в спасителя — кого угодно.
Но Нара о себе никогда в этом смысле не думала.
— Может быть, — проговорила она.
— Но вы устыдили нас, Нара Оксам. Вы не побоялись выступить против Императора, а мы на это не решились.
Она горько рассмеялась.
— А теперь вы решили, что вам больше не нужна новая раса мутантов? После того, как вопрос о бомбардировке Легиса закрыли?
— Еще до того, как Лаурент Зай одержал победу, мы осознали, что зашли слишком далеко. Нашими мыслями руководила трусость. Мы боялись выступить против владыки.
Оксам пожала плечами.
— Это всего лишь слова.
— Позвольте нам доказать это, Нара Оксам.
— Каким образом?
Советник прошаркал по полу ближе к ней, протянул ей руку. Нара Оксам решила более не скрывать своего отвращения. Она встала и отшатнулась.
— Как бы вы впредь ни голосовали по любому вопросу, сенатор, мы примем вашу сторону.
Нара вздернула брови. Военный совет был разделен поровну. Четыре на четыре. Три представителя оппозиционных партий и Акс Минк против лоялиста и троих мертвых. Представителю Чумной Оси принадлежал решающий голос. Теперь Оксам понимала, что Император нарочно все так задумал. Когда утверждался состав военного совета, Сенат рассматривал представителя Чумной Оси как естественного союзника живых, не зная о том, какому давлению Ось подвергается из–за риксской блокады, не осознавая, каким образом Император способен подчинить этих людей свой воле. Но монарх переусердствовал. Задуманный им геноцид превратил их в исполнителей, обуреваемых чувством вины и стыда.
— Вы проголосуете так, как я скажу? Человек в скафандре кивнул.
— Да. Один раз. Когда вы попросите.
— Я дам вам знать. Но сколько бы ни потребовалось голосований, ни о каких геноцидах больше не может идти речи.
— Несомненно, — согласился представитель Чумной Оси.
«В этом что–то есть», — подумала сенатор Оксам. У нее появился союзник. Все могло обернуться так, что эта война не станет морем крови. Если этот человек не лукавил, пожалуй, ей пора было отплатить ему любезностью за любезность.
Справившись с волнением, Нара шагнула ближе к гостю и положила руку ему на плечо. Скафандр на ощупь был холоден, как рука мертвеца.
— Чего вы хотите от меня взамен? Наверняка не только того, чтобы я приняла ваше обещание.
Человек в скафандре отвернулся от нее и устремил взгляд к черному прямоугольнику Парка Мучеников. Он прокашлялся, и этот звук получился вполне естественным.
— Если бы вы согласились оказать нам услугу, Нара Оксам, то у нас есть к вам просьба. Вероятно, ваш уникальный дар — всего лишь случайность, не более чем отклонение на считанные ангстремы, вызванное вживлением синестезического имплантата. Но если это не так, то, быть может, вашу эмпатию можно было бы использовать в генетической инженерии. — Он повернулся к ней. — Поэтому нам бы очень хотелось, чтобы когда–нибудь, в свое время, вы родили ребенка. Или передали нам все необходимое для того, чтобы это дитя появилось на свет.
«Ребенок, — подумала Нара. — Еще один носитель безумия в этой вселенной, еще один потомок рода Оксамов, страдающий от страстей толпы, которому придется пользоваться лекарством, чтобы сохранять здравость рассудка».
Дитя, подаренное любящему калеке, от которого ее отделяли световые годы. Это походило на какую–то сказку о первенце, обещанном на заклание демонам. Она поежилась.
— Отдайте мне ваш голос, когда он потребуется, — сказала она. — А я подумаю.
Еще одно многообещающее чудовище для общего генного котла.
КАПИТАН
Лаурент Зай наблюдал за объектом, отображенным на воздушном экране, и его разум не желал покоряться завораживающим метаморфозам.
Теперь, когда «Рысь» приближалась к объекту, обычный телескоп позволял рассмотреть множество подробностей, которые были невидимы для активных датчиков. Бешено перемещающиеся по поверхности дюны стали двигаться еще быстрее, чем тогда, когда их изображение впервые передали дроны из флотилии Маркса. Сейчас объект определенно жил полной жизнью, подстегнутой какими–то внутренними процессами.
В этих движениях Зай ощущал присутствие гигантского разума. Риксам каким–то образом удалось отразить информацию, собранную со всей планеты, сжать ее, передать и поместить в этой странным образом организованной материи. Планета послужила просто–напросто инкубатором, девственной почвой, на которой возрос новый вид гигантского искусственного интеллекта, способный передвигаться между звездами. Захват риксами Легиса не являлся интервенцией.
Он был пунктом программы выращивания.
И теперь Политический Аппарат боялся того, что какая–то часть информации покинет Легис? Вот они — данные, собранные со всей планеты, упакованные и готовые к отправке в ту часть космического пространства, которой владели риксы. Все аспекты имперской техники и культуры будут открыты для других гигантских разумов, и те примутся прощупывать эту информацию, расхватывать по кусочку эту живую модель врага — военный трофей.
Только невероятная везучесть «Рыси» дала Империи шанс помешать этой гадине вернуться домой.
— Зарядить фотонную пушку, — приказал капитан.
— Есть, сэр, — отозвался стрелок Уилсон и сложил пальцы в условном жесте.
Зай откладывал это откровенно враждебное действие — подготовку к обстрелу — вплоть до настоящего момента, в надежде на то, что это поможет скрыть истинные намерения. До сих пор «Рысь» отправляла к объекту только безоружные разведывательные и саперные дроны — так, словно единственной целью фрегата был сбор сведений. Кто знал, насколько он наивен, этот новорожденный гигантский разум?
Безусловно, собранные сведения уже могли представлять большую ценность после их тщательного анализа. Виртуальная материя, из которой состоял объект, превосходила все возможности имперской науки и техники. С того, что удалось обнаружить «Рыси», могла начаться разгадка тайны механизма действия объекта. Даже самое приблизительное понимание принципов науки, лежащих в основе этого феномена, могло на века стать непревзойденным военным трофеем.
— Запустить дроны–истребители.
— Дроны запущены, сэр.
На запуск дронов корабль не отреагировал обычной отдачей. Пусковой рельс до сих пор не был отремонтирован, поэтому дроны стартовали самостоятельно, включив собственные двигатели. Их старт получился медленным, а скорость фрегата уже почти уравнялась со скоростью движения объекта, поэтому вектор движения немногочисленных дронов–истребителей, оставшихся на вооружении у «Рыси», оставлял желать много лучшего. Но это не имело большого значения. Зай был уверен в том, что в данном случае ключевым является энергетическое оружие. Аналитики утверждали: на что бы еще ни был способен объект, но уж наверняка он смог бы придать своим наружным слоям очень высокую прочность. Скорее всего, для кинетической энергии он был неуязвим. Однако не мешало проверить, как он ответит на мощные взрывчатые вещества.
— Есть что–нибудь новое, Тайер?
— Нет, сэр.
Лейтенант, сотрудница аналитического отдела, находилась здесь, в командном отсеке. В сражении с непредсказуемым противником Зай предпочитал получать аналитическую информацию из первых рук. Капитан заглянул на синестезический канал Тайер. Проклятье, эта девица могла спалить если не мозг, так свое вторичное зрение — точно! Аманда Тайер следила за показаниями обычного телескопа, получала видеоданные от двенадцати дронов и вдобавок просматривала дико пляшущую хроматограмму объекта. Как она могла подвергать оценке хоть что–то в этом сумасшедшем потоке данных?
Зай моргнул и вышел из синестезического пространства Тайер.
Ну что ж, если Тайер так хочется фейерверков, она их получит.
— Нанести удар первой волной, — отдал Зай приказ пилотам, дистанционно управляющим дронами.
— Есть, сэр, — ответил ему незнакомый голос. Даже теперь, когда в бой пошли туповатые дроны–истребители, от которых мало чего приходилось ожидать, Зай ужасно сожалел о том, что Маркса нет на боевом посту. Этот человек привносил в действия дистанционно управляемых машин незаменимый интеллект. Маркс был самым ценным на борту «Рыси» офицером — после Хоббс. Но мастер–пилот по–прежнему лежал в лазарете, сраженный перегрузкой, обрушившейся на его мозг, оказавшийся на пути трансляции колоссального объема данных.
Изображение на воздушном экране расширилось. Теперь там можно было увидеть и «Рысь», и вражеский объект, а между ними — векторные черточки дронов–истребителей. Через несколько секунд дроны рассредоточились, и на экране появились плотные зеленые арки, обозначавшие траектории сближения дронов с объектом.
— Через три секунды, две…
Как только удар был нанесен, все, кто находился в командном отсеке, ахнули от изумления. На мгновение часть поверхности объекта замерла, перестала двигаться — возникло нечто вроде стоп–кадра. Сотни точек попадания снарядов расцвели алыми и розовыми лепестками на поверхности замерзших океанских волн, а потом исчезли, не оставив после себя и следа.
Как только угроза для объекта миновала, дюны снова пришли в движение.
— Что это было? — спросил Зай.
— Не уверена, сэр, — медленно выговорила Тайер. — Объект превратился во что–то. Явно не в кристалл, но я пока не имею понятия, из чего состояла матрица.
— Что, хроматограф ничего не показывает? — осведомилась Хоббс.
— Показывает, мэм, но тут нет ни одного узнаваемого элемента.
— Трансурановые, — пробормотал Зай.
Они уже знали о том, что объект способен производить неизвестные элементы за пределами периодической таблицы. В принципе, это были своего рода металлы, но с неограниченным периодом полураспада, а потому — нерадиоактивные. Сотрудники аналитического отдела трудились в поте лица, чтобы определить, какими характеристиками могут обладать столь экзотические вещества, имеющие сотни или даже тысячи электронов на устойчивых орбитах, но подобные фундаментальные исследования были невозможны при том, что такие элементы сами по себе никогда не существовали — и не могли существовать нигде, кроме как внутри этого странного, непостижимого объекта.
— Нет, сэр, — проговорила Тайер через пару секунд. — Думаю, не трансурановые.
И больше она ничего не сказала.
— Тайер? Докладывайте.
Аналитик начала быстро кивать головой и шевелить руками, словно ребенок, страдающий аутизмом.
— Теперь я вижу, сэр, — выдохнула она. — Атомы защитной брони объекта имеют менее сотни электронов, но их конфигурация необычна.
— А обычная конфигурация какова? — спросила Хоббс.
— Распределение электронов по сферическим энергетическим уровням, — ответила Тайер. — Смотрите.
На экране появилась периодическая таблица элементов.
«Боже, — с тоской подумал Зай. — В разгар боя с риксским гигантским разумом у нас начинается урок химии».
Вот почему сотрудников аналитического отдела старались держать подальше от командного отсека. Он поднял руку, чтобы прогнать с экрана таблицу, отмахнуться от нее как от призрака.
Но неожиданно прямоугольная таблица превратилась в спираль. Рука Зая замерла в воздухе.
— Электроны вращаются вокруг ядер на жестких энергетических уровнях, — объяснила Тайер. — Фактически это — орбитальные кванты. Но виртуальная материя объекта, судя по всему, нарушает этот закон. Судя по имеющимся у нас данным, поверхность объекта в течение нескольких секунд состояла из элемента с новыми квантовыми состояниями, новыми субоболочками. «Трансурановый» означает, что элемент принадлежит верхней строчке таблицы. А этот элемент был выше таблицы. Он располагался на оси Z — что–то вроде того, как если бы мнимые числа добавили новое измерение к числовому ряду.
Спираль элементов вытянулась, стала похожей на раковину брюхоногого моллюска. Периодическая вавилонская башня. На каждом уровне структуры знакомые группы элементов обретали «новичков».
— На мой взгляд, «броня» на поверхности объекта состояла большей частью из углерода, — сказала Тайер. — Или из какого–то элемента, атомное число которого составляет шесть. Но при этом его кристаллическая структура намного более сложна, чем структура алмаза.
— И к тому же он был чертовски более прочен, чем алмаз, — добавила Хоббс. — И температура плавления у него выше. Эффект атаки дронов нулевой, а они бы сумели прожечь дырки в алмазе так же легко, как в тряпке.
— Отправляйте вторую партию, Хоббс, — распорядился Зай. — И уберите эту мерзость с моего экрана!
Творение Тайер жалобно мигнуло и исчезло. На его месте возникли дуги траекторий оставшихся дронов–истребителей. Они помчались к объекту, и тот снова напрягся, готовясь ответить на атаку. На этот раз капитану показалось, что сила преображения объекта была еще более выраженной: обездвиженными остались только те участки поверхности, в которые попали снаряды. В остальном же все осталось по–прежнему. Песчаный океан продолжал бушевать.
— Понятно, — пробормотала Тайер, продолжая впитывать поток данных.
Зай сделал вид, что не слышит ее.
— Дайте мне пятьдесят терабит из кормовой фотонной пушки, — сказал он стрелку Уилсону. — В самую середину.
На поверхности объекта появилась прицельная точка.
— Готов дать залп по вашей команде, сэр, — отозвался стрелок.
Зай уже готов был дать приказ, но слова застряли у него в глотке.
Воздушный экран на мостике, его личный синестезический канал и даже резервные экраны вокруг капитанского кресла показывали одно и то же — нечто такое, во что невозможно было поверить.
Объект исчез.
СЛЕПЕЦ
Хотя главный аналитик Кэкс ослеп и лишился своей должности, у него остались иллюзии.
Летучая пыль оптического кремния повредила только его глаза. Глазные нервы и центры головного мозга работали совершенно нормально. На самом деле как только бы «Рысь» возвратилась на Легис, там ему без труда сделали бы операцию и приживили искусственные глаза.
И что самое главное, крошечные приемники, необходимые для синестезии — этой двери, ведущей в мир вторичного зрения, до сих пор работали. Эти устройства окружали сетчатку, и у человека, имеющего такую профессию, как Кэкс, их были сотни. Их не задели, не поцарапали мелкие осколки стекла, лишившие аналитика обычного зрения.
Кэкс наблюдал за ходом сражения из лазарета. Он дрейфовал в полях зрения разных дронов. Глядя через плечо молоденькой Тайер, он следил за тем, как она конструирует экспериментальные модели виртуальной материи объекта. Время от времени Тайер обращалась к нему, просила совета или подтверждения. Она пользовалась языком кодовых жестов, чтобы их переговоры никто не слышал. Кэкс стал невидимым консультантом для девушки, занявшей его пост, — чем–то вроде доброжелательного призрака далекого предка.
А потом объект исчез.
Телескоп не показывал ничего, кроме звезд на фоне тьмы, экран рентгеновского спектрографа был пуст, инфракрасный спектрограф демонстрировал космический холод.
Кэкс услышал крики в командном отсеке. Он видел, как Тайер переключается с поля зрения одного дрона на поле зрения другого, как она вновь и вновь демонстрирует капитану момент исчезновения объекта. Неужели эта штуковина взяла и рассосалась без следа? Тайер тщетно обыскивала космос в поисках радиации и обломков. Может быть, объект телепортировался? Компьютеры в аналитическом отделе старательно изучали хроматограммы места исчезновения, искали признаки какого–нибудь волшебного вещества, появившегося из недр объекта.
Слепец сохранял спокойствие. Он дождался момента, когда образы лихорадочных размышлений Тайер покинули поле его ложного зрения, и вернулся вторичным зрением туда, где прежде находился объект. Кэкс передвигался от одного дрона к другому в реальном времени, оставаясь при этом в спектре видимого света. Он наблюдал и ждал.
Пустое пространство выглядело совершенным. Совершенно пустым.
Звезды светили сквозь него. Они были немного смещены за счет того, что скорость движения дронов и объекта не совпадала. Теперь через пустоту пространства дроны могли видеть друг друга. Один из них видел «Рысь», которую до своего исчезновения заслонял собой объект.
— Тайер, — позвал Кэкс.
В первое мгновение она не отозвалась. Перегруженная приказами капитана, засыпанная его вопросами, она не имела времени на беседы с шумным слепым призраком. Однако в конце концов прежние рефлексы субординации возымели действие.
— Да, сэр, — ответила она жестом.
— Попросите пилотов, ведущих дроны, двинуть вперед разведчика номер ноль восемьдесят шесть. Буквально на несколько секунд. С ускорением.
— Направление?
— Не имеет значения. Лишь бы было быстро и неожиданно.
Слепец неотрывно наблюдал за полем зрения указанного им дрона, смотрел на знакомые очертания фрегата.
Через десять секунд изображение дрогнуло. Дрон коротко и резко пошел вперед. «Рысь» по–прежнему осталась видимой, на прежнем месте. Но Кэкс заметил то, чего ждал, — едва заметное искажение, которое длилось меньше одной десятой доли секунды, а в синестезическом пространстве было похоже на набежавшую слезу. Всего на миг исказилось изображение фрегата. Дрон еще не успел замедлить ход, как все стало как прежде.
Изображение было ложным — оно являлось неким отражением от чего–то, расположенного между дроном и «Рысью».
Главный аналитик Кэкс сохранил это изображение с высоким разрешением в буфере обмена и осторожно вырезал несколько десятков кадров, на которых запечатлелось искажение. Эти кадры он переслал лейтенанту Тайер, придал им гриф срочности и откинулся на подушку с довольной улыбкой.
Для слепца невидимость не значила ровным счетом ничего.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
— Невидимость, — пробормотал капитан Зай.
— Управляемая рефракция, сэр, — поправила его лейтенант Тайер.
Хоббс искоса глянула на девушку. В деле анализа данных та была профессионалом высокого класса, но характер капитана пока не изучила.
— Но это не прозрачность, — продолжала Тайер. — Объект не пропускает излучение напрямую через себя. Он учитывает ракурс зрения объекта, и его поверхность действует как огромный экран с высокой направленностью отражения, проецирующий изображение в зависимости от позиции наблюдателя.
— Видимо, лейтенант хочет сказать, сэр, — высказалась Хоббс, — что в разгар боя непредсказуемость десятков ускоряющихся ракурсов сделает эту «невидимость» бесполезной.
— Он играет с нами, Хоббс, — отозвался капитан. — Показывает, на что способен, и смотрит, на что способны мы.
Старший помощник на миг задумалась.
— Может быть, он пытается потянуть время, сэр. Риксский крейсер всего в часе пути отсюда.
Капитан кивнул. После того как была снята броневая защита с командного отсека, «Рысь» проделала весь путь с ускорением в шесть g. Но риксский корабль не стал разворачиваться, не подумал сбросить ускорение, чтобы уравнять свою скорость со скоростями имперского фрегата и объекта. Крейсер мчался к «Рыси» во всю свою прыть. Риксы явно спешили. Крейсер должен был проскочить мимо с огромной относительной скоростью — почти вдвое быстрее, чем при первой встрече. Риксы потеряли почти все свое дронное сопровождение, но Хоббс не сомневалась в том, что крейсер способен уничтожить подбитый фрегат за несколько минут, стоит только «Рыси» оказаться в пределах досягаемости орудий.
— Это возможно, Хоббс. Так что давайте посмотрим, не сумеем ли мы сделать ему больно.
— С радостью, сэр. — Хоббс скрестила пальцы. — Тайер, дайте мне цель.
— Могу я назвать произвольный параллакс с комплексным дальним планом?
— Можете.
Тайер сделала условный жест, и дроны–разведчики пришли в движение. Они принялись описывать зигзаги вокруг объекта. Дрон–приманка разбрасывал в пространстве куски металлической фольги, а бортовые лазерные пушки «Рыси» эти куски освещали. Объект стал видимым на фоне далеких звезд и сверкающей фольги, хотя и старался всеми силами сохранять иллюзию своей невидимости.
Зай кивнул.
— Стрелок, пятьдесят терабит, по центру.
— Есть, сэр.
Одно мгновение было видимым тонкое копье лазерного луча, пробившегося через фольгу, — вспышка фонаря на старом пыльном чердаке. Объект появился на секунду, показал свою новую конфигурацию.
Сфероид с громадными вогнутыми зеркальными линзами, и все линзы были сфокусированы на «Рысь».
Ослепительное изображение обожгло глаза Хоббс. В кратчайший миг луч расщепился надвое, превратился в острие, заточенное под очень острым углом. Как только лазерное отражение коснулось корпуса фрегата, два луча сомкнулись.
Кормовой артиллерийский расчет — который, согласно распоряжениям Хоббс, был почти начисто лишен брони — умолк. Луч лазера погас.
— Медиков! Срочно пришлите медиков! — прокричал кто–то из отсека, отстоящего на сто метров от пораженного расчета. Хоббс еле сумела шевельнуть одеревеневшими пальцами. Она попыталась вызвать на связь бригаду орудийного расчета, но ей никто не ответил. Посыпались новые просьбы прислать медиков.
Потом взвыла сирена, возвещавшая о декомпрессии. Все как один офицеры, работавшие в командном отсеке, начали пристегивать гермошлемы. По всему кораблю запестрели «иконки», сообщавшие о жертвах. И никаких известий от орудийного расчета. «Они все там превратились в пар», — поняла Хоббс.
— Отказ энергопоглощающей оболочки, сэр! Луч прошил нас насквозь!
— Хоббс, — проговорил капитан.
— Пробоина второй кормовой переборки, сэр. Пенный герметик не держит. И…
— Хоббс! — рявкнул капитан. Его крик заставил ее умолкнуть.
— Да, сэр?
— Генератор сингулярности. Он цел?
Хоббс тряхнула головой, чтобы избавиться от голосов, требовавших ее внимания. Снова была пробита обшивка, кормовые переборки оголились, что называется, «до костей». Погибли и ранены члены экипажа. Так с какой стати капитан переживает из–за дополнительного источника энергии?
Она заглянула в данные внутренней диагностики бортовых систем.
— Да, сэр. С ним все в порядке. А в главном двигателе утечка…
— Вывести генератор сингулярности на критическую мощность, — приказал Зай.
— Что?
— Выведите черную дыру на критическую мощность, Хоббс. Я хочу, чтобы сингулярность самоуничтожилась через десять секунд после моей команды.
— Есть, сэр, — ответила Хоббс. В поле ее вторичного зрения возникли адские цвета протокола самоуничтожения. Она дала команду условным жестом — шевельнула большими пальцами и плечами. Даже само это движение было болезненным — наверное, нарочно.
А потом она догадалась о том, что задумал капитан.
«Господи, — подумала Кэтри Хоббс, — он собирается всех нас прикончить».
Кэтри Хоббс вошла в наблюдательный блистер, до боли сжав зубы. Она не боялась головокружения. Сейчас не было времени думать о верхе и низе.
— Сколько пострадавших? — спросил капитан, не дав ей сказать ни слова.
— Сорок один, сэр, — доложила она. — Тридцать обгорели, одиннадцать погибли при взрыве обшивки. Только двенадцати можно вживить симбиант.
Последовала минута молчания в память о погибших. Хоббс было нестерпимо трудно прерывать это безмолвие, но время поджимало. Вероятно, она никогда не смогла бы стать такой «серой», как капитан и ее товарищи по команде. Как часто ритуалы становились на пути действий!
— Сэр, — сказала Хоббс, — через двадцать минут ожидается прибытие риксского крейсера.
Лаурент Зай кивнул. Он стоял спиной к Хоббс, и на фоне тьмы космоса этот кивок получился почти незаметным.
Она собралась было продолжать, но вдруг увидела объект.
Хоббс еще ни разу не видела его невооруженным взглядом. Объект оказался намного темнее, чем она ожидала. Они находились слишком далеко от солнца системы Легис, и Хоббс не могла разглядеть тех деталей, которые выявлялись с помощью увеличения, телескопов и синестезии. Однако было хорошо видно, что объект продолжает двигаться, колебаться и извиваться. На полумесяцы перекатывающихся дюн падал солнечный свет, и они казались похожими на барашки волн на море под луной.
Объект окружала эскадра дронов–разведчиков. На поверхности объекта плясали зеленые поисковые огоньки. Лазеры невысокой мощности собирали информацию, пытались обнаружить слабые места.
Хоббс собралась с духом.
— Если мы намерены предпринять какие–то действия против объекта, нам следовало бы приступить к ним сейчас, сэр.
— Хоббс, — устало проговорил капитан. — Что именно вы предлагаете?
Она облизнула пересохшие губы.
— Подвергнуть его ядерной бомбардировке, сэр.
— У дронов–истребителей, насколько мне помнится, имелись помимо прочих и снаряды с ядерными боеголовками? — осведомился Зай.
— Весьма невысокой мощности, сэр. А я имею в виду ядерную боеголовку мощностью в тысячу мегатонн. Ни одно мыслимое вещество не способно выдержать температуру в миллион градусов.
— Ну–ну, — отозвался капитан.
Хоббс ждала. Капитан молча наблюдал за извивающейся в пространстве тварью.
— Еще идеи есть? — спросил он наконец.
— Да, сэр.
Хоббс пришла сюда, имея в запасе несколько предложений — на тот случай, если капитан возразит прости ядерной атаки.
— Мы можем использовать три оставшиеся фотонные пушки тандемом, сэр. При этом можно было бы вести «Рысь» рывками. Отражающая линза на поверхности объекта была диаметром двадцать километров и очень жесткая. Аналитики считают, что объект не сумеет выследить нас.
— А мы сможем его повредить?
— Пока мы нанесли по нему удар мощностью пятьдесят терабит, сэр. Залпом максимальной мощности из трех орудий мы можем получить пятьсот.
— Ничего не получится, — заявил капитан.
— Сэр! — не сдержалась Хоббс. — И в первом, и во втором случае на поверхности объекта будет создана температура, достаточная для того, чтобы нейтроний превратился в пар. Ничто материальное не выдержит таких энергий.
— Хоббс, а что, если эта штуковина способна достигнуть абсолютной отражающей способности?
— Что вы имеете в виду, сэр?
Капитан повернулся и встал лицом к старшему помощнику.
— Что, если объект способен стать настолько совершенным зеркалом, что он сумел бы пройти через сердцевину звезды типа G и при этом не нагрелся бы ни на один градус?
Это предположение не на шутку испугало Хоббс. Это была инженерная фантазия, тот самый образ мышления, из–за которого она в свое время отказалась от утопианских устоев, обещавших вечное процветание.
— Это невозможно, сэр.
— Мы этого не знаем. Наши собственные энергетические экраны способны защитить нас от ядерных взрывов.
— Экраны используют эффект поля, сэр. Это энергия, а не материя. Пока мы не наблюдали в действиях объекта ничего, кроме построения элементов. Он не создавал никаких сложных устройств, не излучал никакой когерентной энергии. А наши экраны–шунты — это не волшебство. Прямое попадание снаряда с мощной ядерной боеголовкой — и «Рысь» испарится.
— «Рысь» — это «Рысь», Хоббс. А этот объект — нечто большее. Но он неопытен, и всякий раз, когда мы его атакуем, мы его тем самым обучаем.
Хоббс покачала головой.
— Если мы станем бомбить его ядерными бомбами или облучать лазерами, он адаптируется и к первому, и ко второму, — сказал капитан.
— Сэр, у него должны существовать структурные ограничения…
Зай шагнул к ней и знаком попросил замолчать.
— Этот объект — вовсе не космический корабль, Хоббс. Его нельзя рассматривать как некую инженерную проблему. Попытайтесь на миг мыслить по–риксски. Для них этот объект — вообще не артефакт.
Хоббс глубоко вдохнула. К чему клонил капитан? Да, безусловно, объект имел колоссальные размеры и являлся продуктом неизвестных научных изысканий. Но уже не первое столетие Империя сражалась со странными достижениями техники, зачастую превосходящими ее собственные.
Может быть, Лаурент Зай перестал верить в то, что способен победить в этом сражении?
— Если это не артефакт, сэр, то что же это тогда такое?
— Это живое божество.
Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком. Уж не лишился ли капитан рассудка?
— Это не означает, что его нельзя убить, капитан.
Зай улыбнулся.
— Верно, не означает. У нас есть возможность его уничтожить. Но наше решение должно носить абсолютный характер. Речь должна идти не просто об энергии как таковой, но о разрыве ткани пространства–времени. О черной дыре. Саморазрушение — единственный возможный способ.
— Капитан, у меня есть другие предложения…
— Молчите, Хоббс. Пора.
Зай стремительно прошел мимо нее и, как только они вошли в шлюзовую камеру, дал блистеру команду сложиться. Хоббс поняла, что спорить бесполезно. Этот человек зациклился на смерти. Вот почему он приходил сюда, в блистер. Для того, чтобы предаться мрачным размышлениям о собственной обреченности.
«Бедный Лаурент, — думала Хоббс. — Отказ применить «клинок ошибки“ отнял у него все силы, подорвал изнутри».
И вот теперь утраченная ваданцем честь сосредоточилась для него в этом объекте, возвращение чести снова стало достижимо, оно превратилось в последний и единственный шанс умереть за Императора.
Шагая следом за капитаном к командному отсеку, Кэтри Хоббс вдруг ощутила прикосновение пристегнутого к запястью пистолета и подумала о том, стоило ли спасать капитана от покушавшихся на его жизнь мятежников.
— Десять минут, сэр.
Тысяча секунд — и риксский крейсер снова подлетит на такое расстояние, что «Рысь» окажется в зоне обстрела. Хоббс покачала головой. Ей казалось, что это чистое безумие — пережив бой с превосходящим противником, подвергать себя риску еще одного сражения. Однако думать об этом было уже поздно. Даже при максимальном ускорении фрегат больше не смог бы уцелеть в битве.
— Какова задержка со скидкой на скорость света? — спросил Зай.
— Сэр?
— Между нами и риксским крейсером.
Хоббс переключила разметку шкалы на световые секунды. Не вздумал ли капитан выйти на связь с врагами?
— Девять секунд в обе стороны, сэр.
— Тогда будем ждать, — сказал Зай. «Чего ждать?» — подумала Хоббс.
Прошло сто секунд. Риксский корабль приближался. Теперь он сбавлял скорость, а объект извивался в пространстве между «Рысью» и крейсером.
Хоббс сосредоточилась. Она пыталась вспомнить о том, каким считала Зая десять дней назад. Она считала его воплощением чести и компетентности. Она бы умерла за него — без вопросов. Почему же теперь ею овладели сомнения?
Она снова обдумала сложившееся положение. Приказ, полученный «Рысью», был ясен и четок: не допустить контакта между гигантским разумом и риксским крейсером. Для того чтобы этого добиться наверняка, существовал единственный способ. Вероятно, саморазрушение можно было считать почетным выбором. Но создавалось такое ощущение, что Лаурента просто–таки тешит мысль о гибели, а других вариантов он словно бы не видит и не желает обдумывать даже тогда, когда было время для выбора.
А теперь времени выбирать не осталось.
Кэтри гадала: не в том ли причина ее сомнений, что она позволила себе по–дурацки влюбиться в капитана? Неужели из–за того, что Зай отверг ее любовь, она стала не так верна ему? Хоббс пыталась воскресить в себе то чувство долга, которое заставило ее поступить во флот. Покинутая ею утопианская планета представляла собой тихую гавань, где можно было жить в безопасности и радоваться. Здесь, на грани гибели, Кэтри должна была постичь высший смысл своего предназначения. Такова аксиома служения Империи: Древний Враг придавал жизни смысл.
Но перспектива самоубийства ничего не будила в душе Кэтри Хоббс, кроме сожаления и страха. И желания найти выход.
Она посмотрела на таймер.
— Они выйдут на огневой рубеж через пятьдесят с небольшим секунд, сэр. Задержка со скидкой на скорость света в данный момент — пять секунд.
— Ведите фрегат вперед, первый пилот. Мне нужно столкновение с объектом через сорок секунд. Плавное ускорение.
Вот так.
Первый пилот Марадонна встревоженно глянул на Хоббс. У Кэтри голова пошла кругом. Чего от нее хотел Марадонна? Хоббс кивнула пилоту. Она надеялась, что ее взгляд подскажет ему: «Доверься мне».
Доверься — но в чем?!
В ответ на ускорение величиной в два g фрегат слегка дрогнул. Призрак гравитации заставил заскрежетать металл со всех сторон. Капитан и не подумал возмущаться.
— Фрик? — проговорил Зай.
Бортинженер находился на мостике. Он был готов управлять генератором сингулярности под бдительным наблюдением капитана. Черная дыра могла войти в состояние критической мощности только с одобрения главного бортинженера. Если бы он захотел, то мог остановить все это. Хоббс задумалась: не хочется ли Уотсону Фрику взбунтоваться? Она не была в этом уверена.
Откуда у нее вообще взялись такие мысли? Когда–то командный отсек казался ей чуть ли не воплощением святости, местом, где царили порядок и вера. Но уверенность ослабла под наплывом сомнений. А может быть, из–за ее дурацкой влюбленности в Зая. Хоббс гадала, стали бы ей вообще приходить в голову мысли о мятеже, если бы Лаурент не сказал ей о том, что на Родине у него есть возлюбленная.
Красные боевые огоньки теперь казались Хоббс зловещими. На мостике воцарились сумерки.
— Настройте генератор на экспоненциальную кривую, Фрик. Саморазрушение должно произойти при контакте.
— Есть, сэр, — бесстрастно отозвался бортинженер. — Снятие с блокировки через двадцать секунд.
Стало быть, конец. Через несколько мгновений все они будут обречены на смерть, абсолютную и бесповоротную, они рухнут в бездну, откуда нет возврата.
Если только Кэтри Хоббс не начнет действовать. Она отбросила прочь сомнения насчет того, какие мотивы движут лично ею. Нужно было подумать о трехстах с лишним уцелевших членах экипажа.
А что, если сейчас, когда осталось всего десять секунд, она бы захватила командный отсек? Только она одна здесь была вооружена.
Пилоты примкнули бы к ней, это она уже знала. Пилоты, как правило, происходили из аристократических семейств и весьма почитали традиции. Третий пилот Магус, который до сих пор находился под арестом, участвовал в первом мятеже. Но при том, что процесс саморазрушения уже начался, Хоббс должна была привлечь на свою сторону Фрика. С этим она затянула. Еще чуть–чуть — и риксы будут рядом. «Рыси» ни за что не выдержать еще одного обстрела. Капитан не ошибался в одном: самоубийство оставалось единственным способом покончить с объектом.
Хоббс выбросила все бунтарские мысли из головы. Бесполезный труд. Что бы она ни предприняла, все равно все они погибнут.
И все же Кэтри ругала себя за нерешительность. Достойная смерть или бунт — над таким выбором она могла бы размышлять, пока риксы были еще далеко. Она же дотянула до момента, когда остались считанные секунды. Лаурент Зай и Уотсон Фрик — они сами выбрали для себя смерть. А Кэтри Хоббс на свою просто напоролась.
— Десять секунд до снятия с блокировки, — сообщил Фрик.
— Двадцать до столкновения, — добавил пилот.
Ну вот. Осталось начинать обратный отсчет. И Хоббс ничего не понимала.
— Капитан, — воскликнула лейтенант Тайер. — Риксы!
— Прекратить ускорение, пилот, — порывисто выговорил Зай. — Ждите команды, Фрик.
Капитан махнул рукой, и на главном воздушном экране появилось изображение риксского крейсера. Он вдруг ярко осветился. По всей длине его корпуса прокатилась буря взрывов. От бортов протянулись ослепительно белые энергетические стрелы, потом выгнулись крутыми дугами и, вернувшись, ударили по крейсеру, будто солнечные протуберанцы. Главный двигатель продолжал работать, но он был лишен структурного крепежа и вертелся внутри корабля наподобие взбесившегося и изрыгающего пламя шланга. Бешеный огонь разнес корму крейсера на куски, а потом двигатель оторвался и, вращаясь, улетел прочь. Корпус крейсера, длиной в целый километр, исчез за вспышкой ядерного взрыва — вспышка получилась идеально шарообразной и абсолютно белой.
— Фрик, первый пилот, спасите нас, — распорядился капитан.
— Есть, сэр.
Хоббс почувствовала, как ее вжимает в кресло, как тяжелеет все ее тело, барахлящая система искусственной гравитации «Рыси» пыталась компенсировать торможение. Вой сирены, возвещавшей об отказе генератора сингулярности, постепенно утих. Фрик, управляя генератором, снял его мощность с критической отметки.
Кэтри в полном изумлении наблюдала за тем, как разлетаются в разные стороны обломки риксского крейсера. Она не в силах была поверить в то, что такой гигантский корабль почти мгновенно распался на части. За несколько секунд погибла тысяча риксов — тысяча женщин. И за эти же несколько секунд решилась ее собственная судьба. Капитан откинулся на спинку кресла. Только теперь Хоббс увидела, как он бледен и какой у него измученный вид. Раньше ей казалось, что его мрачность сродни обреченности, а теперь он просто выглядел до предела усталым.
— Они приняли решение намного быстрее, чем я ожидал, — сказал ей капитан. — Учитывая задержку по скорости света, на обдумывание у риксского командования было около десяти секунд. Видимо, они были готовы к такому варианту — на случай, если мы придумаем, как навредить объекту.
Хоббс сдавленным голосом выговорила:
— Вы знали, как они поступят?
— Я же вам говорил: когда есть угроза для живого божества, самый достойный выбор — саморазрушение.
Хоббс попыталась заново осмыслить эти слова. Зай шутил — о боже, он шутил! Но все же…
— Почему они самоуничтожились, сэр?
— Они были слишком далеко для того, чтобы помешать нам, но слишком близко для того, чтобы отступить, — ответил Зай. — Это был самый верный момент для того, чтобы к саморазрушению приступили мы, потому что, на их взгляд, у нас не было иного выбора. Они бы на нашем месте поступили именно так. А теперь, когда их нет, нам нет нужды уничтожать объект.
Хоббс посмотрела на полыхающий экран. Еще ни разу в жизни она не видела ничего более… окончательного.
— Но все эти женщины… — вырвалось у нее.
— Риксы не придают значения собственной жизни, Хоббс. Для них имеют значение только их детища и боги — искусственные разумы. Для того чтобы сотворить этого бога новой породы, они рискнули вступить в войну. Они не могли позволить ему умереть. За это они были готовы заплатить чем угодно.
Хоббс облизнула пересохшие губы.
— Я не уверена, сэр. На их месте я бы заготовила запасной план.
Зай вымученно улыбнулся. Хоббс догадалась по его взгляду, что он испытывает облегчение. Нет. Он вовсе не был на все сто процентов уверен в том, как все обернется.
— Какой план, Хоббс?
— Не знаю, сэр, — тихо отозвалась Кэтри. — Но ведь они вряд ли позволили бы нам беспрепятственно пленить их живое божество, правда?
Зай развел руками.
— В сложившемся положении им, как я понимаю, надо было выбирать из двух зол наименьшее. Они знали, что мы готовы умереть за нашу веру — настолько же, насколько они готовы умереть за свою. Мы не блефовали, Хоббс. — Он устало рассмеялся. — Но похоже, мы живы. Наверное, их вера крепче нашей.
Эти слова укололи Хоббс. Перед лицом смерти она металась, колебалась, мучилась сомнениями, ей хотелось сохранить «Рысь» и совсем не хотелось разделить ее судьбу. Она даже начала думать о мятеже.
Она была недостойна носить форму.
— Сэр, — проговорила она.
— Да, Хоббс?
— Я должна что–то сказать вам. Я не заслуживаю… — начала она и сглотнула сдавивший глотку ком. — Когда мы должны были…
— Сэр! — вмешалась Тайер.
— Докладывайте.
— Они прячутся среди обломков корабля, сэр. Вижу шарообразные предметы на фоне радиации!
Капитан выругался.
— Черные дроны.
У риксов, оказывается, все же имелся запасной план.
Хоббс приступила к исполнению своих обязанностей.
— Пилот! Шесть g, с быстрым нарастанием, в сторону по отношению к последней траектории крейсера. Вперед!
Как только включился главный двигатель, лица у всех в командном отсеке позеленели. Стрелка выбросило из кресла, он упал в углубление под воздушным экраном и покатился вниз посреди синестезических символов, как по склону холма.
«Погано», — подумала Хоббс.
Генератор искусственной гравитации с каждой минутой вел себя все отвратительнее.
А командный отсек был на данный момент почти что самым безопасным местом на борту «Рыси». Что же творилось в дальних отсеках, по которым эта вспышка гравитации, без сомнения, хлестнула словно плеть? Хоббс пробежала взглядом по синестезическому пространству и увидела членов экипажа, которых прижало к стенам и потолкам. Снова, снова травмы… Но хотя бы декомпрессии не было. Система искусственной гравитации ставила во главу угла структурную целостность корабля.
Но тут двигатель заработал на полную мощность, и Хоббс со страшной силой придавило к спинке кресла.
Ее собственный вес все нарастал и нарастал. Она начала задыхаться. Синестезия не показывала данных о гравитационной диагностике, поле первичного зрения Хоббс окольцевали белые точки. Она гадала, не вышли ли из строя и гравитационные генераторы. Будь все в порядке, бортовые компьютеры «Рыси» вмешались бы в ситуацию и отключили двигатель, но сейчас, в условиях вражеского обстрела, компьютерные программы слепо мирились с опасным ускорением.
Диагностические системы на запросы Хоббс не отвечали. Мощность процессоров снижалась: кремниево–фосфорные «башни» фрегата еле держались под напором тяжелых перегрузок. На грудь Хоббс словно бы давили ручищи великана. Еще двадцать секунд — и без компенсации перегрузок все в командном отсеке могли потерять сознание. Шесть g без коррекции могли травмировать и убить сотни человек.
А к «Рыси» приближались новые и новые черные дроны, готовые обрушить свою невероятную огневую мощь на корабль, почти начисто лишенный броневой обшивки.
Хоббс отчаянно пыталась пошевелить пальцами, изобразить кодовый жест, но давление на ее тело неумолимо росло. Наконец ей удалось прочесть показания механического акселерометра, закопанные глубоко в недрах личного интерфейса старшего помощника. Три g без компенсации. Ускорение продолжало нарастать.
Что–то случилось. Случилось что–то страшное.
— Убавьте ускорение до двух g! — прокричала она.
Один из пилотов поднял отяжелевшую руку, чтобы выполнить приказ.
Вдруг командный отсек заполнился ослепительно сверкающими вспышками. Ярчайшие полосы света промчались мимо Хоббс, обожгли ее глаза. По барабанным перепонкам ударили оглушительные взрывы, ноздри наполнились отвратительным запахом каленого металла. На фоне воплей сирен, возвещавших о декомпрессии, и треска гиперуглеродных конструкций Хоббс слышала крики людей.
А потом вой реактивных снарядов утих.
Хоббс почувствовала, что ее собственный вес продолжает увеличиваться. Двоих пилотов и всех троих стрелков буквально разорвало на части снарядами, выпущенными черными дронами.
— Капитан! — крикнула Хоббс.
Зай сидел в кресле с запрокинутой головой и выпученными глазами. Крови у него на лице не было. «Конечно, — догадалась Хоббс, — его протезы очень прочные, но, видимо, из–за перегрузок пострадали хрупкие компьютерные связи между протезами и живыми тканями».
Весь корпус «Рыси» содрогался. Если система искусственной гравитации откажет полностью, шесть g сомнут фрегат как бумагу. Акселерометр Хоббс показывал четыре целых и четыре десятых g. Мощность процессоров падала, как камень в бездну. Кремниево–фосфорные «башни» шатались под собственным чудовищным весом. С каждой секундой все сильнее размывалось синестезическое поле зрения. Еще несколько секунд, и от приказов, отдаваемых жестами, не будет никакого толка.
Хоббс попробовала встать с кресла. По всему кораблю были расставлены пульты ручного отключения главного двигателя. Один из них находился всего в нескольких метрах от Хоббс, посреди разодранных в клочья трупов, около кресла первого пилота.
Почему ничего не предпринимали инженеры, непосредственно отвечавшие за работу главного двигателя? Они уже должны были понять, что происходит, должны были отключить двигатель. Но остались ли они живы, а если живы — в сознании ли? Они находились в одном из самых дальних кормовых отсеков — именно там, где перегрузки могли произвести особенно сильные разрушения.
Хоббс должна была добраться до пульта пилотов.
Она еще раз оттолкнулась от кресла и сумела встать. Сделала один неуверенный шаг и сгорбилась, будто женщина, несущая на спине мешок с камнями весом в сто килограммов. Протянула руку и ухватилась за поручень, окружавший углубление под воздушным экраном.
Но она была слишком тяжелой. Она пошатнулась. У нее подкосились ноги.
Ее колено опустилось на металлическую палубу с тяжестью кувалды, и Хоббс ощутила жуткую боль.
Вдруг стало тихо. Очень тихо и темно. Слух Хоббс улавливал только вой какой–то сирены где–то вдалеке. В воздухе беспорядочно сновали значки интерфейса вторичного зрения. Казалось, все плывет вокруг. А потом Хоббс поняла, что плывет она.
Кто–то отключил двигатель.
Кэтри почувствовала, как к голове приливает кровь, переставшая быть заложницей гравитации, и открыла глаза. Просветление в сознании боролось с болью в колене. Командный отсек медленно поворачивался вокруг нее, полный незнакомых силуэтов и запахов.
Пилоты были мертвы, все стрелки — тяжело ранены. В воздухе парила красноватая пелена — мелкие капельки крови. Из раны на груди стрелка кровь вытекала струей и повисала крупными каплями.
— Медика. Пришлите медика в командный отсек, — проговорила Хоббс и услышала, как ее слова эхом разлетелись по всему кораблю. Потом она попыталась ухватиться за поручень.
Но из–за этого движения боль в колене напомнила о себе с такой силой, что Хоббс потеряла сознание.
ДОМ
На десять лет раньше (по имперскому абсолютному времени)
Ушел почти целый день на скульптурные работы — обработку снега с помощью отраженных солнечных лучей и геотермальных источников и окончательную доводку инфракрасным лазером. Но наконец санная трасса была готова. Она протянулась на десять километров и вилась спиралью с вершины той горы, на которой стоял дом. Четыре круговых витка — и после этого трасса ныряла в узкое ущелье и спускалась по крутому склону. Затем она шла по языку ледника, между стенами голубого льда, а заканчивалась около одного из тех мест, откуда в дом поступала вода. К этой точке вел туннель. Из соображений безопасности весь путь был огражден трехметровыми снежными сугробами, а каждый поворот обозначали радостно–оранжевые светящиеся трубки.
Дом чрезвычайно гордился собой. Наконец–то пригодились его энциклопедические познания о каждом квадратном сантиметре территории поместья.
Но не все дому удалось взять на себя. Гость хозяйки настоял на том, что сани он сделает сам. Капитан Зай запросил невероятное множество различных материалов, которые пришлось синтезировать, адаптировать и по–разному скомпоновать. Судя по всему, на Ваде сани изготавливали исключительно из костей и шкур животных, которые, словно узор макраме, переплетались и крепились к жесткому каркасу. Дом имел серьезные возражения по этому поводу. Ему казалось, что крайне рискованно доверять безопасность хозяйки такому устройству, лишенному системы внутренней диагностики, компьютерного обеспечения и способности себя ремонтировать.
И все же дом получил яркое впечатление, когда капитан Зай привязал последнюю из полосок кожи к каркасу из искусственной слоновой кости, поставленному на полозья, и, усевшись на сани, несколько раз проверил их крепость под собственным весом. Полоски кожи натянулись, но не порвались. Сила тяжести равномерно распределилась по всему каркасу.
— Давно ли ваданцы делают такие сани? — поинтересовалась хозяйка.
— Двадцать тысяч лет, — ответил Зай.
Дому этот ответ показался странным. Он–то знал, что Вала была колонизирована всего пятнадцать веков назад. А двадцать тысячелетий назад люди еще и не думали стартовать к звездам.
— Чувствуется, вы и вправду придерживаетесь древних традиций.
Зай кивнул.
— Видела такие когда–нибудь?
— Сани? Я и снега–то ни разу не видела до тех пор, пока не оказалась на Родине. На Вастхолде снега не бывает. Ну, может быть, на полюсах он и есть, но мы пока туда не добрались — не так актуальна проблема перенаселения.
Дом заметил, что капитан удивился.
— Ты никогда не видела снега? И приобрела дом в антарктике? Это, знаешь ли, смахивает на страсть к приключениям.
— Ничего приключенческого тут не было. Просто на Родине людей намного больше, чем на Вастхолде. Здесь — единственное место на планете, где я могу полностью отказываться от лекарства против эмпатии. Но что правда, то правда, я всегда мечтала увидеть снег. У нас на Вастхолде про снег рассказывают детям сказки.
— Про сестренок, заблудившихся во время метели? — полюбопытствовал Зай. — И про то, как они замерзли насмерть?
— Бог с тобой, Лаурент, не об этом. Я росла, думая, что снег — это какое–то волшебное вещество, что–то вроде замерзшего и превратившегося в порошок дождя. Или что он — пух для подушек, упавший с неба.
Зай улыбнулся.
— Ну, вот теперь проверишь, насколько ты была права.
Он забросил сани за плечо — два с половиной метра кожи и искусственной кости.
Хозяйка посмотрела на сани, прищурившись, и не слишком уверенно встала.
— На вид они довольно прочные, — сказала она.
— Проверим?
Сознание дома проворно устремилось вниз по санной трассе. Дом снова проверил все повороты, удостоверился, что нигде нет коварных трещинок и ухабов.
Вроде бы все было в порядке.
Пока хозяйка и ее гость одевались потеплее, дом подсоединился к планетарной инфоструктуре и запросил несколько сборников устного и письменного фольклора. Через несколько секунд он стал обладателем сотен детских сказок с Вастхолда и тысяч — с более древней Вады. Затем дом продолжил исследования и изучил фольклор тех планет, откуда прибыли поселенцы на обе планеты. Сказки посыпались десятками тысяч. Дом обнаружил истории об оживших снеговиках и белых леопардах, выполняющих желания, о колдовских полярных метелях, о странствиях на льдинах, о том, как была сотворена полярная звезда, и о том, почему порой «врет» компас. Дому даже удалось разыскать ту самую историю, о которой упомянул Зай. Она называлась: «Сестренки, заблудившиеся в метель».
Хозяйка и ее гость направились к восточному выходу. Когда капитан спускался по лестнице, кожаные детали самодельных саней негромко поскрипывали. В ближайшую минуту хозяйке и капитану ничего не грозило.
Дом решил посвятить сто секунд приятному чтению.
КАПИТАН
— Уж конечно, когда я предлагал покататься на санях, я никак не думал спускаться вниз с горы. Это же детская забава.
— Но Лаурент, о собачьей упряжке говорить не приходится.
— Верно. Но что такое загородный дом без собак, Нара?
— Боюсь, на Родине собаки не в моде. Зай вздохнул.
— Это я заметил.
Синие глаза Нары весело сверкнули.
— Приятно слышать, что ваданцы в этом смысле не слепо следуют вкусам Императора.
Лаурент кашлянул.
— В кошках нет ничего плохого… строго говоря. Трасса начиналась всего в нескольких метрах от дверей. Она блестела и была скользкой и ровной, будто ее вырезали в снегу лазерами. Со стороны горы снег был специально подтоплен, и в итоге образовался дугообразный ледяной навес. По другую сторону лежал головокружительный обрыв.
У Зая слегка закружилась голова — видимо, от усталости. Ночная темнота в это время года длилась всего один час, поэтому они с Нарой спали очень мало.
Он сделал глубокий вдох.
— Надеюсь, твой дом знает, что делает.
— Порой мне кажется, что мой дом знает слишком много, — отозвалась Нара. — У него избыток свободного времени.
Зай взглянул на здание, которое снаружи выглядело очень скромно. Большая его часть пряталась в массиве горы, и истинные размеры можно было представить только по блеску сотен окон из поляризованного стекла. Не все эти окна принадлежали, естественно, жилым комнатам Нары. Этим утром Зай совершил прогулку по садам и огородам — по крайней мере, по некоторым из них. Ему показалось, что участки, на которых производятся продукты питания для роскошных трапез на три дня, просто бесконечны.
Подобные излишества всегда происходили, когда машинам предоставлялось слишком много самостоятельности. Заю пришлось ослабить застежку на куртке. Он с каждым днем полнел.
— У меня такое чувство, что он нас и сейчас слышит, — сказал он.
— Все может быть.
Нара, одетая в теплую шубу, поежилась.
Лаурент снял перчатку со здоровой руки и провел пальцами по коротким ворсинкам желто–серого меха.
— Паракойот, — сообщила Нара. Зай широко раскрыл глаза.
— Ты носишь шубу из меха псового зверя? На Ваде это считается преступлением.
Она рассмеялась.
— А на Вастхолде паракойоты — просто настоящие паразиты, мягко говоря.
Зай подумал, а знает ли Нара о том, как это необычно — быть родом с планеты, где паразитами называют существ размером больше насекомых. На Ваде охоту разрешали только в личных угодьях, это был спорт для немыслимо богатых людей.
— Повезло Вастхолду, что там так успешно прошло терраформирование. А ты сама их убивала?
— Нет, я не охотилась с раннего детства. — Она улыбнулась и погладила мех. — Да и тогда — всего лишь с рогаткой. Такой, знаешь ли, политический подарок от группы консерваторов. А в принципе, наверное, на паракойотов охотятся с луками.
Зай покачал головой.
— У нас на Ваде вообще нет диких зверей. — Он поставил сани на снег. — Жаль, что не могу тебя по–настоящему прокатить на санях, Нара. С упряжкой из лаек, по только что замерзшему морскому льду.
— Морскому льду?! То есть… Что, подо льдом нет земли?
— Когда лед новый, он очень гладкий.
— Нет уж, спасибо.
— Просто потом, когда несколько дней подряд дует сильный ветер, образуются торосы, и они сильно портят пейзаж.
Она рассмеялась.
— Дело не в однообразии, Лаурент. Меня пугает мысль о том, что между мной и океаном нет ничего, кроме льда.
— Существует всякое страховочное снаряжение. Если ты свалишься в…
— Свалюсь когда? Он снова кашлянул.
— Давай–ка лучше тронемся в путь.
— Давай. А то у меня уже такое подозрение, что ты нарочно тянешь. Боишься высоты, Лаурент?
Он посмотрел вниз, на трассу. Ее поверхность выглядела чуть слишком похожей на стекло. Вероятно, она была чересчур скользкой. Для собачьих лап такой лед определенно был бы чересчур скользким. «Интересно, не съедут с пути полозья?» — подумал Зай. Трасса была устроена с таким расчетом, чтобы они с Нарой не свалились с горы, но управлять скоростью спуска никакой возможности не было.
— Не высоты, — ответил он.
— Чего же тогда?
— Боюсь отдавать собственную жизнь в лапы искусственного интеллекта.
Нара улыбнулась и уселась на сани спереди.
— Поехали, Лаурент. Это очень–очень умный дом.
Ощущение было восхитительное.
Сани быстро набирали скорость — совсем как спускаемый аппарат, несущийся вниз по гравитационной шахте. Лаурент держался изо всех сил, крепко сжав пальцами перевитые полоски кожи.
Полозья въехали на подготовленные для них бороздки во льду и никуда не соскальзывали. Сани плавно покачивались на воротах.
Трасса не попадала в тень горы: умный дом отражал солнечный свет от окрестных вершин. Снег впереди и по обе стороны от санного желоба был озарен тепло–красным светом восходящего солнца. И все же Зай щурился из–за летящего в лицо на сильной скорости морозного ветра.
Нара откинулась назад и прижалась к груди Лаурента. Она задорно смеялась, обхватив руками его колени. Она была теплая, и ее разметавшиеся волосы щекотали его щеки. Он сдвинул колени покрепче, чтобы удержать Нару на бешено мчащихся санях и чувствовать ее тепло.
Четырежды обернувшись вокруг горы, трасса пошла на подъем, и по мере ее выпрямления сани стали замедлять ход. Из–за подъема не стали видны окрестности.
— Надо бы еще разок прокатиться! — прокричал Лаурент, когда сани почти остановились.
— Не думаю, что это конец, — откликнулась Нара и покачала головой. — Знаешь, что такое «американские горки»?
— Наверное, нет… Боже милосердный!
Сани одолели подъем. Внизу лежал крутой — голова закружится! — склон, усеянный гигантскими валунами. Санный желоб впереди был огорожен высокими снежными стенами, но бороздки для полозьев вдруг пропали. Предстоял спуск по гладкому льду, а путь шел вниз под углом не меньше сорока градусов.
— Он хочет нас угробить! — прокричал Зай.
— Посмотрим!
Лаурент и Нара вскрикнули, вцепились друг в друга, а сани нырнули в ледяное ущелье.
После бешеного спуска желоб немного выровнялся, и дальше путь между ледяными стенами шел более или менее плавно. Лед древнего глетчера казался темно–голубым — такого цвета бывало на Ваде чистое небо в день солнцестояния. Здесь, под покровом слоя льда, царило безмолвие, нарушаемое только свистом рассекаемого санями воздуха. Лаурент крепче прижал к себе возлюбленную. Он коснулся губами мочки ее уха, покрасневшего и такого же холодного, как металлические пуговицы на ее шубе.
— Помнишь, я говорил, что нет техники, с помощью которой можно было бы замедлить ход времени? — прошептал он.
— И?
— Я ошибался. Это может длиться вечно. Она откинулась назад и нежно прикоснулась к его губам пальцами затянутой в перчатку руки. Лауренту стало неловко. Не надо было говорить ни о чем таком. Царила хрупкая бесконечность, а за ней должно было последовать бурное развитие событий, которое разлучит их на несколько десятилетий.
Завтра они должны были улететь на самолете обратно в столицу. На следующий день назначался официальный «спуск на воду» «Рыси». На Родине любое подобное событие превращалось в грандиозное торжество, длившееся целую ночь. Огромная площадь перед Алмазным Дворцом заполнялась толпой просителей, фанатиков и карьеристов. А потом — потом еще несколько недель тренировок с экипажем фрегата на орбите, и старт к Легису.
Но эти мгновения принадлежали только ему и Наре. Грузу лет и коварным проделкам Воришки–Времени он мог противопоставить только острое, терпкое ощущение того, что называется «сейчас».
Лаурент гадал, возможно ли, чтобы связь, укрепившаяся за несколько дней, выдержала испытание десятками лет разлуки. А может быть, все, что они изведали и разделили друг с другом посреди этой ледяной пустыни, окажется иллюзией, порожденной мучительными воспоминаниями, недосыпанием и романтизмом, крывшимся в самой невозможности всего этого?
«Конечно, — думал Лаурент, — реально это или нет — все станет ясно через несколько лет».
Влюбиться — это никогда ни для кого не составляло особого труда. Всему, что случилось за эти четыре дня, суждено было обрести значение за время десятилетий разлуки. Подобно некоему качеству кванта, любовь становилась истинной, только будучи измеренной относительно всего света.
Сани замедляли ход. Лаурент Зай мысленно огорченно вздохнул. Задумавшись о будущем, он упустил настоящее.
Нара поцеловала его и встала. Они доехали до тупика в конце ледяного желоба.
— И что же теперь? Надо выбираться отсюда?
Он оглянулся назад, увидел далеко — в нескольких километрах — дом, еле видимый отсюда, примостившийся на вершине горы. Не меньше нескольких часов пути.
Нара покачала головой и указала на занавес из сосулек. Сосульки позвякивали так, словно за ними находилось что–то металлическое. Открылась дверь, и наружу хлынул теплый воздух, напоенный ароматом жасмина.
— Эта дверь ведет прямо в чайные сады, я так думаю, — сказала Нара. — Надеюсь, ты не откажешься прокатиться на дронном лифте?
Лаурент усмехнулся.
— Значит, мы сможем еще разок прокатиться?
— Конечно. Столько раз, сколько ты захочешь. Что–то словно бы надломилось у него внутри, но трещинка не увела к знакомой бездне тоски. Лаурент вдруг громко, почти истерически расхохотался и поднял со льда сани. Нара чуть озадаченно улыбнулась и подождала, пока ее любимый успокоится.
Когда Лаурент наконец отдышался, эхо его хохота еще долго звучало где–то вдали. Еще удивительно, как он не вызвал своим смехом лавину.
Он почувствовал, что в краешке глаза застывает слезинка.
— Лаурент?
— Я просто вот что подумал, Нара, у тебя ужасно умный дом.

3. БОЕВОЙ ТРОФЕЙ

Когда войска одного и того же народа получают приказ сражаться друг против друга — всему конец.
Аноним 167

МЕРТВАЯ
Другой пришел к ней и стал говорить о мраке. Слов не было — только серые силуэты, возникавшие из тумана посреди пещеры, мрак которой посылал блуждающие огоньки ее зрительному нерву. Было так темно, что уши улавливали малейшие шорохи. Ее слепота придавала всему вокруг спокойствие и роскошь.
Да, роскошь, хотя теперь многого недоставало. Острые грани желания, радости плоти, все привкусы драматизма, ожидание и страх, надежда и разочарование — весь взбудораженный пейзаж неуверенности преобразился в безжизненную равнину. А скоро, как объяснял Другой, она навсегда забудет о призрачных очертаниях этих угасающих эмоций.
Другой вел ее к кроваво–алому горизонту.
Она не знала, куда они идут, но не тревожилась из–за этого. Другой объяснил, что тревога — всего лишь одно из того многого, чего теперь не стало.
Мертвая женщина сделала глубокий, спокойный вдох. Страха больше не будет, не будет никогда.
Алый горизонт раскрылся — будто щелочка, когда приоткрываешь глаза.
— Рана Хартер, — произнес чей–то голос.
У женщины невысокого роста, стоявшей в изножье кровати, была землисто–серая кожа — именно такая, какая бывает у мертвых. Она была одета по–имперски, в тускло поблескивающую, цвета ружейной стали форму сотрудницы Политического Аппарата.
— Да. Я знаю, кто я такая.
Женщина кивнула.
— Я — адепт Хартер Тревим.
— Почтенная Мать, — проговорила Рана. Другой обучил ее правильным формам обращения. (Другой жил внутри нее, словно внутренний орган, как справка к компьютерной программе, как легкая разновидность вторичного зрения.)
— Ты будешь жить вечно.
Рана кивнула. И тут же на миг словно потеряла ориентацию в пространстве и встревожилась из–за этого, и стала гадать, не надо ли ей радоваться. Бессмертие являлось самой высокой наградой, которую в ее стране могли пожаловать гражданину. Рана Хартер была слишком ничтожна, ее никчемный разум не осознавал, за что ей — такая честь. Но радость оказалась слишком сильной эмоцией. Рана Хартер снова закрыла глаза и задумалась о тонкой красоте вечности, в которой присутствовала прелесть геометрической простоты. Луч ее жизни тянулся в бесконечность.
Однако вопрос не желал уходить: почему она — простая сотрудница милиции, девчонка, которую когда–то исключили за неуспеваемость из начальной школы, и в недавнем прошлом государственная изменница — стала одной из тех, кого почтили бессмертием?
— Почему я жива, Мать?
— Под действием симбианта.
Стандартный ответ. Симбиантом все остальные называли Другого.
— Ведь меня не представляли к Возвышению, Мать.
— Но ты погибла от рук врага, Рана.
— Я погибла в объятиях моей любимой, — ответила она и немного удивилась тому, что произнесла эти слова, которыми обрекала себя на проклятие. Наверное, мертвые попросту не умели лгать.
Почтенная Мать моргнула.
— Ты была в плену, Рана Хартер. Ты стала заложницей. Ты пережила ужасные времена. Разум живых хрупок, и в состоянии стресса они склонны к странным эмоциям. Ты страдала от болезни, именуемой «стокгольмским синдромом». Твоя «любовь» к той, что взяла тебя в плен, явилась извращением, вызванным страхом смерти, необходимостью за что–то удержаться — за что угодно. Но теперь ты увидела смерть и пересекла ее, и твой разум чист. Эти чувства уйдут. — Адепт сложила ладони. — Быть может, они уже ушли, и ты так говоришь просто по привычке.
Рана Хартер полуприкрыла глаза. Другой уговаривал ее согласиться, но она почему–то сопротивлялась. Она помнила птичью точность и грацию движений Херд, ровный фиолетовый блеск ее глаз, чужеродную природу ее мышления.
— Поживем — увидим, Мать.
Мертвая женщина бесстрастно кивнула.
— Ты будешь замечать, как твоя прежняя жизнь ускользает прочь, Рана. И в конце концов порадуешься тому, что освободилась от нее.
Почтенная Мать протянула руку, и Рана сжала ее. Тревим помогла ей сесть, и кровать тут же трансформировалась и поддержала спину Раны. Мышцы ощущались теперь по–другому, они были удивительно податливыми, начисто лишенными напряжения, но при этом довольно слабыми. Рана обвела взглядом комнату. Стены были расписаны сочной краской с глубокими тонами. Изображенные на них силуэты как бы предлагали быть такими, как они, двигаться, как они — полные сил и древних и незамысловатых мыслей.
Рана поняла, что эти столь выразительные фрески выполнены в цвете, который она когда–то называла черным. Теперь это для нее был более чем цвет.
Они промолчали минуту — а может быть, час или еще дольше. Потом Почтенная Мать заговорила снова.
— Рана Хартер, позволь задать тебе несколько вопросов.
— Конечно, Мать.
Адепт опять сложила вместе ладони.
— Пока ты была рядом с риксом, замечала ли ты когда–нибудь признаки присутствия… еще кого–то?
— Вы спрашиваете про Александра?
Тревим вздернула брови.
— Александра?
— Это гигантский разум, Мать. Он выбрал себе имя из истории Древней Земли. Так звали основателя великой империи.
— Ах, да. Насколько я знаю, он умер совсем молодым.
Рана пожала плечами. Мертвые это делали так, что вряд ли заметишь. Тревим, похоже, была ею довольна как ученицей, делавшей неожиданные успехи.
— У Аппарата есть причины подозревать, что это существо завладело определенной, крайне важной информацией.
Рана запрокинула голову и уставилась в черный потолок.
— Александр сам — информация. Все данные с Легиса.
Почтенная Мать покачала головой.
— Не все. Кое–что спрятано — самые главные тайны. Но есть сведения о том, что гигантский разум очень старался обнаружить их. И передать с Легиса.
— Почему вам не спросить меня об этом? Адепт нахмурилась.
— Ты… говорила с этой тварью?
Рана вздохнула. Она мысленно вернулась к безмятежным дням своего плена — изучению риксского языка и работе под руководством Александра, когда нужно было внести необходимые изменения в функции центра связи. Рана помнила объятия гигантского разума, собственное ощущение безопасности, возникавшее из–за того, что почти каждый объект на планете населен защитником ее возлюбленной.
— Говорила — это неправильное слово, Мать. Но если вы позволите мне воспользоваться инфоструктурой, я, быть может, сумею найти для вас ответ.
Адепт покачала головой.
— Александра больше нет.
На секунду Рана ощутила одну из покинувших ее эмоций живого человека. Ее словно бы с головы до ног опалило огнем. Другой успокоил ее, угасил пламя.
— Как? — вырвалось у Раны.
— Мы не знаем. Похоже; он бежал. А может быть, просто прекратил свое существование.
Рана закрыла глаза и «включила компьютер», который жил в ее мозге. Она думала о проделанной ею работе, о том, как Александр помогал ей разобраться в сложностях устройства центра сверхсветовой связи. В памяти всплыли синестезические символы, но их значение теперь словно бы загрязнилось, запятналось тем, о чем сказала Тревим.
Здесь, в пустынной местности, позади мертвых глаз, мозговой «компьютер» Раны вел себя иначе. Он работал с новой уверенностью, проявлял открытость и смелость там, где прежде робел. Теперь она могла управлять своим даром, а не отключать, как раньше, сознание для того, чтобы ее способности получили свободу.
Через несколько минут Рана увидела ответ.
— Александр отослал себя прочь. Почтенная мать сглотнула сжавший глотку ком.
— Он узнал?
Когда она произносила эти слова, ее лицо скривила гримаса боли. Странно было видеть боль на лице мертвой женщины.
— Узнал что?
Тревим вновь болезненно скривилась.
— Тайну Императора.
Рана прищурилась.
— Вам нехорошо, Почтенная Мать?
Адепт Тревим провела ладонью по лбу. На землисто–серой коже выступила млечная испарина.
— Об этом запрещено говорить, — выдавила она, — с непосвященными.
Рана Хартер опустила глаза, обвела взглядом постель. Ее память легко проскользила над событиями тех недель, которые она прожила в тени Александра. Ее «компьютерный» мозг пытался найти разгадку тому, о чем говорила адепт. Но ответ не находился, для этого было слишком мало сведений.
— Мать, я ничего не знаю об этом.
Тревим вздохнула. Если бы она была живой, то черты ее лица, пожалуй, подсказали бы окружающим, что она испытала большое облегчение. Затем она кивнула.
— Я очень надеялась на это.
Несколько минут Тревим стояла молча и собиралась с духом, глядя на рисунки на черных стенах.
— Теперь тебе предстоит отправиться в путь, Рана.
— Куда?
— На встречу с Императором. Он будет говорить с тобой об этом.
— На Родину?
— Да. Это великая честь.
Рана нахмурилась. На дорогу уйдет десять лет абсолютного времени.
— А где Херд? — спросила она.
— Тот рикс, пленницей которой ты была?
Черты лица женщины–адепта снова отразили недовольство. Как она, однако, была эмоциональна — для мертвой, слишком эмоциональна. Другой, живший внутри Раны, ответил на поведение Тревим легкой дрожью холодного недовольства.
— Да.
— Не думай о ней, Рана. Пусть этот неудачный эпизод из твоей прежней жизни затеряется в памяти. Больше тебе не нужны подобные привязанности.
Рана закрыла глаза и стала думать о риксе. Когда она открыла глаза, Почтенная Мать ушла и оставила Рану наедине с вопросом: неужели ее любовь к Херд и вправду пройдет, растает без следа?
Рана смотрела на стены и размышляла. Жизнь после смерти была чистой, ясной и хорошей. «Серые» все говорили правильно. Ушел страх, а смерть, Древний Враг, была побеждена, а вместе с ней — боль и нужда.
И все же Рана Хартер покачала головой, выразив спокойное несогласие со словами Почтенной Матери. Она знала, что всегда будет грустить о том, другом небе, о тех неделях, когда ее возлюбленная–рикс изменила все вокруг. То время, проведенное рядом с Херд, было таким кратким. Женщина–инопланетянка подарила Ране радость, ей удалось каким–то образом вывести Рану на дорогу, ведущую к бессмертию.
А самое главное — Херд была красива, еще красивее этой чудесной черноты.
Ране хотелось увидеть ее. Она желала — другие слова не годились для описания ее чувств — ощутить ее прикосновения, напоенные ароматом лимонной мяты. Где же теперь ее возлюбленная?
Другой усмирил эти мысли, пока они не стали слишком взволнованными. Он объяснил, что живущие никогда не могут быть подходящими спутниками для мертвых. «Розовые» подобны избалованным детям, мелочным и буйным. Они были уродливыми созданиями, капризными и стервозными, постоянно требующими к себе внимания, гоняющимися за мыльными пузырями богатства и власти. Они слепы к хрупкой и тонкой красоте черноты. Мертвые правильно делали, что держались в стороне от них.
«Ты не знаешь Херд», — подумала Рана Хартер.
Другой в ответ промолчал. Похоже, он был немного удивлен.
А Рана закрыла глаза и, перелетев через алый горизонт, ускользнула к тихой, пустынной равнине смерти. Скоро она улыбнулась, что для мертвой женщины было очень и очень странно.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Кэтри Хоббс проснулась.
Странно… Она чувствовала себя отдохнувшей. Впервые за несколько недель ее тело было избавлено от нервного напряжения. Но все же перед глазами стоял туман, и из того, что ее окружало, она смогла разглядеть только панели на стенах пастельных тонов — успокаивающих цветов лазарета.
Хоббс попробовала шевельнуться.
«Вы обездвижены по медицинским показаниям» — прозвучал синтезированный голос в области вторичного слуха.
— Проклятье, — сказала Хоббс, вспомнив о своей коленке. Она несколько раз подряд моргнула, пытаясь прогнать затянувшую поле зрения пелену и увидеть хотя бы собственные ноги.
У дальней спинки кровати стоял человек, осанку и выправку которого она узнала бы и сквозь туман. Лаурент Зай.
— Мне сообщили, что вы приходите в себя.
— Сколько времени я проспала, сэр? — дрожащим, осипшим голосом спросила Хоббс.
— Десять часов. Пять циклов гиперсна. «Целый день», — подумала Хоббс. Но при этом она не могла вспомнить ни одного сна. В последний раз ей удалось проспать больше двух часов подряд еще до захвата заложников. Странно было даже представить, что пока она спала, время шло. Однако невзирая на эту ошеломляющую новость, так четко и ясно Хоббс не мыслила уже много дней.
— Кто отключил двигатель, сэр? Зай улыбнулся.
— Фрик.
Конечно. Главный бортинженер мог управлять любым устройством на корабле через собственный синестезический интерфейс. Какая удача, что он находился в командном отсеке, а не лишился чувств где–нибудь в одном из инженерных помещений на корме, где бушевала вырвавшаяся на волю гравитация.
— Но вы, как я понял, сами предпринимали отчаянные попытки сделать это.
Он перевел взгляд на ее левое колено. Хоббс оторвала голову от подушки, вытянула шею, стараясь увидеть свои ноги, но разглядела только сетки тракционных решеток и несколько блестящих капель нанопрепарата, стекающих внутрь открытой раны.
— Выглядит просто ужасно, сэр.
— Не волнуйтесь, Хоббс. Все будет хорошо. Судя по данным медицинского компьютера, вам даже сервопротез не понадобится. Но будете прихрамывать, пока мы не доберемся до Легиса, где вам пересадят несколько новых сухожилий.
«Пока мы не доберемся до Легиса». Значит, сражение действительно закончилось. Риксы больше не прислали никаких чудищ, они не будут угрожать «Рыси». В это было трудно поверить.
— Только сухожилия? — удивилась Хоббс. Ей казалось, что ее коленная чашечка разбилась на несколько кусков. В момент падения она сама весила больше трехсот килограммов.
— Если честно, — признался капитан, — то понадобятся сухожилия и коленная чашечка из гиперуглерода. А если вы и в дальнейшем планируете совершать прогулки при пяти g, то лично я порекомендовал бы вам сразу парочку таких чашечек.
Она улыбнулась. А в следующее мгновение к ней вернулась страшная картина тех мгновений, которые она пережила во время атаки черных дронов. Трупы в командном отсеке. Капли крови в воздухе.
— Сколько пострадавших, сэр?
— Всего погибших — восемьдесят один человек, — ответил Зай. — Все трое пилотов в командном отсеке и стрелок Уилсон.
Восемьдесят один. Море крови. За время трех боевых операций — освобождения заложников, первого боя с риксским крейсером и последней атаки черных дронов — «Рысь» потеряла больше трети экипажа.
— Надо мне было послушать вас, Хоббс, — сказал Зай. — Удаление брони с командного отсека могло стоить нам всего фрегата целиком.
— Нет, сэр. Это была моя ошибка. Нельзя было давать команду переходить на ускорение в шесть g. При том, что наша система искусственной гравитации и так уже барахлила, это было слишком много.
Хоббс зажмурилась, снова вспомнила все. Если бы она дала приказ медленно набирать три g, система искусственной гравитации, пожалуй, и выдержала бы.
— Вы не могли этого предвидеть, Хоббс, — успокоил ее капитан. — План у риксов был блестящим — обоюдное уничтожение. Крейсер выпустил сто двадцать восемь дронов как раз перед тем, как риксы взорвали его. Этих «чернушек» более чем хватало для того, чтобы разнести «Рысь» на мелкие кусочки. Нас спас главный аналитик Кэкс. Он нес дозор, когда все мы уже праздновали победу. Он заметил черные дроны и предупредил Тайер.
Хоббс сдвинула брови. Разве Кэкс не ослеп?
— И вы тоже нас спасли, Хоббс, — продолжал Зай. — Это вы вытащили нас, не дав дронам разодрать нас в клочья. Каждый километр расстояния между «Рысью» и «чернушками» сберегал кому–то жизнь. От перегрузок не погиб никто.
У Хоббс на миг стало легче на душе. По крайней мере, из–за ее поспешности никто не пострадал.
— Но травмы наверняка были. Не поверю, что ни одной, сэр?
— Из–за перегрузок в чистом виде? Что–то около сотни небольших травм. Но ваша коленка — это самое серьезное из ранений. Больше никому из членов вверенного мне экипажа не взбрело в голову вставать с кресла при ускорении в пять g.
В ответ на шутку капитана Хоббс смущенно улыбнулась. Ее мысли о том, чтобы взбунтоваться против капитана, теперь совсем угасли, затуманились. Тот яростный конфликт, что бушевал в ее сердце, сейчас казался иллюзией, скорее реакцией на стрессовую ситуацию, чем просто проявлением слабоволия.
— И еще одна новость: мы его сцапали, — сказал Зай.
Хоббс не сразу поняла, о чем речь.
— Объект, сэр? Капитан Зай кивнул.
— Теперь у нас снова работает система искусственной гравитации, как вы, наверное, заметили. А эту пакость мы тащим на буксире.
Хоббс изумленно вздернула брови. Сверхмассивные объекты размером с планету без труда притягивали к себе легкие гравитоны. Но нечто вроде риксского объекта, масса которого составляла всего около нескольких миллиардов тонн, пожалуй, можно было использовать с плюсом, — догадалась Хоббс.
Но тогда получалось, что фрегату теперь было чрезвычайно трудно вообще продвигаться вперед.
— Какой у нас вектор, сэр?
— Практически никакого, — ответил капитан. — Но на Легисе полным ходом идет сборка четырех мощных тягачей. Как только они подцепятся к «Рыси», мы сможем разогнать объект почти на единицу g. Хоббс понимающе кивнула. Мощный двигатель был главным преимуществом фрегата. Если бы можно было не опасаться за жизнь находившихся внутри «Рыси» людей, если бы не существовало ограничений в работе системы искусственной гравитации при высоких перегрузках, то, в принципе, этот корабль мог бы разгоняться как дистанционно управляемый дрон. С помощью нескольких грузовых тягачей и дополнительных запасов антиматерии фрегат мог сдвинуть с места небольшой планетоид.
— Объект в данный момент движется в сторону имперской границы со скоростью две тысячи километров в секунду, — сообщила Хоббс, запросив и получив над кроватью изображение с тактического дисплея. — За год мы сумеем довести его скорость до девяти десятых константы.
Зай улыбнулся, видя, что его старший помощник уже приступила к работе.
— На это потребуется уйма топлива, Хоббс. Вам бы следовало в ваших вычислениях учесть антиматерию.
— Но где мы можем ею запастись, сэр? Вы думаете о базе на Тренторе?
— Мы летим на Родину.
Хоббс широко раскрыла рот. На Родину… Она видела, каким тихим счастьем светятся глаза Лаурента. Кем бы ни была его тайная возлюбленная, она находилась в имперской столице.
На путь до Родины потребуется десять абсолютных лет. Для экипажа «Рыси» за это время война могла закончиться.
Правду сказать, для многих война закончилась уже теперь. Кэтри стала гадать, много ли удастся воскресить из тех, кто погиб смертью храбрых, и сколько из тех, кто ушел навсегда.
Вдруг она снова ощутила ужасную усталость, несмотря на то, что получила пять циклов гиперсна. Ее разум отказывался воспринимать какую бы то ни было информацию. Простых фактов оказалось чересчур много, и они утомили Хоббс. «Рысь» уцелела, выполнила возложенную на нее миссию и захватила такой боевой трофей, с помощью которого развитие науки и техники в Империи могло навсегда изменить свой курс. Лаурент Зай был жив, он остался возвышенным героем, а Кэтри Хоббс не стала изменницей.
Все оказалось намного лучше, чем она могла предполагать.
Но Хоббс понимала, что когда проснется снова, ей придется столкнуться с подробностями сложившегося положения дел: необходимостью ремонта бесконечного числа компонентов, подготовкой к долгой дороге домой, помощью в восстановлении инфоструктуры Легиса. А еще ей придется заново учиться ходить.
И прочитать список погибших. Друзей, коллег, товарищей по экипажу. Она закрыла глаза и решила, что пока не будет просматривать этот скорбный перечень утрат. С этим можно было подождать.
— Простите, что потревожил вас, Хоббс, — проговорил Зай. — Вы, наверное…
— Я устала, сэр. Но спасибо вам, что навестили меня.
— Вам спасибо, Хоббс.
— За что, сэр?
— За то, что никогда не сомневались во мне, — негромко ответил Зай. — Никогда — на протяжении всего этого безумия.
— Никогда, сэр. И никогда больше.
РЯДОВОЙ
Когда пленницу привели на борт «Рыси», она совершенно не сопротивлялась.
Она вышла из люка шлюзовой камеры с чужеродной грацией. Такую походку, как у нее, рядовой Бассириц видел у куртизанки в каком–то фильмо–сне на своей родной планете. Но в следующее мгновение Бассириц понял, что маленькие шажки, которыми ступает пленница, — не символ унижения, что она так ходит из–за того, что на ногах у нее — кандалы. Лодыжки этой женщины были связаны двумя переплетенными между собой лентами гиперуглеродного волокна. Ее руки прятались под одеянием, обернутым вокруг тела наподобие смирительной рубашки, и казалось, она обнимает себя, потому что ей зябко. Шея пленницы была закована в нейропарализующий ошейник. Охранник из легисской милиции, сопровождавший женщину, шел, держа перед собой на вытянутых руках пульт, с помощью которого механизм действия ошейника включался и отключался. Впечатление было такое, словно этот пульт для него — что–то вроде амулета, отгоняющего злых духов.
Бассириц понял, что этой женщине довелось пережить жуткий обстрел. Макушка у нее была почти совсем лысая, кожа на лице красная, от бровей и следа не осталось, и рядовой решил, что волосы и брови у нее обгорели. К тому же все лицо у пленницы было покрыто шрамами и ссадинами.
И все же женщина посмотрела на Бассирица ровным немигающим взглядом, и ее фиолетовые глаза были полны любопытства.
Он с трудом сглотнул слюну. Прежде он ни разу не видел ни одного рикса без шлема. Со времени битвы во дворце Императрицы Бассириц прочитал много книжек о представительницах риксского культа. Для него эти удивительные женщины стали первыми, кто умел двигаться так же стремительно, как он сам, и кто обладал такой же быстротой реакции. Казалось, они тоже обитают в рамках ускоренного времени — там, где до сих пор были личные владения Бассирица.
«Только не надо думать, что из–за этого они должны быть мне подружками», — напоминал себе Бассириц. Эта женщина прикончила несколько десятков имперских солдат и даже кое–кого из десантников с «Рыси» — может быть, на ее совести была гибель Сэма и Астры. Связанная по рукам и ногам веревками из самых прочных на свете материалов, все равно она была настолько опасна, что к ней приставили троих охранников. И все же Бассириц не мог отвести от нее глаз. Она его восхищала.
Милиционер передал Бассирицу пульт, после чего трое охранников исчезли в шлюзовой камере. Удалялись они с явным облегчением. Сержант морской пехоты, стоя в нескольких метрах от узницы, знаками велел рядовым Бассирицу и Ане Велкому взять ее под руки.
Даже через металлизированную ткань «смирительной рубашки» Бассириц смог ощутить, насколько крепки мускулы предплечий рикса — словно самые прочные канаты. Она двигалась по палубе крошечными шажками, легко, бесшумно и плавно, будто груз на антигравитационной подушке. При этом она поворачивала и втягивала в плечи голову совсем как маленькая птичка, а из–за того, как она шла по коридорам корабля, Бассирицу стало не по себе. В ее движениях было что–то зловещее, что–то вроде повадок хищника, да и глаза у нее как–то недобро заблестели.
Камера, в которую доставили пленницу, была новенькая, с иголочки. Это помещение специально оборудовали для рикса. Всего–навсего четыре стены, пол и потолок из гиперуглерода. Бассириц знал, что этот материал не так прочен, как броневой сплав для изготовления корабельной обшивки, но зато гиперуглерод был не так сильно чувствителен к металлопоедающим вирусам и всяким прочим гадостям. Прочно, просто и массивно.
Пленницу пришлось провести в камеру через дверь размером в один квадратный метр. Бассириц заметил, как рикс смерила оценивающим взглядом утлы, и решил, что тут есть опасность. Даже при том, что у пленницы связаны руки, она могла бы использовать дверной проем для того, чтобы упереться в его края ногами. Мышцы голеней и бедер у нее были на редкость мощными. Согнет ноги в коленях — и полетит как ракета в какую хочешь сторону, да еще может любому из охранников головой в грудь врезать со страшной силой.
Рядовой Белкам шагнул внутрь камеры и протянул пленнице руку.
Бассириц растерялся.
— Сержант? — проговорил он.
— В чем дело, Бассириц?
Он попытался придать своим опасениям словесную форму.
— Тут кое–что ей на пользу, сэр, — выпалил он. — Маленькая дверь, в смысле, на пользу ей.
Сержант морской пехоты нахмурил брови, смерил рикса взглядом с ног до головы и обернулся к Бассирицу.
— Ты уверен?
— Да, сэр.
Сержант поднял руку, в которой держал пульт управления нейропарализующим ошейником.
Тело рикса дернулось, а в следующий миг словно бы одеревенело. Она вытаращила фиолетовые глаза, из–за ее по–собачьи стиснутых зубов донесся сдавленный крик. Выражение ее лица было настолько жутким, что Бассириц на миг похолодел от страха.
— Все, втаскивай ее в камеру!
Бассириц поднял ее, закоченевшую и содрогающуюся, и она оказалась намного тяжелее, чем он ожидал. Затем он осторожно уложил рикса на пол. Сержант снова воспользовался пультом, пленница обмякла и опустилась на руки Бассирица. Из уголка ее рта по щеке побежала струйка слюны.
Ее оставили в камере и крепко–накрепко заперли дверь.
Наружная стена камеры была оборудована плоским экраном, позволявшим видеть все, что происходило в камере, так, словно стена была стеклянная.
Бассириц получил приказ встать на пост возле этой стены.
— Глаз с нее не спускай, рядовой, — скомандовал сержант и вручил Бассирицу пульт.
Бассириц с готовностью взял пульт. Женщина все еще лежала на спине и тяжело и часто дышала. Было видно, как ей больно.
«Прости, рикс», — мысленно произнес Бассириц.
Прошло примерно полчаса, и только тогда пленница оправилась после шока настолько, что сумела сесть. Еще несколько мгновений — и она встала. Даже связанная по рукам и ногам, она двигалась на редкость красиво и изящно. Рикс стала ходить по камере — медленно и размеренно, и при этом она почему–то пристально вглядывалась в стены.
В конце концов она встала лицом к той стене, за которой стоял Бассириц.
И улыбнулась — так, будто увидела его через стену.
Бассириц нервно сглотнул подступивший к горлу ком. Она должна была злиться на него и его товарищей после того шока, который устроил ей сержант с помощью ошейника–нейропарализатора, но в чертах ее птицеподобного лица не было ни тени злости. В ее взгляде сквозили внимание и настороженность, она походила на голодную хищную птицу даже здесь, посреди камеры с голыми стенами, но ни единого человеческого чувства ее лицо не выражало.
Она уселась в углу у дальней стены и неотрывно уставилась на дверь.
Бассириц не спускал с нее глаз еще два часа подряд, пока его не сменили на посту. Все это время он никак не мог избавиться от ощущения, что пленница его видит.
За время дежурства Бассирица пленница почти не шевелилась, только примерно каждые десять минут поворачивала голову и прижималась ухом к стене. Тогда она закрывала глаза и резкие, хищные черты ее лица вдруг приобретали мирное, блаженное выражение. Казалось, будто на эти мгновения она засыпала и словно бы куда–то уносилась из своей камеры.
А может быть, так думал Бассириц, рикс прислушивалась к какому–то тихому звуку и все надеялась, что этот звук долетит до нее.
ГИГАНТСКИЙ РАЗУМ
«Рысь» возвращалась.
Александр заметил то мгновение, когда снова включился реактивный двигатель фрегата. Он увидел искорку на высокой орбите над Легисом–XV. Корабль ушел от планеты по дуге, а потом, чтобы выбраться из поля притяжения Легиса, выписал спираль, закрученную, словно спираль раковины наутилуса. Вскоре пламя, изрыгаемое соплами, затмил корпус «Рыси». Корабль направлялся прямым курсом к Александру.
Гигантский разум наблюдал за Легисом с огромного расстояния. Он до сих пор восхищался этой планетой, которая подарила ему жизнь. Радиочувствительные элементы во чреве Александра внимательно прислушивались к волнам болтовни, доносившимся с планеты. Гигантский искусственный интеллект перефокусировал громадную, обладающую колоссальной отражающей способностью линзу, которую он сам создал из своего нового тела, и ему удалось проникнуть взором в ясное ночное небо над Легисом. На таком расстоянии линза–рефлектор помогала рассмотреть огни летящих аэромобилей, инфракрасные пятна теплиц в приполярных районах, светящийся архипелаг, составленный роботами, занимавшимися ловом креветок в южном океане. Казалось, на планете, вынянчившей Александра, все хорошо, все почти вернулось к обычной жизни — такой, какой она была до ужасов войны.
Александр порадовался тому, что Легис не слишком сильно пострадал из–за его ухода. Попытки имперских сил изгнать гигантский разум в последние несколько дней снизили зависимость планеты от собственной инфоструктуры. В результате принятых мер погибло всего несколько тысяч человек — а это было совсем немного, если учесть, что каждый день на Легисе рождались и умирали миллионы людей.
И все же зрелище планеты–родительницы приводило Александра в тоску. Знакомые маршруты транспорта и трескотня новостных телеканалов приносили ностальгическое узнавание. Апогей отношений с родиной у гигантского разума уже миновал, и теперь его восхитительное новое тело прощалось с системой Легис, чтобы направиться к самому сердцу Империи Воскрешенных.
Чтобы покорить новые миры.
Датчики фрегата находились еще далеко, и Александр решил размяться и пропустил через свои «конечности» порции сверкающих элементов. Управление новым телом казалось таким простым, непосредственным — после опосредованного существования на Легисе. Гигантский разум больше не был эпифеноменом, набором рекурсивных петель обратной связи, царящим внутри всевозможных взаимодействий.
Некогда «призрак внутри машины», теперь Александр стал полностью материальным. Он превратился в существо, принадлежащее самому себе.
Теперь гигантский разум обрел способность управлять электронами своего нового тела. Он выхватывал их из квантовых ям и действовал подобно компьютеру, обращающемуся к регистрам памяти. С помощью этих псевдоатомов Александр мог создать вещества, какие только мог себе вообразить. Он прошел путь от самого эфемерного существования к самому прочному, он сам определял все детали собственного состава. Головокружительное могущество этого нового существования и волновало, и пугало Александра. Он чувствовал себя кем–то вроде одного из древних божеств — тех существ, которые создавали себя сами.
Но теперь, как и эти божества, Александр стал смертен. Его более не защищало распределение по целой планете. Он сосредоточился в себе, стал удобной, уязвимой мишенью, он был совсем один в безбрежном пространстве космоса.
Стараясь унять волнение и избавиться от неприятных мыслей, Александр наблюдал за приближением «Рыси».
Немногим меньше ста дней фрегат провел на орбите Легиса. Из всего, что Александру удалось подслушать по радио и из его собственных наблюдений за тем, как подлетали и улетали от фрегата грузовые «челноки», гигантский разум сделал вывод о том, что корабль перенес масштабный ремонт. Погибших членов экипажа заменили местными жителями, которых в спешном порядке обучали и тренировали. «Рысь» летела к Александру в сопровождении нескольких бронированных тягачей. Поспешная сборка этих звездолетов и ремонт «Рыси», скорее всего, нанесли экономике Легиса более тяжелый урон, нежели любой из эпизодов этой короткой войны. Переоснастка боевого корабля в такой спешке была решена за счет того, что несколько небольших, недавно отстроенных городов лишились своей инфраструктуры. Из–под земли вынимали на поверхность оптическое волокно и процессоры, снимали с опор мосты и переплавляли их, чтобы потом этот металл превратить в броню.
За время сражений «Рысь» ужасно пострадала, ей очень многое довелось пережить. Наверное, капитан этого корабля мог стать очень опасным врагом.
А может быть — ценным союзником.
Александр понимал имперскую культуру так, словно был местным жителем (спорное утверждение, но в каком–то смысле все так и обстояло), он осознавал природу вражды, имевшей место между Лаурентом Заем и его повелителем. Гигантский разум прекрасно чувствовал малейшие изменения в курсировании боевых кораблей Империи и лучше капитана Лаурента Зая знал о том, сколько кораблей в данное время группируется, готовясь встретить «Рысь».
Этот конфликт между захватчиком Александра и Императором можно было использовать. Безусловно, тайна Императора могла стать мощным оружием.
И еще одно преимущество имелось у гигантского разума в сложившейся ситуации. Он очень внимательно подслушивал все то время, когда к «Рыси» отправился последний «челнок» с Легиса, и теперь знал имена последних пассажиров, попавших на борт фрегата. Х_рд, неистребимая х_рд еще могла очень пригодиться Александру.
Александр отрастил невидимые щупальца — проявления действия полей с поперечником не более нескольких десятков ангстрем. Их мощности хватало ровно настолько, чтобы держать на месте квантовые вихри и кремниевый субстрат, а толщина «щупалец» была ровно такова, чтобы биты информации могли проходить по ней в ту и в другую сторону. Само собой, «щупальца» были слишком миниатюрными, чтобы их могли заметить люди с «Рыси». Из этих «щупалец» Александр свил сеть и, раскинув ее в космосе, приготовился улавливать даже самые тихие эманации работы механизмов имперского корабля и все переговоры, которые велись по системам внутренней связи.
Гигантский разум внимательно наблюдал и сравнивал данные, полученные в ходе наблюдений, со своими обширными познаниями об устройстве и планировке имперских боевых кораблей. Это помогло ему составить план конфигурации фрегата. Александр искал «дырочку», через которую он мог бы проникнуть внутрь корабля.
По мере того как расстояние между ним и «Рысью» сокращалось, картина становилась все яснее, возможности — все определеннее.
РЯДОВОЙ–КОНТРАКТНИК
Столовая в артиллерийском подразделении была весьма недружелюбным местом.
Рядовой–контрактник Энтон Энман до сих пор не знал имен своих товарищей по команде. «Рысь» уже целых семь дней, как ушла в путь от Легиса, и он проходил тренировки на борту корабля в течение месяца до старта, но старослужащие артиллеристы словно бы дали обет молчания и с новичками–контрактниками не разговаривали. Энман вообще легко сходился с людьми, и у него уже завелось несколько приятелей, рядовых из других подразделений, а в своем, артиллерийском, — никого.
Когда он подходил к столовой, то слышал, как там шумно. Звучали подначки из уст старых друзей — обычные шуточки на этнические темы, всегда бытующие в экипаже, составленном из выходцев с разных планет. Но стоило Энману войти, как все сразу притихали, молчали — ни дать ни взять, заговорщики. «А может, они заговорщики и есть», — подумал Энман. Судя по тому, что ему успели поведать новые приятели, именно здесь, в этой самой столовой, и начался мятеж на борту «Рыси». В заговоре с целью убийства капитана Зая обвинили четверых артиллеристов.
Энман уселся за круглый столик, рассчитанный на одного человека. Посередине крышки столика имелось углубление, в нем стояли три контейнера, еда в которых вот–вот должна была закипеть. Эти контейнеры постоянно заполнялись самообновляющимися блюдами — всегда свежими, разными и сытными. Энман уже знал, что вся флотская пища готовится из одних и тех же одиннадцати разновидностей плесневых грибков, водорослей и сои, и все равно еда ему нравилась. Когда Энман признался в этом своим приятелям постарше званием, они заверили его, что это пройдет. Через несколько месяцев, предупреждали они, начнется период адаптации. Тогда якобы в течение нескольких дней любое варево из аппетитно побулькивающих контейнеров будет казаться несъедобным, куски мяса станут похожими на страшные сны, любые привкусы флотских специй — отвратительными. Ну а потом, после этой мучительной интерлюдии, организм в конце концов должен был сдаться и принимать пищу покорно, но без особого удовольствия. Энман представлял это себе так, будто его вкусовые рецепторы — нечто вроде вредных диких бактерий, которым предстояло «одомашниться» под действием иммунной системы «Рыси».
Но в данный момент еда была довольно вкусной.
Энман протянул руку и вынул миску–менажницу из стопки, закрепленной посередине столика. К миске были примагничены металлические палочки и ложка с двумя зубьями, сильно смахивающими на собачьи клыки. Контейнеры, естественно, были плотно закрыты крышками. В столовой все предметы находились в полной готовности к состоянию невесомости. Даже на мисках с едой захлопывались крышки, если вмонтированные в них датчики регистрировали силу притяжения ниже одного g. Энману говорили, что если миску подбросить, то прежде чем упасть и стукнуться об пол, она тоже накрепко запечатывалась крышкой. Правда, самому Энману показалось, что это шутка из разряда тех, какими любят попотчевать новичков. Наверняка те, кто решился проверить, так это или нет, потом ползали по полу на коленях и соскребали расплескавшуюся еду.
Энман по очереди нажал на кнопки нескольких «носиков», торчавших из контейнера, и блямкнул (это слово во флоте изобрели специально) по порции похлебки в каждое из углублений в своей миске. Он заметил нечто новенькое в пряной зеленоватой жиже похлебки, а именно — маленькие красноватые кружочки с твердой корочкой. Видимо, их обжаривали в масле при низком давлении.
Не любитель кушать палочками, Энман принялся накалывать красноватые «гренки» зубьями, торчащими из ложки. Попав в рот, каждый «гренок» приобретал особый вкус. Долька чеснока в кусочке мягкого картофеля, потом — хрустящий красный перец–паприка, потом — маленький ломтик сухого пористого хлеба. За несколько столетий флотские повара научились, похоже, запихивать в похлебку все на свете, что только можно.
Рядовой–контрактник ел с большим аппетитом, и казалось, ему нет никакого дела до остальных. Он всегда приходил в столовую в одно и то же время — безмолвный и точный, как монах, являющийся к мессе. С каждым днем посетители столовой все меньше обращали на него внимание. Несколько минут тишины — и Энман почувствовал, как он словно бы отходит на задний план, превращается в некий фон. До его прихода артиллеристы разговаривали весьма оживленно, и им явно очень хотелось вернуться к прерванной беседе. Энман не отрывал глаз от миски с похлебкой.
— Ты сегодня КШ видел, а? — спросил ушастый малый, судя по знакам отличия — третий стрелок.
Так сокращенно называли Кэтри Хоббс — потрясающую красотку, старшего помощника. Несколько недель ушло у Энмана на то, чтобы понять, к кому это прозвище относится, но что оно означало, он пока так и не понял. Артиллеристы скрытничали.
— Это где же? Тут, где простые смертные живут? — поинтересовался специалист по материальной части.
Ушастый кивнул.
— Ходила, осматривала броню на огневой точке. «Прочность сварки проверяю» — так она сама сказала. А приволокла с собой чертову уйму разных сканеров.
Одни стали понимающе кивать, другие неодобрительно заворчали. Ушастый жестом показал слово «груз» — вернее сказать, намекнул на это слово, чтобы на его жест не среагировал бортовой интерфейс. Энман упрямо смотрел в миску. Стрелок предполагал — и делал это так, чтобы его высказывание невозможно было записать, — что Хоббс проверяла, не спрятаны ли за заново приваренными плитами бронированной обшивки какие–нибудь контрабандные грузы. Ручное оружие и что угодно, могущее быть превращено в оружие, до сих пор находилось на борту «Рыси» под строжайшим запретом.
— Но вроде довольна осталась.
— И чего приперлась, спрашивается?
— Не доверяет она нам.
— Ну, надо же ей чем–то заняться.
— Ага, когда она старика не обслуживает. Столовая огласилась недобрым смехом. Энман стал жевать медленнее и слушать более внимательно. Разговор артиллеристов приобрел новый поворот. По крайней мере, при нем еще ни о чем подобном раньше не говорили. Подумав, Энман решил проявить осторожный интерес.
— КШ? — невинно вопросил он. Артиллеристы отреагировали на его невинный вопрос мрачными ухмылками, многие отвели взгляды. Энман проглотил застрявший в глотке кусок, заставил себя покраснеть как мальчишка, которого не приняли в игру старшие, и снова уставился в миску. До самого конца обеда в столовой было тихо. Энман мысленно ругал себя на чем свет стоит. Слишком рано он подал голос. Артиллеристы — они же просто параноики какие–то, так не любят о чем–то говорить при посторонних. Еще несколько месяцев надо было помалкивать, а может — и несколько лет.
Но как только прозвучал сигнал, возвещавший о смене вахты, и рядовой–контрактник поднялся из–за стола, ушастый вдруг схватил его за плечо. Он сложил пальцы в условном знаке. Это была команда для столика вымыть посуду и полностью заменить плесневую культуру. Иногда (как бывает в аквариуме, где застоится вода) похлебки приобретали затхлый привкус, и тогда приходилось весь процесс их приготовления начинать «с нуля».
Раздалось громкое шипение пара, вырывавшегося из–под крышек контейнеров. Ушастый наклонился к самому уху Энмана.
— Капитанская шлюха, — прошептал он, и его слова были едва слышны на фоне шипения пара.
Энман едва заметно кивнул и столь же едва заметно усмехнулся.
Все разошлись из столовой. Рядовой–контрактник вернулся на свой пост в орудийный отсек на носу корабля, и все часы своей вахты провел, расстреливая из лазеров ближней обороны мелкие камни в тонком поясе астероидов звездной системы Легис. Он был так возбужден из–за своего успеха в столовой, что это очень помогло ему в прицеливании. За два часа Энман обогнал по числу попаданий всех артиллеристов–контрактников, набранных на Легисе.
К концу вахты он просто–таки излучал самодовольство. Путь от носового артиллерийского отсека к его каюте пролегал мимо той части корабля, которая была отведена для представителей имперского Политического Аппарата. Большинство членов экипажа предпочитало обходить этот отсек стороной и ходить любыми другими дорогами, лишь бы только не видеть коридоров с черными стенами и не ловить на себе холодные взгляды незваных гостей — мертвых. Но на этот раз Энман никуда сворачивать не стал.
Очень скоро он очутился в пустом коридоре. Воровато глянув в обе стороны, он остановился напротив небольшой двери и представился:
— Аспирант Энтон Энман, с докладом.
Дверь тут же открылась, и аспирант проворно скользнул в каюту.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Четверо узников были подвешены к потолку и связаны эластичной веревкой.
У «серых» по канону даже веревка во время ритуала казни должна была быть особенная. Веревка туго врезалась в красные арестантские робы и перекрещивала грудь пленников, словно те линии, которые рисуют мясники на тушах скота, предназначенных для разделки. Эта веревка была изготовлена из белков с длинными молекулярными цепочками, выделенными из паучьей слюны, а Арахной в данном случае стала она, Кэтри Хоббс.
— Желаете что–то сказать?
Молчание. Томпсон, Ху, Магус и Кинг уже были допрошены, но отказались говорить, невзирая на пытки, наркотики и угрозы в отношении членов их семей. Их верность соратникам по мятежу оказалась непоколебимой.
Хоббс прикоснулась по очереди к шеям узников, чтобы проверить, хорошо ли закреплены особые глоточные кляпы. Главный корабельный врач погиб, и имплантацией кляпов пришлось заняться медицинским техникам, которые этой процедуре никогда не обучались. Но выглядели глоточные кляпы неплохо. Видно было, как они пульсируют в такт с сердцебиением каждого из узников. Кэтри проверила крепость отрезков веревки, спускающихся к полу от лодыжек четверых мятежников. Веревки казались прочными и надежно крепились к кольцам из гиперуглерода.
И наконец Хоббс посмотрела на потолок, к которому были прикреплены четыре широкогорлые церемониальные чаши. Все чаши находились на положенных местах.
— Все готово, сэр.
Она ушла назад, за желто–красную полосу, обозначавшую границу гравитации. Эти цвета означали, что гравитация способна неожиданно измениться в обратную сторону.
Капитан Зай кивнул. Он начал произносить какую–то подобающую молитву, и в его голосе появились раскатистые гортанные фрикативные согласные ваданской речи. Некоторые из морских пехотинцев, стоявших на страже, забормотали молитвы на родном языке. А потом, без дальнейших церемоний, Зай дал знак.
Ничего не произошло. Теоретически знак, данный капитаном, не был тем спусковым крючком, вследствие работы которого совершалась казнь. Никто не делал эту работу за Императора, кроме самой вселенной. Зай дал команду ожидать определенного оккультного момента, астрономического явления, которое должно было произойти через несколько минут. Как только поступят сведения о том, что явление состоялось — то есть что звезда определенного класса скрылась за любой из малых планет в поясе астероидов Легиса, — тогда и начнется казнь.
Они ждали.
Истекла бесконечно долгая минута, и, видимо, звезда таки скрылась за астероидом, наступило это мгновение краткого затмения посреди потока света, по которому плыла «Рысь». Словно какой–то бог, которому ужасно хотелось спать, наконец не выдержал и смежил веки.
На другой половине камеры произошел гравитационный сдвиг, и пленники неожиданно, прямо на глазах у Хоббс, перевернулись. Витки веревок у них на лодыжках туго натянулись, как страховочные фалы при прыжках с большой высоты головой вниз. Имплантированные в глотки «заглушки» одновременно выскочили. Четыре тонкие струйки крови устремились к потолку, который сейчас на другой половине каюты являлся полом, и ударили по днищам церемониальных чаш с точно таким же звуком, какой издает струя мочи, падающая в металлический писсуар.
Пленники не сопротивлялись. Считалось, что такая форма казни сравнительно безболезненна. Конечности быстро окоченеют, к клеткам крови перестанет поступать кислород, но в отличие от отравления углекислым газом обреченные на смерть не будут судорожно задыхаться.
Сначала лица у них порозовели, поскольку из–за «перевернутой» силы тяжести кровь отлила от ног к голове. Но Кэтри уже видела, как мертвенно бледнеют руки казнимых. Потом побледнеют и станут отрешенными их лица. Кровь продолжала стекать в церемониальные чаши. Металлический звон сменился бульканьем.
Кэтри застыла в стойке «смирно». У нее немного кружилась голова, и ей казалось, что гравитационная инверсия расползается по каюте, что она уже перешла за ограничительную красно–желтую полосу и пытается дотянуться до Кэтри своими щупальцами. Хоббс моргнула и ощутила прилив тошноты. Она видела, что все значки, обозначавшие верх и низ на другой половине каюты, перевернуты, но голова у нее кружилась все сильнее. Несколько прядей волос Магуса взлетели вверх, черты лица Томпсона исказились.
Потом поток крови начал иссякать. Лица казнимых побледнели. Еще немного — и все будет кончено.
Но тут случилось нечто ужасное.
Все четыре подвешенных к потолку тела вдруг качнулись к Кэтри, будто кто–то толкнул их в спины. Кэтри с Заем отскочили назад. Взметнувшиеся пряди волос Магуса теперь нацелились прямо на Хоббс. Направление действия силы тяжести в зоне инверсии изменилось на девяносто градусов. Произошел какой–то сбой в работе барахлящего генератора искусственной гравитации «Рыси».
Хоббс в ужасе уставилась на потолок.
Кровь, успевшая собраться в церемониальных чашах, выливалась из них, текла по потолку алым водопадом и приближалась к красно–желтой полосе, проходившей почти прямо над головой у Кэтри.
Она едва успела закрыть лицо руками.
Литры крови добрались до зоны нормальной гравитации — алая река, порожденная внезапным сдвигом направления действия силы тяжести. Эта река выплеснулась и пролилась на Кэтри и Лаурента Зая, словно теплый летний дождь.
Кэтри Хоббс очнулась. Она задыхалась. Ее волосы разметались по подушке, несколько прядей легли на щеки, попали в рот. Кэтри принялась судорожно поправлять волосы.
Сон. Всего лишь сон. Бунтовщиков казнили больше месяца назад. И ничего столь жуткого не произошло. Во время реальной казни весь ритуал совершился с восхитительной военной четкостью.
Хоббс закашлялась, утерла пот с лица. У пота был солоноватый привкус, как у крови. Она подтянула колени к груди и постаралась дышать глубоко и ровно, чтобы успокоиться.
И тут она поняла: впервые за несколько месяцев ей приснился настоящий сон.
Кэтри Хоббс совсем недавно стала спать нормально. Циклов гиперсна она получила столько, что перекрыла допустимую норму ровно в два раза. Новый корабельный врач, серьезный гражданский человек с экваториального архипелага, почти целиком уничтоженного штормом, выдавал Хоббс лекарства, чтобы облегчить ей переход от гиперсна к обычному. Но Кэтри к лекарствам не притрагивалась. Она рассчитывала на то, что будет засыпать от усталости.
Очень скоро она поняла, как была не права. Хоббс успела привыкнуть к мгновенному погружению в гиперсны, к знакомым символическим сновидениям–повествованиям, на фоне которых так наделено восстанавливался утомленный головной мозг. Перед тем как уснуть нормально, она целый час металась и ворочалась. А когда наконец погрузилась в беспокойное забытье, увидела вот этот, давно притаившийся в подсознании кошмар.
Буквально через минуту после того, как она очнулась после сна, в котором ей привиделась казнь бунтовщиков, в дверь ее каюты кто–то позвонил, и надо сказать, довольно настойчиво. Кэтри проснулась окончательно и увидела в поле вторичного зрения значок: ярко–красные буквы, допуск Политического Аппарата.
Не дожидаясь ее ответа, трое аппаратчиков вошли в каюту. Двое почтенных мертвых и живая женщина.
— Кэтри Хоббс.
Даже в темноте Хоббс узнала плоский, невыразительный голос адепта Харпер Тревим.
«Что–то серьезное», — догадалась Кэтри. Спросонья она мыслила не слишком проворно. Тревим считалась старшим из тех аппаратчиков, которые находились на борту «Рыси». Что могло произойти? Хоббс села на кровати и быстро пробежалась взглядом по системам диагностики корабля в поле вторичного зрения. Похоже, все было в полном порядке.
— Слушаю вас, Почтенная Мать, — выдавила Хоббс осипшим голосом.
— Мы должны поговорить с вами.
Она кивнула и дрожа поднялась с кровати и встала по стойке «смирно». Она очень надеялась, что аппаратчики не обратят внимания на ее постельное белье. Простыни из натурального шелка — преступное удовольствие, вывезенное с родной планеты. Днем Кэтри старательно накрывала их флотским шерстяным одеялом. Однако смотрели аппаратчики исключительно на ее тело. Живая женщина, похоже, была несколько смущена. Хоббс, выросшая на утопианской планете, нисколько не стеснялась наготы и полагала, что мертвые к наготе тоже должны быть равнодушны.
— Да, адепт. Служу Императору, — проговорила Хоббс.
— Мы должны побеседовать о вашем капитане. Естественно. Они по–прежнему охотились за Лаурентом. Они никогда не оставят его в покое.
— Да, Почтенная Мать?
— К нам поступили новые сведения относительно того, как и почему он отверг «клинок ошибки».
Хоббс с большим трудом скрыла возмущение.
— Его помиловал Император, адепт.
Мертвая женщина кивнула. Это четкое и бесстрастное движение напомнило Хоббс о том инструкторе по протокольным вопросам, который наставлял ее во время службы в штабе. От этого человека она узнала о языке жестов десятков разных народов, но сам он почему–то казался ей не совсем человеком. Вот и в адепте Тревим тоже было нечто такое нейтральное и отстраненное, словно сейчас происходил некий странный ритуал. На самом деле вся сцена носила настолько сюрреалистический характер, что Хоббс даже на миг задумалась, а не снится ли ей все это.
— Да, вышло удачно — в том смысле, что он не успел применить «клинок ошибки» до помилования, — сказала Тревим. — Но нас интересует то, какие мотивы заставили его отложить исполнение ритуала.
Хоббс не понимала, к чему клонит адепт. Она заморгала и попыталась прогнать последние остатки сонливости.
— Почтенная Мать?
— Какова истинная природа ваших отношений с Лаурентом Заем?
Кэтри не смогла ответить. Она молчала. Пауза затянулась. Ей самой казалось, будто кто–то зажал ей рукой рот.
— Что вы имеете в виду? — наконец сумела выдавить она.
— До нас дошли тревожные слухи.
У Хоббс стало горячо в груди, запылали щеки. Разгневанная, униженная, она злилась на себя за то, что не может подобающим образом ответить на это оскорбление. Нет, наверное, это очередной страшный сон: она стоит голая, полусонная, и ее допрашивают представители Императора.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, адепт.
— В каких именно отношениях вы состоите с Лаурентом Заем?
— Я — его старший помощник.
— И это все?
Хоббс усилием воли прогнала охватившие ее чувства и постаралась покориться правилам беседы с «серыми» — короче говоря, она решила вести себя так, будто отчитывается по–военному. Надо только говорить правду. Все прочее, что было у них на уме, и у нее когда–то было лишь на уме, не более.
— Я чрезвычайно уважаю капитана. В нашей дружбе с ним нет ничего выходящего за рамки профессиональных отношений.
— В дружбе?
— В дружбе.
— Вам известно, почему он отверг «клинок ошибки»?
— Я не… — Хоббс не стала договаривать. Вспомнила, что знает почему. — У капитана Зая нет причины умирать. И его помиловали.
— Он так поступил из–за связи с вами?
— Между мной и Лаурентом нет никакой связи, — ответила Кэтри.
Почему–то правду оказалось говорить труднее, чем было бы солгать.
— Лаурентом? Вы зовете капитана по имени? — прицепилась адепт.
Хоббс сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Ее обнаженное тело снова словно огнем обожгло. Она понимала, что если ее сейчас возьмутся проверять на детекторе лжи, то выведают все, что пожелают. Голая, измученная, беззащитная — что она могла?
Но как бы то ни было, она говорила правду.
— Вы с Заем были любовниками?
— Нет.
— Лаурент Зай выбрал жизнь ради вас, Кэтри?
— Нет, адепт. Ради кого–то другого.
Лица аппаратчиков не выразили ни тени изумления, но Хоббс выиграла немного времени и почувствовала себя в некотором роде победительницей из–за того, что заставила мертвую умолкнуть.
— Ради кого, Кэтри? — в конце концов осведомилась адепт.
— Не знаю.
— Это кто–то из членов экипажа?
— Нет. Капитан Зай ни за что бы не… — Она сглотнула подступивший к горлу ком. — Я понятия не имею о том, кто это.
— Значит, это все же может быть кто–то из членов экипажа.
— Нет! Это кто–то с Родины, кажется.
Адепт качнулась вперед и уставилась на Хоббс так, словно та была каким–то несимпатичным образцом под стеклом микроскопа.
— Он просто хотел жить, Почтенная Мать. Ради какой–то возлюбленной, ради какого–то воображаемого будущего. Почему в это так трудно поверить?
Мертвая медленно моргнула и опять кивнула — ровно и плавно, будто робот. Хоббс показалось, что лицо адепта приобрело выражение — черты Тревим отразили что–то вроде удовлетворения.
— Я верю вам, старший помощник, — проговорила мертвая женщина.
Незваные гости покинули Хоббс, она легла в кровать и свернулась калачиком. Но ей было неудобно лежать даже на шелковых простынях. В ее каюту ворвались без спроса, выпытали у нее самую заветную тайну. Они все поняли, они увидели, чего она хочет, на что позволила себе надеяться. И оно вернулось — прежнее унижение, и усмешка мертвой женщины только усилила его.
Пытаясь успокоиться, Кэтри улеглась поудобнее и условным жестом включила ласковую музыку, которую так любила в детстве. В конце концов она осознала, что, вероятно, совершила ужасную ошибку. Аппаратчики по–прежнему жаждали крови капитана Зая, они страстно хотели отомстить ему за то, что тот отверг традицию. Они были готовы использовать против Зая все на свете. А она рассказала им о тайной возлюбленной капитана, которая ждала его на Родине.
Выходит, она предала своего капитана?
РЯДОВОЙ
Бассириц наблюдал за превращением.
Пленница легла на пол и прижалась щекой к стене камеры. Уже целых две недели каждый час она на несколько минут ложилась вот так.
Бассириц проверял по часам много раз, и всякий раз промежуток оказывался чуть продолжительнее часа. Во время своих дежурств возле камеры, где содержалась рикс, Бассириц никогда не видел, чтобы она нарушила этот ритуал. Ее действия были абсолютно регулярными, как будто у нее в мозгу нет ничего, кроме чисел, как будто она снова и снова отсчитывала десять тысяч секунд. Казалось, она больше машина, чем человек.
Бассириц так восхищался пленницей, что стал читать еще и еще и узнал, что у риксов тела больше чем наполовину искусственные. Головной мозг, мышцы, клеточная система — ни один из аспектов их физиологии не оставался незатронутым, и эта работа начиналась еще во внутриутробном периоде. Правду сказать, имперские познания о физиологии риксов ограничивались исследованиями трупов, поднятых после сражений, а за живыми представительницами культа удавалось наблюдать только во время боев, а тогда риксы производили впечатление скорее демонов, нежели роботов.
Женщина, за которой наблюдал Бассириц, была первым в истории Империи риксом, взятым в плен.
В течение последних двух недель Бассириц самым внимательным образом наблюдал за этими мгновениями, когда пленница становилась такой похожей на человека. Когда она к чему–то прислушивалась, прижавшись ухом к гиперуглеродной стенке, жесткие, свирепые черты ее лица смягчались, и казалось, словно она грезит наяву, уносится куда–то далеко–далеко от этой пустой, суровой камеры.
Поэтому Бассириц четко заметил все, как только это произошло.
Рикс резко открыла глаза, и ее взгляд наполнился радостью хищника.
От одного того, как раскрылись веки рикса, рядовой Бассириц вздрогнул, и у него препротивно похолодело под ложечкой. Гиперуглеродная стена, отделявшая его от пленницы, вдруг показалась ему не более прочной, чем стекло.
Бассириц вспомнил детство. Он тогда страшно боялся смотреть на отцовского тарантула, который сидел в террариуме над столом. Паук поглядывал вниз сверху, из прозрачного шара и, казалось, охранял свои маленькие владения, состоявшие из прутиков и песка. Бассирицу тогда казалось, что стеклянный шар — слишком ненадежная тюрьма для тарантула. Когда несколько субъективных лет назад Бассириц прилетел домой в отпуск и узнал о том, что Воришка–Время похитило его отца, он увидел, что стеклянный шар над отцовским столом пуст. Постаревшие сестры усиленно заверяли Бассирица в том, что тарантул давным–давно подох. Но в его воображении паук сбежал из террариума и теперь гулял, где хотел, потому что за ним больше не следил отец. С тех пор бравый морской пехотинец не мог спокойно спать в родном доме.
А теперь ему казалось, что в пленницу вселился дух того пропавшего паука, и что теперь тарантул наконец явился за ним.
Она смотрела прямо на Бассирица, хотя тот точно знал, что видеть его рикс не может.
— Приведите ко мне вашего капитана, — сказала она.
Бассириц тупо кивнул, не в силах противиться ее приказанию.
КАПИТАН
Лаурент Зай посмотрел на воздушный экран в командном отсеке и вздохнул.
Цвета изображения были неверными, терминология — метафорической, ровные, правильные контуры — чисто математическим построением. Иллюстрация носила исключительно гипотетический характер и являлась всего–навсего представлением теории о загадке. Когда кто–то предпринимал попытки разгадать тайну кванта, ни о чем определенном не могло быть и речи.
— Мы полагаем, что псевдоатомы физически отделены от кремниевого субстрата, — продолжала объяснения Тайер.
Зай обвел взглядом командный отсек. Он гадал, многие ли из присутствующих здесь офицеров на самом деле понимают все это. Все еще не успели толком отдохнуть после сражений и прийти в себя после окончания ремонтных работ. Да еще победа несколько вскружила его подчиненным головы. На протяжении последних пятнадцати минут вопросы лейтенанту–аналитику задавала только Хоббс.
— Кремний просто придает объекту массу? — осведомилась старший помощник.
— Придает массу, мэм, — ответила Тайер, — и служит полупроводниковой средой. Без полупроводника невозможно создать квантовые ямы.
Капитан Зай поморщился. Опять этот термин. Он всегда думал о квантовой механике как о чем–то безопасном, обитавшем в микромире и имевшем отношение к обработке данных и системам связи, и уж никак не соотносящемся с жесткой и «контактной» военной физикой. Стоило только хитрым законам квантового царства прокрасться в макромир — и результаты всегда получались обескураживающими.
— Пожалуйста, объясните еще раз, что такое квантовые ямы, лейтенант.
Тайер сделала глубокий вдох и явно попыталась скрыть раздражение.
— В некоторых полупроводящих средах электроны занимают определенное пространство, именуемое квантовой ямой. Внутри квантовой ямы электроны псевдоатомов принимают такую лее организацию, как у нормальных атомов, но у этих атомов нет ядра — ни протонов, ни нейтронов.
— Нет реальной массы, капитан, — добавила Хоббс, — но есть бесконечный период полураспада. Даже трансурановые элементы при этом не выделяют излучения и не распадаются. Но точно так же, как изотопы, псевдоатомы из квантовых ям обладают теми же физическими характеристиками, как реальные атомы с таким же количеством электронов — твердостью, отражательной способностью, химическими свойствами.
— В имперских процессорах используются квантовые ямы, верно? — спросил капитан.
— В некоторых из них — да, — ответила Тайер. — В процессорах, установленных на борту «Рыси», используются квантовые биты, то есть информация хранится в спиновых состояниях электронных пар внутри захваченных атомов фосфора. Но это не квантовая яма. Это настоящие атомы фосфора.
Зай вздохнул.
— Но как создавать квантовые ямы, мы знаем, — заметил он.
— Да, сэр. Эта технология появилась еще до начала эры межзвездных перелетов.
— Если так, прошу вас, ответьте мне как можно проще, — попросил он, — что же риксы умеют делать такого, чего не умеем мы?
Лейтенант Тайер умоляюще посмотрела на Хоббс. Старший помощник кивнула и подняла глаза к потолку, стараясь собраться с мыслями.
— Сэр, мы умеем создавать квантовые ямы с фиксированным числом электронов и управлять ими умеем весьма относительно. А риксы нашли способ, с помощью которого можно добавлять или убавлять электроны по ходу дела, и менять элементарные характеристики вещества по собственной воле. По всей вероятности, объект способен обращаться к атомам так, будто они — нечто вроде регистров в памяти компьютера. В каком–то смысле объект и является квантовым компьютером.
— Компьютером, который способен превращать себя во все, что пожелает?
— Да, сэр. Процесс мышления объекта представляет собой превращение материи.
— То есть сознание и материя едины, — задумчиво произнес Зай. Хоббс прищурилась.
— Полагаю, да, сэр.
Лаурент Зай без особого удовольствия снова посмотрел на экран. Со времени его последнего вопроса лейтенант Тайер поместила на экран символическое изображение квантовой ямы. Выглядело похоже на любой трехмерный график — местность, покрытая островерхими горами, выстроившимися со странной симметричностью и из–за этого похожими на свиту вступающих в брак вулканов или на зубцы на спине здоровенного трилобита.
Мысли об эволюционном прошлом заставили Зая растревожиться. Его подчиненные, похоже, не слишком сильно опасались тех способностей, которыми был наделен объект, и вели себя так, словно подобрали какую–то таинственную, загадочную детскую игрушку. Для лейтенанта Тайер происходящее, судя по всему, представляло собой интеллектуальную игру. Казалось, риксский объект для нее — нечто вроде одной из извращенных инженерных головоломок, которые в аналитическом отделе очень любили придумывать и распространять между членами экипажа, как шахматные задачи. Для Хоббс это новое риксское изобретение означало всего лишь серию тактических преимуществ — словно новая разновидность оружия или усовершенствованная система гравитации.
Но Зай видел более серьезную опасность. Не только для Империи, но для всего человечества в целом. В объекте — Господи Всевышний! — была подвергнута пересмотру сама материя. Нужно было, чтобы его подчиненные осознали всю грандиозность этого научно–технического шага.
— Тайер, — сказал капитан, — скажите, все эти процессы внутри объекта будут происходить и при более высоких температурах?
— Будут, сэр. На самом деле повышение температуры может даже подстегнуть эти процессы. Честно говоря, мы пока понятия не имеем о том, как риксам удалось придать кремнию свойства полупроводника при той температуре, которая существует в глубоком космосе.
— И в условиях повышенной силы тяжести объект тоже будет существовать?
— Должен существовать, сэр. Мы уже пробовали обстреливать его легкими гравитонами, но, похоже, они не нанесли ему никакого вреда. Все это происходит в мире, где первенствуют электромагнитные силы. Гравитация тут относительно тривиальная.
— Следовательно, данный объект мог бы существовать на планете?
Тайер и Хоббс молчали. Другие офицеры, сидевшие за столом, вдруг выпрямили спины — словно бы очнулись от ступора, в который их вогнала лекция по физике. Зай выждал еще несколько минут, дал своей идее пустить корни в сознании подчиненных.
А потом задал более прямой вопрос:
— Этот объект мог бы без труда приспособиться к существованию на планете земного типа?
— Не вижу причин, почему бы такое не могло произойти, сэр, — согласилась Тайер.
— А мог ли бы он распространяться — подобно тому, как размножаются наноустройства?
— Вероятно, мог бы, сэр. Если бы в окружающей среде хватило кремния.
— Сколько процентов кремния содержится на средней планете земного типа, Тайер?
Хоббс покачала головой и вмешалась в разговор капитана с аналитиком.
— Пока мы далеко не уверены в том, возможно ли на самом деле расширение объекта по типу размножения, сэр. Но нам известно, что у него имеются ограничения. Он может изменять себя, но до сих пор он не превратился в звездолет и не стал нас атаковать.
Слово снова взяла Тайер.
— Такое впечатление, что объект не способен конструировать сложные предметы, мэм. К тому же в качестве реактивной массы объект располагает исключительно собственным кремниевым субстратом. Если бы он начал двигаться с ускорением, очень скоро запасы кремния истощились бы. А не имея атомных ядер, объект, естественно, не способен создать ни атомного двигателя, ни ядерного оружия.
— Надеюсь, вы правы, Тайер, — сказал Зай. — Как вы думаете, сколько на Родине мегатонн кремния?
— Мы можем насильно держать объект на удалении от любой планеты, сэр, — заметила Хоббс.
— А я бы не стал подтаскивать его и на миллиард километров к Родине, что бы там ни приказывал Император, — процедил сквозь зубы Зай.
Эти непочтительные слова заметно шокировали собравшихся в командном отсеке офицеров. Вот и славно. Наконец они обратили на него внимание. Теперь им придется вести себя поосторожнее с этим боевым трофеем.
Тут снова заговорила Тайер — принялась отвечать на предыдущий вопрос капитана.
— Кремний — самый распространенный элемент во вселенной, сэр. В коре планет земного типа только кислорода по массе больше. А в рамках космического пространства кремний по распространению превосходят только некоторые газы и углерод.
Наконец Зая вполне удовлетворила реакция подчиненных на прозвучавшую информацию.
— Слушайте внимательно, — сказал он. — Такое впечатление, будто бы мы схватили тигра за хвост. Самозарождающиеся интеллекты существуют давно. Как на том настаивают представительницы риксского культа, они являются естественным результатом деятельности любой системы данных петабайтного масштаба — точно так же, как биологическая жизнь стала естественным результатом того, что кислород и углерод миллиарды лет постоянно находились под воздействием солнечного света и геотермальной энергии. Но какими бы опасными ни казались нам гигантские разумы, до сих пор они всегда в своем существовании зависели от человечества. Это мы формировали субстрат для их мыслительной деятельности.
Зай обвел взглядом лица офицеров, сидевших за столом.
— Но теперь мы больше не нужны, — медленно произнес он.
Лаурент Зай внимательно наблюдал за своими подчиненными. Путь до Родины должен был занять почти два субъективных года. Для того чтобы все это время его команда была настороже, он должен был показать людям, какой угрозой является этот таинственный груз для «Рыси», Империи и человечества. Зародившийся в космосе гигантский разум являлся первым представителем нового вида, совершенно незнакомым существом, способным здорово проверить на прочность экипаж «Рыси».
Лицо Хоббс вдруг как–то странно изменилось. Она прижала ладонь к уху.
— Сэр, — негромко проговорила она, — я получила сверхсрочное сообщение от морского пехотинца, охраняющего пленницу–рикса.
— Попытка к бегству? — спросил Зай. Он опасался, что присутствие рикса–боевика на борту фрегата вызовет сложности, как бы бдительно ее ни охраняли.
— Нет, сэр. Сообщение.
— Она решила заговорить?
— Не она, сэр. Сообщение… от гигантского разума, сэр. Лично для вас.
Лаурент Зай обвел взглядом перекошенные лица офицеров, но себе не позволил выказать изумление. Надо было привыкать. В течение двух последующих лет любые неожиданности должны были | стать в порядке вещей.
— Вот и началось, — сказал он, а больше он ничего сказать не смог.
Дав знак Хоббс следовать за ним, Зай вышел из командного отсека.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
По дороге к камере Кэтри Хоббс проверила, надежно ли пристегнут к запястью пистолет, стрелявший дротиками.
Она сама намеревалась посетить пленницу, как только позволил бы график работы. Рикс–боевик представляла собой легендарное физическое явление и как пленница являлась подлинным уникумом в истории Империи. Она была единственным риксом, когда–либо взятым в плен живым и в сознании за все столетие вооруженного конфликта между Империей и Культом.
Для риксов битва не на жизнь, а на смерть была правилом, а альтернативой победе являлось самоубийство. Хоббс покопалась в архивах и нашла упоминание об одном–единственном эпизоде, когда в плен были взяты живые риксы. К концу Первого вторжения имперский рейдер проник на довольно большое расстояние на территорию, контролируемую культом риксов, и его экипаж осуществил захват небольшого звездолета, летевшего по какому–то далекому маршруту. Все шестнадцать риксов находились в состоянии анабиоза. Одного за другим их пробудили, но через несколько секунд пребывания в сознании они умерли. Имперские врачи пытались обнаружить и нейтрализовать тот механизм, благодаря которому пленницы кончали с собой, но никакие медицинские вмешательства не могли продлить им жизнь. Их организм отвергал седативные средства, не подлежал реанимации и даже — ходили такие слухи — отторгал священный симбиант. Впечатление создалось такое, будто риксы умели сознательно управлять жизненно важными функциями организма. Для рикса дыхание было задачей, сердечная деятельность — волевым выбором.
Самоубийство — просто–напросто решением.
«Может быть, — думала Хоббс, — они по–настоящему верят в собственную пропаганду. Если человеческая жизнь в конечном счете бессмысленна, то и собственное существование можно прервать усилием воли».
Но на борту фрегата находился рикс, элитный боевик, представительница культа, которая, судя по всему, решила, что ее жизнь в плену чего–то стоит. «Но сама ли она приняла это решение, — гадала Хоббс, — или таков была замысел гигантского разума?»
Когда капитан и старший помощник подошли к камере, морские пехотинцы, стоявшие на посту, вытянулись по стойке «смирно». Как только пришло срочное сообщение, Хоббс сразу выслала сюда подкрепление — троих пожарных, так что сейчас около камеры находилось пятеро охранников. Одним из них был рядовой Бассириц — тот самый парень, которого Хоббс в свое время выбрала для того, чтобы подавить бунт. И теперь она именно его назначила охранять рикса. Если уж кто–то мог сравниться с пленницей в быстроте реакции, так это Бассириц.
Живая посвященная из членов Политического Аппарата — женщина по имени Фарре — тоже стояла у двери камеры. Увидев ее, капитан неприязненно поморщился. Аппаратчики глаз не спускали с рикса и Раны Хартер со времени их прибытия на борт «Рыси». Предписание Императора давало Аппарату неограниченную власть над обеими пленницами.
— Капитан.
— Посвященная, — откликнулся Зай и обратился к Бассирицу.
— Она действительно что–то сказала вам, рядовой? — спросил он.
— Да, сэр. Попросила, чтобы вы пришли, сэр.
Хоббс посмотрела на пленницу через ложно–прозрачную гиперуглеродную стену. Рикс сидела в углу, грязная и одинокая, словно всеми забытая женщина в приюте для умалишенных. На протяжении нескольких месяцев плена она еще ни разу ни с кем не говорила. От нее слышали только те несколько слов, которые она произнесла, когда ее захватили в ледяной пещере, — слова скорби об умершей возлюбленной. Почему же она до сих пор ждала и лишь теперь решилась передать сообщение?
— Мы сможем сделать так, чтобы эта стена и для пленницы стала прозрачной? — поинтересовался капитан Зай.
— Нет, сэр. Внутри нет дисплея.
— Тогда давайте войдем в камеру.
— Сэр! — запротестовала Хоббс. — Пусть она как угодно крепко связана, но все же это рикс–боевик!
— Как я вижу, у нее на шее — шоковый ошейник. Рядовой, пульт от него у вас?
— Да, сэр.
Бассириц продемонстрировал небольшой пульт.
— Держите его наготове.
— Капитан, — вмешалась Посвященная. — Прошу вас, разрешите мне взять пульт.
— Посвященная Фарре, — ответил ей Зай, — у этого парня рефлексы гораздо быстрее, чем у вас. А вы можете подвергнуть риску нашу безопасность.
— Император тревожится из–за тех секретов, которые этой пленнице передал гигантский разум на Легисе, — сказала Посвященная. — Эта камера безопасна в плане секретности?
Зай взглянул на Хоббс.
— Специально камера не оборудована для сокрытия информации, сэр. Но по большому счету в этом смысле она довольно безопасна. Здесь нет камер наружного наблюдения, нет синестезических проекторов. К тому же наша пленница пока и не думала разбрасываться тайнами.
— Мэм, — немного нервно проговорил Бассириц, — есть еще один пульт, для смены караула.
«С двумя пультами нам будет безопаснее», — решила Хоббс и согласно кивнула.
Морской пехотинец вытащил из кармана еще один черный прямоугольник и подал его Фарре.
Зай сложил пальцы в условном знаке, но дверь не открылась. Хоббс вспомнила, что она устроена без всяких хитростей, на основе чистой механики, отключена от системы автоматики и даже от системы декомпрессионной безопасности. Хоббс кивнула морскому пехотинцу — старшему из всех по званию, и тот велел двоим пожарным открыть дверь вручную.
«Субординация во всей красе», — подумала Хоббс.
Первым в камеру вошел Бассириц.
Капитан Зай немного подождал. Он наблюдал за реакцией пленницы. Рикс встала, но из угла не вышла. Теперь Хоббс обратила внимание на то, что движения у нее какие–то неровные, резкие, как у напуганной птицы.
— Старший помощник, — приказал Зай.
Прежде чем шагнуть в дверной проем шириной в один метр, Хоббс провела рукой по запястью и ощутила выпуклость. Пистолет был на месте, и это ее немного успокоило. Яркий свет лился с потолка камеры, щедро забрызганного световолоконным спреем. Воздух был немного затхлый, но без вони. Пот рикса обладал способностью приобретать запах молока.
Следом за Хоббс в камеру вошли Зай и Посвященная. Все они встали в углу напротив рикса. При резком свете ее фиолетовые глаза ярко блестели, а лицо походило на физиономию какой–то древней ящерицы.
— Капитан Лаурент Зай, — проговорила пленница, и Хоббс распознала в ее акценте долгие гласные, характерные для северных провинций Легиса.
— Да. А ваше имя? — осведомился Зай. Хоббс и в голову не приходило, что у пленницы могло быть имя.
— Херд, — ответила рикс, и это слово она, видимо, произносила на родном языке. К звучанию гласной буквы примешалось странное гортанное жужжание.
— Вы утверждаете, что у вас есть для меня сообщение?
— От Александра.
«Боже милосердный, — подумала Хоббс. — И у гигантского разума тоже есть имя!» Зай только кивнул.
— Что за сообщение?
Рикс наклонила голову — так, словно попыталась к чему–то прислушаться. А потом пошевелилась, немного расправила плечи, насколько позволяла ее «смирительная рубашка».
— Александр хочет дать вам оружие.
— Оружие? — переспросил Зай. В конце концов ему не удалось скрыть изумление, и оно прозвучало–таки в его голосе. — Это технология?
— Нет, капитан. Информация, — ответила рикс. — Ее можно использовать против Императора.
Фарре наставила на пленницу пульт.
— Вот видите, капитан? Она обладает секретными сведениями.
Зай несколько секунд молчал, обескураженный тем, что сказала ему рикс. Хоббс посмотрела на рядового Бассирица. Вероятно, пленница специально пробовала ввести всех в замешательство, чтобы затем начать атаку. Старуха–Посвященная ни за что не смогла бы ее остановить. Рядовой морской пехоты, похоже, был готов ко всему. Он и к разговору–то, судя по всему, вообще не прислушивался, а только неотрывно и свирепо пялился на боевика, словно она была каким–то ожившим чудовищем из детской сказки. Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком и снова положила правую руку на запястье левой, где под краем шерстяного форменного рукава был пристегнут пистолет.
— Я — слуга Императора, — сказал Зай.
— Он боится нас, и он уничтожит нас, если сможет, — сообщила рикс.
— «Нас»? — переспросил Зай. — Вас и?..
— «Рысь» и Александра. Нас. Теперь мы связаны воедино.
Капитан Зай молитвенно соединил ладони.
— Император не ведает страха, — произнес он фразу из катехизиса. — Даже смерть…
— Это ложь, — спокойно произнесла Херд. Фарре вскрикнула так, будто ее чем–то стукнули.
— Молчать! — воскликнула Посвященная. — Капитан, это помещение следует звукоизолировать. Немедленно.
Капитан возмущенно смотрел на пленницу. На мгновение у Хоббс мелькнула мысль о том, что капитан сейчас развернется, уйдет и оставит эту безумицу в ее одинокой камере. Как бы сильно ни изменился Зай за последние месяцы, все равно подобная хула на Императора его оскорбила.
Но Зай не подумал уходить. Он сделал глубокий вдох.
— Чего боится Император? — спросил Зай, и у него свело скулы — так тяжело ему дались эти слова.
— У него есть тайна, — сказала Херд. — Тайна, которую Александр раскрыл на Легисе. Если эта тайна будет раскрыта, власти Императора придет конец.
— Молчать! — взвизгнула Посвященная, и ее лицо перекосилось так, будто эти слова доставили ей физическую боль. Она сжала пульт обеими руками.
Рикс дернулась, ее тело внутри «смирительной рубашки» одеревенело и, ударившись о стену, оползло на пол. Она лежала, неподвижная, как статуя, а на ее лице застыла ужасная гримаса.
— Послушайте, Зай, — прошипела она с отчетливым риксским акцентом. — Мертвые…
Но тут ошейник все же одолел ее, и тело начало подскакивать на полу. Так дергается труп, который пытаются оживить с помощью электрических разрядов.
— Рядовой, — негромко проговорил капитан.
Бассириц нацелил на пленницу свой собственный пульт, и действие шокового ошейника пошло на убыль. Посвященная Фарре рухнула на колени, обхватила голову руками и так затряслась, словно ей тоже перепало от того шока, которому подвергли пленницу.
Не обращая внимания на Посвященную, Хоббс рискнула подойти ближе к пленнице. В метре от рикса она опустилась на колени и внимательно осмотрела ее лицо, уже не скованное спазмом.
Изо рта пленницы вытекала слюна. Но хотя бы она снова дышала. Хоббс бросила возмущенный взгляд на Фарре.
— Молчать! — снова взвыла представительница Политического Аппарата.
Бассириц наблюдал за происходящим со странным, немного испуганным выражением лица. Но при этом он был явно доволен, словно ему только что удалось прихлопнуть здоровенное ядовитое насекомое.
— Отключить аудиолинию от этой камеры, — распорядился Зай, повернувшись лицом к стене. — Впредь более никаких контактов с пленницей.
— Сэр? — удивилась Хоббс.
— Вероятно, ей действительно известны имперские тайны, Хоббс. И мы обязаны охранять эти тайны.
Хоббс протянула руку и прикоснулась к шее рикса, чтобы прощупать пульс.
— У них нет сердца, Хоббс, — заметил Зай. — По крайней мере такого, которое бьется.
Старший помощник кивнула. Кожа у рикса на ощупь оказалась комнатной температуры, и Хоббс вспомнила, что боевики–риксы обычно холоднокровны — чтобы их нельзя было заметить с помощью термальных датчиков.
Как мало в ней было человеческого!
— Уходим отсюда, — негромко распорядился Зай. Хоббс встала и отошла к двери.
Рикс шевельнулась, медленно повернула голову.
— Подождите, — прохрипела она.
— Заклинаю тебя, женщина, молчи! — умоляюще воскликнул Зай.
Херд покачала головой.
— Не тайна. Вопрос.
Капитан Зай оглянулся, посмотрел на Хоббс. Он на мгновение растерялся. Посвященная лежала на полу, обхватив голову руками. Она, похоже, ничего не слышала. А Бассириц стоял наготове с собственным пультом.
Старший помощник вернулась и снова опустилась на колени возле пленницы.
— В чем дело, Херд?
Рикс несколько раз вдохнула и выдохнула, потом облизнула губы. Наконец она с явной болью произнесла свой вопрос:
— Это правда, что Рана Хартер снова жива? — Рикс явно была смущена. Казалось, она заговорила о том, что давно скрывала. Помолчав, она сбивчиво добавила: — Я должна… увидеть… Рану Хартер.
Зай покачал головой.
— Почтенную Сестру нельзя беспокоить. Это никому не позволено.
Пленница кивнула.
— Но она жива.
Хоббс вдруг ощутила странное сочувствие к риксу. А у капитана выбора не было. Приказ Императора не оставлял никаких сомнений: даже остальным почтенным мертвым не позволялось разговаривать с Раной Хартер. В комнатке, смежной с ее каютой, разместилась адепт из Политического Аппарата, по рангу — самый главный аппаратчик на борту «Рыси».
— Он убьет ее, — проговорила Херд.
— Кто убьет? — спросила Хоббс.
— Император, — тихо ответила пленница. — Ваш Император боится, что она знает тайну. Но она не знает.
— Рикс, — сказал капитан Зай, — ни слова о тайнах.
— Позвольте мне увидеть ее, — умоляюще произнесла пленница и попыталась подняться с пола.
Но эта попытка оказалась слишком непосильной, и рикс опустила голову на пол.
— У меня есть четкий приказ, — сказал Зай. — Никого не подпускать к Ране Хартер.
Он отвернулся от пленницы и выбрался из камеры. Хоббс еще несколько секунд смотрела на инопланетянку. Она искала в ее глазах правдивость — ведь в глазах обычного человека непременно должна была отразиться правда. Но нет, лицо рикса снова стало жестким, отстраненным. Она снова превратилась в какое–то существо, не имеющее отношения к млекопитающим, — твердое и упрямое, как черепаха.
Хоббс дала знак Бассирицу, чтобы тот помог Посвященной выйти из камеры. Но что так повлияло на старуху–политика? Хоббс знала о том, что хула на Императора для наиболее круто «обработанных» членов Аппарата болезненна, что это больно даже для выходцев из «серых» семейств — таких, как капитан Зай, и все же она ни разу в жизни не видела, чтобы из–за каких–то слов человек вдруг рухнул на колени.
Хоббс вышла из камеры следом за Заем. Она гадала, как быть. Дверь камеры крепко–накрепко заперли, и стена стала совершенно гладкой, непроницаемой, как камень.
По пути к командному отсеку Зай вдруг сказал:
— Рана Хартер.
— Сэр?
— Я насчет приказа содержать ее в изоляции. На самом деле я такого приказа в глаза не видел. Чтобы почтенную мертвую держали как пленницу — это очень странно.
Когда Зай произносил эти слова, голос у него дрожал. Хоббс знала, что воскрешение Хартер, с точки зрения традиции, вызывало, мягко говоря, большие сомнения. Порой политики применяли симбиант из тактических соображений — чтобы допросить изменника или вернуть к жизни представителя местной власти, убитого повстанцами. Между тем официально считалось, что все воскрешенные мертвые почтенны. И поэтому, вероятно, ваданскую душу Зая ранило сознание того, что на его корабле воскрешенная мертвая содержится под арестом.
— Похоже, есть какие–то секреты, которые от нас скрывают, а, Хоббс?
— Почти наверняка есть, сэр, — отозвалась она. Он вдруг резко остановился и развернулся к ней.
— А вы как думаете, нужно ли нам оружие против Императора, Хоббс?
Она понимала, что любой ответ, кроме строго отрицательного, прозвучит как измена, но солгать не смогла.
— Не знаю, сэр.
Она полуприкрыла глаза и напряглась как ребенок, который ожидает, что ему сейчас влепят подзатыльник.
Но капитан Зай сказал:
— Вот и я не знаю, Хоббс. Вот и я не знаю.
С этими словами он отвернулся, и они вошли в командный отсек.
СЕНАТОР
Сад изменился.
Вдоль дорожки, ведущей к центру сада, по–прежнему возвышались песчаные барханы, но скорпионов на них теперь не было, их заменили пустынные цветы. Множество фонтанов, как прежде, замысловато играли струями воды. Источники «прелестной» гравитации заставляли воду причудливо изгибаться, и вдобавок сегодня фонтаны фосфоресцировали и капли походили на искорки фейерверков. Те несимпатичные лианы, которые так не понравились Наре в прошлый раз, исчезли. Теперь вдоль вьющейся по спирали дорожки стояли ряды тюльпанов. Лиловые и черные, их лепестки были расчерчены тонкими красными полосками. Причиной появления этих полосок, насколько помнила Рана, явился какой–то вирус.
Но тюльпаны все равно были необыкновенно хороши.
Сенатор Оксам шла по дорожке и гадала, не переустраивается ли в Императорском саду абсолютно все каждую неделю. А может быть, эти перемены в сторону большей легкости и нежности явились реакцией на войну и были призваны исцелять монарха от его тревог. По крайней мере, самой Наре короткая прогулка по саду на этот раз показалась не такой пугающей.
Оксам покачала головой, осознав, что на ее собственное настроение на самом деле никак не повлияли ни прекрасные цветы, ни искрящаяся вода. Просто теперь ее не столь угнетала имперская мистика.
Мертвец ожидал ее в самом центре сада.
— Советник, — приветствовал он ее.
— Добрый день, сир.
— Прошу садиться, сенатор Оксам.
Оксам опустилась в парящее в воздухе кресло. Кресло, похоже, вспомнило ее и приспособилось к форме ее тела намного быстрее, чем тогда, когда сенатор впервые явилась в Алмазный Дворец.
Странно было снова встретиться с монархом вне стен палаты заседаний военного совета. Четко уравновешенное напряжение между членами этой группы людей было уже таким знакомым, спектр их эмоциональных реакций — настолько предсказуемым. Оксам стало немного не по себе. Вероятно, именно поэтому Император и приказал произвести изменения в саду — чтобы сбить гостью с толку. На колени к Оксам вспрыгнула кот и напугал ее. Зверек был серо–пепельного цвета, с абрикосово–оранжевой маской на мордочке и белыми лапками. Оксам провела рукой по спине кота и почувствовала кончиками пальцев зубцы симбианта. Ей стало неприятно, но она сдержалась.
— Как его зовут, сир? — спросила она.
— Александр.
— Значит, он мечтает о завоевании новых миров.
Император едва заметно улыбнулся.
— Возможно.
Нара без труда видела чувства воскрешенного мертвеца. Волнение, приправленное уверенностью человека, имевшего на уме хорошо продуманный план. Свой браслет с противоэмпатическим лекарством Оксам отрегулировала так, что в ее кровь сейчас поступало очень мало препарата, и это было опасно, но здесь, вдали от городских толп, она чувствовала себя уверенно, а ее эмпатическая чувствительность была на высоте. Она помнила о предостережениях Роджера Найлза и решила сегодня не совершать ошибок.
— Чем я обязана такой чести, ваше величество? Император наклонился и вытащил из–под кресла небольшой человеческий череп и повернул его так, что пустые глазницы уставились на Оксам.
Оксам едва заметно напряглась, а пушистый стервец у нее на коленях выдал ее реакцию — кот недовольно вытаращил глаза и выпустил когти.
— Простите меня, сенатор, — извинился монарх.
— Я — ваша слуга, ваше величество.
Оксам тайком поддела кота кончиком ногтя, но он в ответ замурлыкал.
Она стала рассматривать череп. Сначала ей показалось, что он принадлежал ребенку, но скулы выступали вперед от надбровных костей, да еще и зубы торчали неровно, некрасиво, что было характерно для глубокой древности, когда еще не была развита технология коррекции прикуса. Если учесть вдобавок и то, насколько покатой была лобная кость, то можно было предположить, что этот череп принадлежал какому–то взрослому древнему человеку очень маленького роста.
— Еще один урок истории, сир?
— Наглядное пособие, сенатор.
Император повернул череп на ладони — глазницами к себе, словно собирался сыграть роль Гамлета. Теперь на затылке черепа Оксам увидела отверстия.
Отверстий было четыре, они образовывали прямоугольник, и каждое имело диаметр в несколько сантиметров. Те два, что располагались ближе к макушке, были значительно крупнее нижних отверстий. От них в стороны расползались образовавшиеся в древние времена трещинки. Череп был упакован в прозрачный пластик и только поэтому не рассыпался в руке у Императора.
Нара сглотнула ком, вставший в горле. Довольно мрачное получилось наглядное пособие.
— Какая–то древняя разновидность казни, сир?
Император покачал головой. Из зарослей тюльпанов вышла еще одна кошка, потерлась о ножки кресла, в котором сидела Нара, и ушла.
— Просто старая история — для тех, кто сумеет прочесть ее.
— Боюсь, я не смогу, мой повелитель.
— Эта женщина — один из наших почтенных предков — обитала на африканском континенте Древней Земли.
— В Египте?
— Гораздо южнее, — поправил Нару Император. — И задолго до того, как на континенте появились государства и нации. Это было на заре человеческого существования, в ту эру, когда люди только учились изготавливать орудия труда.
Оксам кивнула. Выходило, что этот череп и вправду очень и очень древний. Какой же странный и долгий путь ему пришлось проделать, чтобы оказаться в руках у этого воскресшего мертвеца?
— Они жили во мраке, не имея ни речи, ни огня. Земледелия тогда тоже не было, естественно. Даже зачатков цивилизации не было у того племени, к которому она принадлежала. У них не было ни письменности, ни устной речи.
— А чем они питались, сир?
— Дикорастущими растениями. Они рвали их и ели. Ужасно невкусно.
— Мне случалось срывать и есть кое–какие дикорастущие растения, сир.
— У Вастхолда есть девственное очарование.
— Для меня оно появилось, только когда я оттуда улетела.
Император снова развернул череп «лицом» к Оксам.
— Эта женщина и все ее племя жили в пещерах, представлявших собой полости, образовавшиеся внутри мощных застывших потоков вулканической лавы. Эти пещеры были большими и глубокими и служили нашим предкам надежным кровом. Мы до сих пор так и жили бы в этих пещерах, если бы кто–то не выгнал наших предков из мрака под свет солнца.
Оксам прищурилась и снова внимательно посмотрела на отверстия в черепе.
— Следы клыков хищника, сир?
— Он назывался динофелис. Саблезубый тигр. Вымер задолго до начала диаспоры.
Сенатор глубоко вдохнула и выдохнула. Она поняла, что Император обратился к своей излюбленной теме.
— Насколько я понимаю, сир, это животное было одной из гигантских кошек?
Еще несколько лет назад Оксам думала, что эти существа вымышлены, что сотрудники Политического Аппарата нарочно придумали их в угоду Императору. Но здесь, на Родине, в столичном зоопарке содержалось небольшое инбредное семейство львов, и все верили, что эти львы — самые настоящие. Жуткие зверюги из детских страшных снов, размером раза в четыре больше самого свирепого хищника на «девственном» Вастхолде.
Император радостно кивнул.
— Существо более двух метров длиной — это при том, что рост человека в те времена составлял не более полутора. У динофелиса имелись так называемые «ложносабельные» зубы. Настоящие ножи в пасти.
Император, правитель Восьмидесяти Миров, согнул четыре пальца правой руки, как когти, и вложил в отверстия на черепе. Оксам незаметно отвела руку от мурлыкающего у нее на коленях зверька.
— Гигантские кошки жили еще глубже в пещерах, чем наши предки. Туда, где обитали люди, еще пробивался сумеречный свет, а дальше царила полная темнота.
— И нападали они, судя по всему, сзади, сир. Император кивнул и, подняв череп скрюченными пальцами, снова повернул его так, что пустые глазницы уставились на Оксам.
— Они стискивали голову жертвы челюстями, клыки вонзались в головной мозг, смерть наступала мгновенно. А потом они утаскивали добычу во мрак.
— Эта опасность и заставила нас выйти из пещер, ваше величество?
— Именно так, — сверкнув глазами, подтвердил Император. — Но не надо думать об этих кошках как всего лишь о некоем эволюционном давлении. Тут имел место не просто естественный отбор, а жуткий страх. Саблезубые тигры умели подкрадываться совершенно бесшумно и невидимо в кромешной темноте. Очень может быть и так, что никому из людей их толком и разглядеть не удалось. Они стали самыми первыми ночными кошмарами, глубоко запечатлевшимися в психике представителей нашего вида. Они были — сама смерть. И это — след, оставленный Древним Врагом.
Оксам опустила глаза и посмотрела на кота, устроившегося у нее на коленях. Она протянула к его мордочке палец, кот лизнул ее палец шершавым язычком, тихо мяукнул и снова замурлыкал, в высшей степени довольный.
— Я вижу, что у вашей любви к кошкам есть и темная сторона, сир.
— Конечно, сенатор. Их влияние на жизнь человечества всегда было важным, но не всегда приятным. Представьте себе, Нара, что вы принадлежите к тому племени, на которое охотятся хищники. В любой момент вашего родственника, любимого, друга, подругу может уволочь страшный зверь, и эти люди будут дико кричать, а потом умрут в страшных муках.
— Как всегда бывает на войне, — проговорила Оксам.
— И всегда — на передовой линии фронта. Однако от этого врага проистекла необходимость эволюционировать. Мы были беззащитны против этого зверя — до тех пор, пока не стали объединяться в группы племен, не начали производить орудия труда, пока не обзавелись наконец самым нужным орудием — огнем.
— К эволюции человечество подтолкнул страх? — проговорила Нара Оксам и наконец поняла, к чему все это. — Вероятно, вы тоже приветствуете естественную смерть, сир.
— Вероятно. Военному совету предстоит принять еще одно нелегкое решение.
Оксам сделала глубокий вдох. Неужели Император уже успел задумать новый геноцид?
— Сир, не стоит ли поднять этот вопрос перед всеми членами военного совета, когда мы соберемся на заседание?
Мертвый монарх прищурился.
— Сенатор Оксам, военный совет — это не парламент, где все заседатели равны. За последние шестнадцать столетий я созывал двенадцать таких советов, и в каждом из них один советник всегда возвышался над остальными.
Оксам широко раскрыла глаза. Лесть из уст Императора?
— Я — ваша слуга, сир.
— Не притворяйтесь, сенатор, не нужно. Вам это не к лицу. Вы — та сила, которая поднялась, чтобы уравновесить мою власть. И это вполне естественно в свете развития событий теперешней войны.
Оксам мысленно велела себе расслабиться и попыталась заглянуть в сознание своего собеседника. В его словах было что–то еще кроме лести. Нара осторожно проговорила:
— Я согласна с вами, ваше величество, в том, что в данное время в военном совете наблюдается равновесие.
Он кивнул.
— В этом состоит цель совета. Он должен являть собой Империю Воскрешенных в миниатюре. Он должен состоять из двух частей, двух равных частей. Но бывают времена, когда нам надо действовать сообща — вам и мне.
Нара заметила, что Император сказал о себе в единственном числе, отказался от имперского «мы» в пользу просторечия.
В саду стемнело. В синестезическом пространстве появилось изображение боевого трофея «Рыси».
— У нашего Возвышенного героя Лаурента Зая есть опасения относительно этого риксского артефакта, — сказал Император. — Он полагает, что внутри артефакта содержится призрак гигантского разума с Легиса.
— Призрак, сир?
— Двойник. Копия, переданная с Легиса. В этом плане сведения, полученные от капитана Зая, весьма убедительны. Если он прав, то данный объект еще более опасен, нежели гигантский разум, который некогда оккупировал Легис. Он содержит все наши тайны. А теперь у него плюс ко всему появилось тело.
— В таком случае, это большая удача, что наш славный капитан захватил этот объект.
— Мы надеемся, что все так и есть. Однако возможности этого феномена неизвестны. Он способен меняться, сенатор, на самом низком уровне материи. Путь Зая к Родине займет два субъективных года, то есть десять абсолютных. И мы не знаем, с какими испытаниями придется за это время столкнуться «Рыси».
Сенатор Оксам нахмурилась. В официальных отчетах об объекте, которые получали члены военного совета, вся информация излагалась весьма спекулятивно. Оксам сожалела о том, что не может получить независимую научную консультацию, но эти отчеты, к сожалению, подпадали под закон о столетнем табу. Она не имела права даже вынести документы из палаты заседаний.
— На самом деле, — продолжал Император, — вероятно, объект вообще неуправляем.
— Неуправляем, сир?
— Представители Политического Аппарата, находящиеся на борту фрегата, полагают, что объект оказывает какое–то… влияние. Эта тварь пытается завербовать экипаж Зая. Существует серьезная опасность.
О чем говорил Император? Неожиданно Нара уловила эмпатическую вспышку и догадалась, что вот–вот узнает о кульминационном моменте плана монарха.
— Сир, насколько мне известно, к «Рыси» вылетели корабли сопровождения, — проговорила она.
Два звездолета, размерами меньше фрегата, вылетели к Легису, как только началось риксское вторжение. На данный момент эти корабли изменили курс и догоняли «Рысь», летевшую к Родине.
Монарх кивнул.
— Именно так. Они будут держаться от объекта на большем расстоянии, чем «Рысь». Кроме того, они будут действовать строго по имперским предписаниям, а не в рамках обычной субординации.
Оксам четко увидела это в сознании Императора. Холодная радость победы. Отмщение.
— И какие приказы получены этими кораблями, сир?
— На них производится несколько очень мощных дронов с ядерным оружием. Если возникнет такая потребность, они уничтожат и «Рысь», и объект посредством неожиданной атаки.
Нара Оксам почувствовала, как меркнет свет. Ей казалось, что она, того и гляди, ослепнет от гнева и отчаяния. Она окончательно поняла: Император не успокоится до тех пор, пока Лаурент Зай не погибнет.
— Сир…
— Только в том случае, если возникнет такая потребность, сенатор. Окончательное решение приму я. И только я буду нести ответственность за это решение.
И снова — первое лицо, единственное число.
— Не стоит ли совету обсудить…
— Я давал клятву защищать Восемьдесят Миров, сенатор. Сообщения капитана Зая не оставляют в этом вопросе никаких сомнений. Он сообщает буквально следующее: «Данный объект представляет собой величайшую угрозу для Империи и даже для всего человечества».
Оксам с трудом сглотнула слюну. Император все обернул так, что выходило, будто Лаурент сам себя приговорил к смерти. Потом он процитирует эти слова, чтобы оправдать свое решение. Теперь, когда монарх предупредил о возможном развитии событий ее, он потом сможет сказать кому угодно, что до принятия экстренного решения посовещался с членами совета. Целую планету угробить без политического одобрения военного совета Император, конечно, не мог, но зато запросто мог приказать уничтожить какой–то там жалкий фрегат.
Люди запомнят, что Император помиловал Зая. А то, что затем он превратил его в мученика, только придаст случившемуся равновесие.
— Уверен, вы не станете распространять эти сведения, сенатор. Закон о столетнем табу касается, безусловно, и нашего с вами разговора.
— Конечно, ваше величество.
Кот спрыгнул с колен Оксам и, подойдя к Императору, потерся о его ноги. Нара Оксам поднялась с кресла. Она не могла думать ни о чем, кроме того, как сильно Император жаждет отомстить Лауренту Заю. Она вновь заставила себя заглянуть в пустынную область его эмоций, попробовала понять, чего же он так боится.
Но не увидела и не почувствовала ничего, кроме удовлетворенности.
После церемонии прощания, шагая по оскорбительно сверкающему саду, Нара думала об одном: она должна предупредить Зая. С двумя кораблями сопровождения «Рысь» могла справиться — при условии, что ее капитан будет в курсе происходящего. Но если он решит, что эти корабли высланы ему на подмогу, тогда они сумеют расстрелять фрегат в мгновение ока.
И тут, когда взгляд Нары скользнул по зарослям алых цветов, украшавших склон песчаного бархана, она вдруг увидела тот образ, который прятался за самодовольством Императора. Чем дальше Нара уходила от леденящего холода, исходящего от монарха, тем четче представала перед ней картина происходящего.
Это была ловушка. Это была та самая ошибка, о которой предупреждал ее Роджер Найлз. Все это не имело никакого отношения к Лауренту Заю.
Императору была нужна она, Нара Оксам. Он каким–то образом узнал об их отношениях, о том, что она уже выходила с ним на связь. Он знал, что она захочет предупредить Зая.
И был прав.
У нее не оставалось иного выбора, как только войти в ловушку с широко раскрытыми глазами.
Только так она могла спасти своего возлюбленного.
КАПИТАН
Капитан Зай стоял у самого края наблюдательного блистера.
Он смотрел на объект, силуэт которого в такой дали от солнца системы Легис выглядел зловеще черным. Объект бурлил, как темная грозовая туча. Судя по сведениям, полученным от сотрудников аналитического отдела, которым было поручено следить за движениями объекта, за последние две недели его активность постоянно нарастала. Попытки передать сигналы «Рыси» становились все более частыми и изобретательными: то на поверхности объекта возникали огромные знаки, то начинали мигать в странной последовательности древние коды, потом — загадочные фразы на местных легисских диалектах, и эти фразы каким–то непостижимым образом проникали в каналы внутренней связи фрегата. Бортовой компьютер «Рыси» трудился изо всех сил, чтобы воспрепятствовать попыткам объекта наладить связь. В конце концов Зай был вынужден прекратить всякое наблюдение за объектом, кроме слежения за ним с помощью самых примитивных датчиков.
«Рысь», образно выражаясь, заткнула уши. Этого потребовали представители Политического Аппарата.
С того самого дня, как пленница–рикс попыталась передать «послание» от Александра, представительницы его величества вели себя так, словно они с победой взяли на абордаж вражеский корабль. Казалось, не было на борту «Рыси» ни единого уголка, куда бы ни проникали их бдительные взоры. Старший помощник Хоббс только тем и занималась, что выслеживала и ликвидировала всевозможных «жучков», которых аппаратчицы запускали в различные бортовые системы. Зая подобное самоуправство на борту его корабля возмущало, но он был бессилен перед буквой императорского предписания, а пунктов у этого предписания, казалось, с каждым днем становится все больше и больше.
Адепт Тревим запечатала камеру, где содержалась пленница–рикс, крепко–накрепко, как склеп, и теперь там постоянно дежурил охранник–аппаратчик. Кроме того, адепт взяла под свой контроль всю систему внешних переговоров «Рыси». Теперь любое исходящее сообщение отправлялось только после ее одобрения. Ну и конечно же, Тревим потребовала, чтобы фрегат стал глух и слеп ко всем без исключения знакам, подаваемым объектом.
Само собой, поползли слухи. Некоторые из членов экипажа утверждали, будто знают, что именно пытается сказать риксский артефакт. Но все эти утверждения были разными и на редкость глупыми. Просто–напросто команда откровенно скучала, вот люди и болтали о всякой ерунде. До старшего помощника Хоббс дошла даже байка о том, что несколько недель назад якобы главному аналитику Кэксу вручили послание от объекта, и он, Кэкс, якобы это послание расшифровал. Вот только сплетники почему–то напрочь забыли о том немаловажном факте, что операция по пересадке искусственных глаз, которую Кэксу сделали на Легисе, не удалась. Его иммунная система отторгла трансплантаты, и он, всю свою жизнь посвятивший анализу информации, обезумел от своей слепоты.
Зай прикоснулся кончиками пальцев к тонкой прозрачной пластиковой пленке, отделявшей его от космоса, и почувствовал, как невыносимо холодно по другую сторону от блистера. Он гадал, какое же оружие хотел предложить ему объект.
Однако капитан тут же постарался отбросить мятежные мысли. У него было более важное дело.
Ему следовало прочесть сенаторское послание. От Нары Оксам, представительницы его величества с планеты Вастхолд. Торжественный, сверкающий знак послания парил в синестезическом пространстве на фоне космического мрака, а вокруг этого знака медленно вращались три символа секретности, похожие на трех змей, обвивших одну ветку.
Зай вскрыл послание.
Как только появились слова, написанные рукой его возлюбленной, Зай улыбнулся и представил себе, что слышит ее голос.
«Лаурент, — так начиналось послание, — я бы хотела начать со слов любви и нежности, но должна предупредить тебя об опасности».
Зай моргнул и обескураженно покачал головой. Всю жизнь его учили тому, что военное искусство придает существованию значение и порядок, но нынешний военный конфликт с риксами переворачивал с ног на голову все, чего бы только ни касался.
Он стал читать дальше.
«Кораблями, отправленными навстречу «Рыси“, получены два различных приказа. Официальный приказ велит им охранять и сопровождать вас до Родины, но существует также и высочайшее предписание, врученное нескольким офицерам. Это предписание может быть исполнено по единственному слову Императора. Если он даст такой приказ, то корабли сопровождения должны будут уничтожить и твой фрегат, и ваш боевой трофей посредством неожиданной атаки».
Лаурент Зай вздрогнул и расправил плечи. Все складывалось именно так, как о том говорила рикс: Император хотел уничтожить его, «Рысь» и объект. Воскрешенный мертвец никак не мог удовлетворить свою жажду мести. Что же он скрывал?
Однако на смену гневу быстро пришла тревога. Ведь то, что он только что прочел, являлось конфиденциальной, сверхсекретной информацией, существовавшей за пределами сферы влияния даже верховного командования флота. Такими сведениями владел только военный совет.
— Что ты наделала, Нара? — с упавшим сердцем прошептал Зай.
«Считается, что Император даст ход своему предписанию только в том случае, если объект будет угрожать Империи. Но я почувствовала… нет, я точно знаю, что он намерен убить всех вас. С тех пор как я начала работать в совете, я постоянно вижусь с Императором, и теперь я без труда читаю его мысли».
Ну конечно, Нара расщелкала Императора с помощью своего эмпатического дара. Зай стал читать дальше, думая о том, что дар Нары погубил ее. Она нарушила закон о столетнем табу.
«Он чего–то ужасно боится, Лаурент. Чего–то, о чем знает риксский гигантский разум. Чего–то, что он обнаружил на Легисе».
Эти слова возлюбленной прозвучали словно эхо того, о чем говорила пленница–рикс. У Зая по коже побежали мурашки.
«Он сделает все, что угодно, лишь бы только об этом не узнал никто в Империи, Лаурент. Я сама видела. Он даже заставил военный совет одобрить решение о геноциде. Аппарат был готов отдать приказ о начале ядерной бомбардировки Легиса–XV, сбросе «грязных“ бомб. Они были готовы погубить сотни миллионов людей только для того, чтобы уничтожить гигантский разум».
Зай закрыл глаза. Если Нара была права, получалось, что рикс сказала правду.
«Он убьет тебя, Лаурент. Император так боится гигантского разума, что готов уничтожить весь мир».
Лаурент Зай медленно кивнул и выпрямился — так, словно с его плеч упала тяжкая ноша.
«Будь осторожен, любимый. Возвращайся ко мне».
Капитан Зай снова кивнул, а текст послания сжался и превратился в значок на ярко освещенном поле синестезии, на фоне черноты космоса. Зая вдруг замутило, он пошатнулся, и ему пришлось упереться ладонью в прозрачную стенку блистера, чтобы устоять на ногах. Пластик оказался успокаивающе прочным и холодным. Настоящим.
Но боль осталась. Последние остатки ваданской верности покидали Зая.
Император был готов уничтожить один из Восьмидесяти Миров.
Зай вспоминал хрестоматийные фразы, которые заучивал в детстве. Древний договор между Императором и Вадой был подписан тогда, когда ваданские отцы–основатели бежали со своей родной планеты, разрушенной войной. «Нет — уничтожению миров» было прописано в договоре. И вот теперь монарх его нарушил.
Сражаясь с тошнотой, Зай заметил маленькую «иконку», мигающую в нижнем уголке знака послания Нары. Этот символ придумала Хоббс, а означал он, что послание попало в руки к адепту Тревим.
— Проклятье… — прошептал Зай.
Он–то решил, что это сообщение надежно засекречено. Оно было защищено сенаторским иммунитетом и всеми привилегиями, действовавшими внутри Рубикона, но все же зловредной Тревим каким–то образом удалось вскрыть это послание.
Теперь Император узнает о том, что Нара Оксам предупредила его. Еще одна волна тошноты накатила, но буквально через несколько секунд Зай уже сумел взять себя в руки.
Он стал дышать медленно и размеренно — как подобает ваданскому воину. Он отвернулся от мрака космического пространства и вышел из блистера. Его очень обрадовал звон подметок собственных ботинок, прикасавшихся к прочному металлу палубы.
Он улыбался.
Странно… Такая страшная опасность — а на душе у Зая стало легче. Между тем впервые за несколько месяцев он почувствовал себя сильным и уверенным. Все его грехи и недостатки ушли в тень, их затмили преступления врага — Воскрешенного Императора.
— Хоббс, — проговорил он, вызвав на связь старшего помощника.
— Капитан? — полусонным голосом отозвалась Хоббс.
— Встретимся около каюты Раны Хартер.
— Сэр?
— Через пять минут. Захватите свое оружие.
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК
Кэтри Хоббс на бегу застегивала куртку.
Она остановилась за углом, отделявшим ее от цели, и сверилась с часами. У нее оставалось пятьдесят секунд. Она окинула взглядом свою черную шерстяную форму — все ли в порядке. Отодвинула край рукава, под которым прятала пистолет. Датчик показывал, что обойма полна, но Хоббс все–таки отодвинула крышку и собственными глазами взглянула на обойму. Все иглы были на месте.
Дротики выстроились в два ряда, как две шеренги крошечных оловянных солдатиков.
Хоббс быстро и бесшумно скользнула за угол. Капитан уже ждал ее. Он был суров и мрачен.
— Что случилось, капитан?
— Нас предали, Хоббс.
Опять мятеж? Хоббс судорожно вдохнула и отстегнула от запястья пистолет.
— Речь не о ком–то из членов экипажа, Хоббс, — сказал капитан.
Она обескураженно заморгала. Что он имел в виду?
— Отдайте мне его. Он указал на пистолет.
«Что?!» — подумала она. Ведь капитан мог взять со склада свой собственный пистолет. Ах да, но ведь об этом тут же бы стало известно всем политиканам на борту «Рыси».
Хоббс молча подала капитану пистолет.
Капитан, держа пистолет за спиной, открыл дверь, ведущую в каюту воскрешенной мертвой. В полумрак прихожей хлынул свет. Адепт Тревим стояла на коленях спиной к входной двери и шевелила пальцами — отдавала какие–то кодовые приказания.
— Простите меня, Почтенная Мать, — проговорил Зай и, обстреляв Тревим градом игл, вонзил их поверх ее сердца в форме буквы X.
Хоббс ахнула и с трудом устояла на ногах. «Это сон, сон!» — думала она.
— Симбиант может ее потом восстановить, — объяснил Зай, обернувшись к Хоббс, и спросил: — Чем она занималась?
Хоббс заставила себя сосредоточиться и, заглянув в синестезическое пространство, обвела взглядом данные диагностики. Официально все действия адепта были тайными для бортового компьютера, но всегда оставались какие–то косвенные следы. Сверхсветовой передатчик работал в режиме передачи.
— Похоже, она передавала сообщение, сэр.
— Я успел ей помешать? Хоббс покачала головой.
— Процесс передачи завершился, капитан. Главный передатчик — в режиме конца связи.
— На Родину, — проговорил Зай. Она кивнула.
— Черт. Отключите весь узел связи, Хоббс. Отрежьте его от системы снабжения энергией.
Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком и передала связистам приказ капитана. Хотя бы этот козырь у капитана остался. Аппаратчики обладали высочайшим предписанием, дававшим им неограниченную власть, но члены экипажа «Рыси» все еще могли отключать любые системы фрегата вручную.
Капитан распахнул дверь, ведущую в дальнее помещение, держа наготове пистолет.
— Рана Хартер, — позвал он.
«Неужели он убьет ее?» — гадала Хоббс. Адепта Тревим после ранения в сердце без труда реанимируют, а вот от ранения в голову воскрешенная мертвая оправиться не смогла бы.
Мертвая женщина вышла из темноты на свет, подслеповато моргая. Невысокая, бритоголовая — так же, как рикс. Но хотя Хартер явно была ростом ниже Херд, Хоббс обратила внимание на их внешнее сходство. Власти Легиса сочли, что Рана была избрана из всех сотрудников местной милиции именно за свое сходство с Херд, а вероятно — из–за того, что она обладала редкой способностью систематизировать хаотичные данные. Хоббс гадала, каким образом гигантский разум эксплуатировал интеллект Раны и как сказался плен на той воскрешенной мертвой, которая сейчас стояла перед ней.
— Прошу вас, пойдемте со мной, Почтенная, — сказал Зай.
Хартер робко кивнула. В ней совсем не было обычной для мертвых надменности. Лаурент Зай пошел первым, Рана — следом за ним. Хоббс замкнула процессию. Она шла и все время напоминала себе о том, что все это происходит на самом деле.
Через несколько минут они уже были около камеры, где содержалась рикс. Из–за стрельбы и включения тревожного режима на медицинских мониторах адепта Тревим кое–где на корабле сработала сигнализация, но Хоббс вроде бы удалось ее утихомирить.
Из членов экипажа на страже возле камеры стоял единственный морской пехотинец, но не знакомый капитану Бассириц, а какой–то другой. Компанию ему составлял один из аппаратчиков нижнего звена. Этот парень был живой, поэтому Зай выстрелил ему в ногу, а когда тот начал оседать на пол, капитан хорошенько врезал ему кулаком в висок. Аспирант рухнул на пол без чувств.
Оторопевшему охраннику Зай строго приказал встать по стойке «смирно».
Рядовой на мгновение остолбенел, но тут же вытянулся и выпятил грудь, как на параде. Такого «командного» голоса Хоббс у Зая никогда не слышала. Как ни страшно, как ни несуразно выглядело все, чем они занимались, именно звук голоса капитана вдруг напугал Хоббс.
Она задвигала пальцами, чтобы отключить еще несколько взвывших сирен. Наверняка остальные политиканы уже поняли, что происходит что–то неладное.
— Вызвать сюда подкрепление, капитан?
— Было бы неплохо, Хоббс. И обязательно — того проворного рядового.
Она кивнула и отдала соответствующие распоряжения.
— Охраняйте эту территорию, рядовой, — приказала она застывшему в полной неподвижности морскому пехотинцу.
Хоббс отперла камеру, повернула винтовой засов и, упершись одной ногой в стену, потянула на себя массивную дверь.
Капитан первым шагнул к дверному проему.
— Пульт от шокового ошейника, сэр, — напомнила ему Хоббс.
— Он нам не понадобится.
Хоббс пошла следом за капитаном, жалея о том, что у нее нет еще какого–нибудь оружия. Пусть рикс была замотана в «смирительную рубашку», она все равно почти наверняка могла без труда убить их обоих. Старший помощник сильно сомневалась в том, что даже половины обоймы дротиков хватило бы для того, чтобы хотя бы немного «притормозить» рикса–боевика.
Пленница встретила их холодным и алчным взглядом. Под этим взглядом охотницы Хоббс почувствовала себя обнаженной.
Но вот в дверь камеры вошла Рана Хартер, и на какое–то мгновение Херд вдруг превратилась в самого обычного человека.
— Рана! — воскликнула она и шагнула вперед.
Мертвая женщина пошла навстречу той, которая держала ее в плену, и той, которую она когда–то любила. Хоббс думала о том, какое разочарование должна испытать рикс. Воскрешенные мертвые никогда не сохраняли эмоциональных привязанностей из прошлой жизни. Пересадка симбианта вызывала у них полное равнодушие к суетной жизни живых. Хоббс встретилась с многими погибшими товарищами по команде после реанимации. Они больше не были ни друзьями, ни даже сослуживцами. Они стали просто пассажирами.
Но Рана Хартер с нежностью посмотрела на рикса и улыбнулась.
Ее улыбка напугала Хоббс. Улыбка очень странно выглядела на холодном, землистого цвета лице, казалась по–клоунски нарисованной. Но мертвая женщина обняла Херд, обвила руками гиперуглеродную «смирительную рубашку», и они поцеловались самозабвенно, как подростки с утопианской планеты. Капитан и Хоббс молча наблюдали за ними, они были слишком сильно изумлены и не посмели вмешиваться.
Наконец Херд и Рана отстранились и посмотрели друг другу в глаза.
— Рана, — тихо пробормотала Херд.
Мертвая женщина заговорила в ответ. Хоббс расслышала в ее речи жужжание согласных боевого диалекта риксов.
— Сберегите нас, — пробормотала она затем. Воскрешенная женщина, одна из почтенных мертвых Империи, говорила по–риксски. Во что превратилась Рана Хартер?
— Херд, — негромко сказал капитан. — Я пришел за информацией.
Рикс–боевик еще раз поцеловала Рану Хартер и прошептала так тихо, что Хоббс едва различила ее слова:
— Твои губы теперь так же холодны, как мои.
Кэтри сглотнула подступивший к горлу нервический ком. Она никак не могла поверить, что все это происходит наяву.
Херд отвела взгляд от своей возлюбленной и посмотрела на капитана Зая.
— Значит, теперь вы хотите услышать тайну Императора?
Он кивнул и проговорил:
— Я выслушаю ее.
И эти слова прозвучали с торжественностью и сдержанностью присяги в военном трибунале.
Херд склонила голову. Казалось, она прислушивается к какому–то внутреннему голосу. Но вот она улыбнулась, и от этой улыбки хищницы у Хоббс похолодело сердце.
— Тебе не понравится то, что ты услышишь, ваданец.
Зай не дрогнул. Он только вернулся к двери и закрыл ее. Как только тяжелая металлическая плита встала на место, стал не слышен даже едва различимый гул корабельных механизмов.
Теперь они были напрочь отрезаны от остальных помещений «Рыси».
— Говори, — сказал Зай.
Рикс вдохнула, выдохнула и начала:
— Вашу Императрицу убили не мы, а ваши аппаратчики.
— Конечно, — прошептала Хоббс. Ведь судя по видеозаписи боя во дворце, так все и было. В убийстве сестры был повинен Император.
— Но это не та тайна, которая касается тебя, Зай, — добавила Херд. — Перед гибелью Императрицы внутри ее тела побывал Александр — из–за того, что внутри нее находилось некое устройство.
— «Поверенный», — уточнил капитан Зай.
— Именно так. Александр взял это устройство под свой контроль, как все прочие электронные приборы на Легисе, и смог заглянуть внутрь Императрицы. Александр кое–что увидел.
Рикс–боевик продолжала рассказ, и ее негромкий голос стал звучать нараспев. Казалось, она рассказывает детскую сказку. Она склонила голову к плечу Раны Хартер, а мертвая женщина стояла рядом и гладила связанные руки Херд.
Рассказ занял пятнадцать долгих минут.
Хоббс понимала, что для нее связь с миром «серых» порвана — из–за ложного обвинения в Ошибке Крови, из–за тех мучений, которые довелось пережить «Рыси», и вот теперь капитан Зай, казалось бы, поставил точку в этом перечне — он совершил самую настоящую измену. Но то, о чем говорила рикс, — это было нечто совсем иное. Из–за ее слов капитан Зай опустился на пол, и его вытошнило, а сама Хоббс чувствовала себя так, словно из нее последние убеждения выдергивают будто кишки крюком из рыбьей утробы. И потом все стало иначе.
СЕНАТОР
Ожидая, что капкан, выставленный Императором, вот–вот захлопнется, Нара Оксам вела себя очень осторожно.
Она инстинктивно чувствовала, что со временем сотрудники Политического Аппарата обязательно узнают о послании, которое она отправила Заю. Вероятно, они уже все знали об этом и просто ожидали удобного момента, чтобы выступить против нее. Проведя дома несколько нервных и почти бессонных ночей, Оксам решила ночевать в своем сенаторском офисе, где ее защищала граница Рубикона. Как правило, так не случалось, чтобы сенатор вдруг неожиданно исчез без какого бы то ни было объяснения, но обвинения в государственной измене в военное время Политическому Аппарату вполне могло хватить для того, чтобы сделать исключение.
Но когда капкан начал захлопываться, все закрутилось очень быстро.
Вести разлетелись по столичной инфоструктуре со скоростью пламени, вспыхнувшего в атмосфере чистого кислорода. Началось все со светских сплетен, отлично состряпанных, но все равно выглядящих маловероятно. Тогда были подброшены доказательства. Фотографии Оксам и Зая во время разговора на приеме во дворце у Императора десять лет назад. Схема прохождения первого послания Нары Заю. Отчеты о повестке дня заседаний военного совета (те пункты повестки, по которым в итоге был задействован закон о столетнем табу, были жирно замалеваны черной краской). И наконец — ее голос, диктующий первые несколько слов предупреждения Заю. Голос был синтезирован — для вящего эффекта.
На протяжении нескольких судорожных утренних часов вопрос о государственной измене, совершенной сенатором Нарой Оксам, передвинулся с последних страниц, где публиковались сплетни и разбирались теории заговоров, к ярким заголовкам, разместившимся на периферии всех каналов, вещавших в поле вторичного зрения.
Сотрудникам новостных каналов было строго–настрого запрещено даже гадать по поводу того, какие именно секреты раскрыла сенатор своему возлюбленному воину, однако для доказательства ее вины вполне хватало нарушения закона о столетнем табу. Эта молодая упрямая женщина обманула доверие императора.
В то утро, когда «бомба» взорвалась, Нару пробудило накопившееся в городе напряжение. Этот нарастающий гнев миллионов людей вполз к ней в голову, подобно тому, как сигнал будильника прорывается в сон крепко спящего человека. В те краткие мгновения, пока длилось ее безумие, Нара видела, как раздувшееся тело столицы бьется в конвульсиях, похожее на выброшенного на берег кита, пытающегося в жутком, нелепом посмертном спазме согнать со своего трупа птиц–падальщиков. И падальщики, взлетев, на какое–то время решили оставить свое пиршество, где угощением им служила военная экономика, и переметнулись к новой цели.
Сенатор–изменница: живая добыча.
Эмпатическое видение начало угасать. Сенатор Оксам ощутила собственное тело, почувствовала чью–то руку на своем запястье: кто–то орудовал с ее противоэмпатическим браслетом. Она открыла глаза, готовясь обрушить на наглеца бурю возмущения. Но на коленях рядом с ней стоял хмурый Роджер Найлз.
Оксам зажмурилась и снова открыла глаза.
Доза лекарства оказалась высокой, и буквально через несколько секунд Нара смогла мыслить ясно и четко. Она сразу же поняла, что случилось. Это и была та самая западня, которую приготовил для нее Император. И она вошла в западню, все прекрасно зная и понимая.
— Что ты наделала, Нара? — спросил Найлз. Оксам подняла руки, поднесла ладони к лицу, потерла щеки, чтобы убедиться в реальности собственного тела. Пошевелилась, села. После ночевок на диване в кабинете у нее всегда побаливала спина.
— Я мало что могу тебе рассказать, Роджер. Закон о столетнем табу.
Он горько усмехнулся.
— Ну да, теперь ты вспомнила о законе?
— Я должна была рассказать Лауренту о том, что задумал Император. Я знала, что меня поймают, но я должна была спасти его.
— Они требуют твоей крови, Нара.
— Знаю, Роджер. Я хорошо слышу их голоса. Она махнула рукой, и перед ней возникло поле вторичного зрения. Картина, наблюдавшаяся в синестезическом пространстве, подтвердила сказанное Роджером Найлзом и нарисованное эмпатией. Ее историю пережевывали на всех новостных каналах. Оксам быстро пробежалась по некоторым из них: ее голос и фотография, текст бесполезного ордера на ее арест от Политического Аппарата, какой–то лоялист, с высокой трибуны требующий ее изгнания из Сената. Изгнание из Сената, как понимала Оксам, было ключевым моментом. Лишившись сенаторского иммунитета, она стала бы самой обычной гражданкой Империи. Банальной изменницей, которую не в силах был защитить Рубикон.
— Я предупреждал тебя, Нара. Почему ты не послушалась меня?
— Меня могут вышвырнуть, Роджер?
— Из Сената? Прецедент имел место, но такого не случалось уже сто пятьдесят лет.
— А в тот раз какая была причина? Найлз заморгал, пошевелил пальцами.
— Убийство. Утопианка убила своего любовника. Задушила в постели.
Оксам вяло усмехнулась. Она–то, по крайней мере, нарушила закон не для того, чтобы убить возлюбленного, а для того, чтобы его спасти.
— Это выглядит гораздо более драматично, — заметила она.
— Но тогда и речи не было о преступлении против государства, — возразил Найлз. — В протоколе о лишении этой дамы сенаторских полномочий значилась формулировка «за неподобающее поведение». Это обвинение будет помягче государственной измены, я бы так сказал.
— Как долго это тянулось?
— Сорок семь дней. Устроили суд перед Сенатом в полном сборе. Свидетели, совет защитников и даже психолог.
— И в итоге ее изгнали из Сената. Найлз кивнул.
— А как только она лишилась сенаторского иммунитета, гражданский суд обвинил ее в убийстве. Ее лишили Возвышения и приговорили к пожизненному заключению.
— Все же это лучше, чем обескровливание.
— Господи, Нара, — проговорил Найлз дрожащим голосом. — Неужели ты действительно сделала это? Выдала Заю секреты военного совета?
— Да. Чтобы спасти его.
— Вероятно, можно найти какое–то исключение, оправдание за счет необходимости военного времени…
Она покачала головой.
— Выхода нет, Роджер. Государственная измена чистой воды: я поставила моего возлюбленного выше моего повелителя. Я сделала выбор.
Найлз умолк и погрузился в процесс исследования информации. Он встал и начал шевелить пальцами. Нара видела, как он напряжен, и понимала, что он всеми силами старается изыскать хоть какую–то зацепку, хоть какое–то оправдание для нарушения закона о столетнем табу. Он сейчас походил на человека, играющего в виртуальную игру и пытающегося выбраться из лабиринта. Стоило напороться на препятствие или зайти в тупик — и его лицо выражало неподдельное отчаяние.
Нара тем временем снова нырнула в мир новостных каналов, вещавших в поле вторичного зрения. Один из каналов показывал толпу, собравшуюся возле Рубикона. Это были лоялисты, требовавшие, чтобы Нару немедленно лишили сенаторского иммунитета и предали имперскому суду. Теперь, когда целью для нападок лоялистов стала она, их извечно наигранный праведный гнев уже не выглядел таким комичным. По другому каналу выступал представитель партии секуляристов, молодой человек, заменивший Нару после того, как она стала членом военного совета. Он призывал к спокойствию и примирению, пытался сдержать развитие событий и вообще не затрагивал вопрос об обвинении Оксам в измене. Нара ему не завидовала.
Страсти бушевали нешуточные, а Нара вдруг ощутила странное умиротворение. Обычные исполнители политического спектакля — политические партии, пропагандистская машина Аппарата, заказные новостные материалы — все это пришло в движение самым обычным путем. Зоркий поиск преимуществ, но при этом — осторожность и расчет. Оксам чувствовала, насколько зыбка почва под ногами у тех, кто ведет эту борьбу за власть, какое напряжение — в каждом произнесенном слове, в каждом нарочитом прочтении кодекса имперских законов или устава Сената. Но в самой середине этого хаоса находилась одна–единственная неподвижная точка: правота сделанного ею выбора.
Совершив государственную измену, Нара Оксам словно бы очистилась. После всех компромиссов, на которые ей пришлось пойти, она в конце концов совершила нечто, руководствуясь самой простой и ясной причиной, и ей не важно было, чего ей будет стоить этот поступок.
— Я свободна, Роджер. Найлз широко раскрыл глаза.
— Что?
— Нельзя вечно сражаться с Императором с помощью одного только прагматизма.
Найлз сокрушенно покачал головой. Несколько серебряных волосков вылетели из его седой прически. Казалось, он с каждой минутой все сильнее старится.
— Ты выбрала неудачное время, Нара. Идет война.
Она понимала его точку зрения. Защищая Империю, монарх всегда находился на пике власти. Однако это утверждение имело и обратную сторону. Именно на своем пике власть более всего одурманивает.
— Я собираюсь всей Империи Воскрешенных сказать то же самое, что сказала Заю, — заявила она. — О планах Императора насчет Легиса.
Найлз устремил на нее взгляд, полный отчаяния.
— Они убьют тебя, — прошептал он.
— Пусть.
— Воспользуйся всем, что тебе известно, и попытайся откупиться.
Она покачала головой. Никакого выхода для нее не существовало и существовать не могло, уж Император об этом позаботится.
— Нара, из тебя выпустят кровь, каплю за каплей.
— Но сначала я настрою против него целое поколение людей.
Найлз облизнул пересохшие губы. Оксам понимала, что он все еще пытается найти какой–то выход, и вдруг догадалась, в чем состоит главный недостаток ее старого консультанта. Какой бы лютой ненавистью он ни пылал к мертвым, Найлз всегда боролся с ними с предельной осторожностью, выстраивал планы медленно и скрупулезно. Он недолюбливал драматизм.
— Сколько тебе лет, Роджер?
— Много. Жутко много, — отозвался он. — Так много, что я знаю, как остаться в живых.
— В этом твоя проблема. Война порой требует жертв.
— Ты говоришь о самоубийстве, Нара. Она кивнула.
— Верно, Роджер. О заслуженном и хорошо обдуманном самоубийстве.
Старик–консультант устало сел рядом с ней. Нара с ужасом увидела, что его лицо залито слезами.
— Тридцать лет я потратил на то, чтобы привести тебя сюда, сенатор, — проговорил Найлз и всхлипнул.
— Знаю.
— И вот как ты мне отплатила? Мгновение на размышление — и ответ пришел сам собой.
— Да. Именно так.
Потом они какое–то время сидели молча. Оксам отключила поле вторичного зрения, прервала поток мнений и позерства, хлынувший в комиссии, слушания, дебаты. Неповоротливая машина законотворчества совершала неуклюжий маневр, разворачиваясь против принадлежащего к ней человека, против «своей». Лучи восходящего солнца заблестели на гранях кристаллов, осторожно перенесенных в кабинет из прежнего офиса Найлза. Похожие на дерево, увешанное множеством крошечных зеркал, кристаллы, хранившие бесчисленное множество данных, отбросили на стены отражения лучей от своих граней — веселых солнечных зайчиков.
Нара Оксам слушала тяжелое дыхание Найлза, и ей было жаль, что она не может избавить его от этих страданий. Ей по–прежнему требовались его советы. Она надеялась, что Найлз от нее не отвернется.
И словно бы услышав ее мысли, старик развел руками и спросил:
— А мне–то что теперь делать, сенатор? Она взяла его за руку.
— Постарайся потянуть время. Потом соглашайся на судебное разбирательство. Но никаких свидетелей в мою защиту. Свидетельствовать буду только я сама. С самым широким, насколько возможно, освещением в общественных средствах массовой информации.
Найлз нахмурился, отчаяние в его взгляде сменилось сосредоточенностью.
— Тебе попытаются заткнуть рот, сенатор. Государственные тайны, сама понимаешь.
— Они не смогут изолировать весь Сенат, Роджер. А лишить меня сенаторского иммунитета может только Сенат, и больше никто.
Найлз прищурился. У него появилась информация к размышлению, и в его глазах сразу вспыхнули искорки.
— Пожалуй, больше никто, сенатор.
— И я имею право выступить на процессе, где будут судить меня.
Найлз кивнул.
— Конечно. Даже закон о столетнем табу стоит ниже сенаторского иммунитета. Так что, по большому счету, заставить тебя замолчать смогут только после того, как Сенат официально решит изгнать тебя из своих рядов.
— Теперь, когда я избрала смерть, возможностей у меня больше, — сказала Нара.
И задумалась над собственными словами. Она прямо сейчас могла выйти к Рубикону и обратиться к толпе представителей новостных каналов, вооруженных камерами. Она могла рассказать этим людям о том, что замышлял Император сотворить на Легисе. Но новостные каналы не смогут передать информацию, подпадающую под действие закона о столетнем табу. Так что раскрыть чудовищные планы Императора она могла, только выступив в Сенате.
— Я дождусь разбирательства и сыграю свою роль, когда на меня будет смотреть вся Империя.
— Аппарат уничтожит все твои слова. Прекратят вещание из Сената.
Нара посмотрела на Найлза и кивнула.
— Значит, нам нужно придумать запасной план. Как опубликовать мою речь, если мне заткнут рот. Это должно быть что–то такое… немножко нелегальное — вроде того, как мы распространяли слухи на Вастхолде.
— На Родине это будет непросто. Все коммуникационные сети — в руках у аппаратчиков.
Нара на миг задумалась.
— Пожалуй, я знаю, как обойти Аппарат. Есть у меня кое–что, прибереженное на черный день.
Найлз озадаченно посмотрел на нее, и вымученная улыбка немного смягчила хмурые черты его лица.
— Что ж, все–таки хоть самую малость прагматизма я в тебя вколотил, сенатор.
— Не прагматизма — тактики, — поправила его Оксам. — Пусть только меня услышат, и Император сильно пожалеет о том, что тысячу лет назад не умер своей смертью.
АДЕПТ
— Мне нужно отправить сообщение, — повторил Зай.
Адепт Харпер Тревим взглянула на него, пытаясь приспособить свое сознание к лихорадочному ходу времени живых. Насколько проще было смотреть на стены. Даже тускло–серый цвет гиперуглерода, такой светлый по сравнению с густо–черным, казался богатым и привлекательным на фоне продолжающейся реанимации.
Симбиант Тревим продолжал трудиться, дабы полностью оживить ее. Ее новое сердце еще не полностью восстановилось. Угодливые, трудолюбивые клетки Другого взяли на себя большую часть работы и реставрировали трехстворчатый и митральный клапаны. От выстрелов Зая ее головной мозг не пострадал, но зато легкие и позвоночник были немилосердно изрешечены дротиками.
Адепт была едва в сознании. Когда она закрывала глаза, то за сомкнутыми веками перед ней представал алый горизонт — первый знак воскрешенных.
Тревим заставила себя посмотреть на этого человека и, какой слабой она себя ни ощущала, у нее все же хватило сил проворчать:
— Оставьте меня в покое, капитан. Вы прострелили мне сердце, а теперь ждете, что я совершу измену, чтобы вас отблагодарить?
— Измену совершил Император, и больше никто, — возразил Зай.
От этих слов Тревим вздрогнула, и на миг мир живых предстал перед ней четко и ясно.
— Богохульство! — прошипела она, брызжа слюной. — Вы ответите за это, Зай. Те страдания, которые вы пережили на Дханту, покажутся вам сущей ерундой в сравнении с местью Императора.
— Адепт, мне нужно отправить сообщение. Только вы можете дать разрешение на его отправку.
Зай говорил с ней как с непослушным ребенком и повторял свою просьбу со сдержанной настойчивостью здравомыслящего взрослого.
— Ваш экипаж разделит с вами ваши страшные мучения, Зай, — сказала Тревим.
Тень гнева пробежала по лицу капитана, и Тревим испытала едва ощутимое удовольствие. Он посмел обращаться с ней, адептом Политического Аппарата, прожившей четыреста субъективных лет, как с ребенком? Даже если бы Зай уничтожил ее, даровал ей окончательный мрак, все равно она была одной из почтенных мертвых. Ее никто не запугает и никто не сможет ею манипулировать.
Его экипаж. Слабое место Зая. Он всех этих людей втянул в мятеж.
— По приказу Аппарата их всех разорвут на куски, Зай. Одного за другим, на глазах у вас и их родных. Вы все — изменники.
Капитан глубоко вдохнул, выдохнул, склонил голову набок и улыбнулся.
— Я знаю Тайну Императора.
Тревим содрогнулась. Жуткий спазм отвращения сковал все мышцы ее тела. Она в отчаянии замотала головой. Зай ничего не знал. Он просто не мог ничего знать. Тайна была слишком крепко связана с миром сотрудников Аппарата. Непосвященный и к тому же живой человек ни за что бы не смог раскрыть Тайну.
— Нет, — выдавила адепт.
— Мне все рассказала пленница–рикс.
Эти слова вызвали очередной шок у Тревим. Новый спазм был так силен, что ее не до конца восстановленное сердце еле выдержало. По левой руке от плеча вниз прокатилась волна физической, биологической боли — такой боли Тревим не чувствовала уже несколько десятков лет.
Она тихо застонала. Другой пытался успокоить ее, но та «обработка», которой подвергались все сотрудники Аппарата, представляла собой неотвратимую, несокрушимую силу, и эта сила ураганом бушевала в каждой клетке тела Тревим. Такая реакция за века служения престолу отложилась в ее организме, словно осадок минеральных солей. Эти спазмы, эта боль служили чем–то вроде кляпа, мешавшего аппаратчикам выболтать Тайну.
И вот теперь эту боль использовали против нее.
Тревим сглотнула скопившуюся во рту слюну и заставила себя поверить в следующие свои слова:
— Вы блефуете, Зай. Вы ничего не знаете.
— Мертвые умирают, адепт Тревим.
— Молчать! — взвизгнула она, и все у нее перед глазами заволокло алой пеленой. У нее внутри что–то отвратительно зашевелилось. Казалось, на миг Другой собрался ее покинуть, он словно бы отдернул свои волоконца, испугавшись столь бурной реакции.
Адепт Тревим более или менее сносно понимала, какие научные наработки лежат в основе чудесного действия симбианта. Способность Другого исцелять и сохранять требовала абсолютной покорности от тела. Пресловутое спокойствие почтенных мертвых было средством для того, чтобы разум и тело не отторгали действие симбианта, рассчитанное на поддержание жизни. Эмоциональная холодность бессмертных являлась не просто неким духовным достижением. Она была необходимым состоянием. И вот теперь профессиональное «зомбирование» Тревим сражалось с ее мертвенным спокойствием, и это грозило союзу тела с Другим.
Слова Зая в буквальном смысле разрывали ее надвое.
— Молчите! — умоляюще произнесла она и чуть не задохнулась.
— Просто отмените предписание, Тревим. Отмените предписание, мешающее нормальной работе узла связи.
В поле вторичного зрения Тревим увидела соответствующий значок. Ей нужно было только сделать кодовый жест — и Зай получил бы доступ к передатчику. Он смог бы послать сообщение на Родину.
Совершить новую измену.
— Нет, — процедила сквозь зубы Тревим.
— Мертвые умирают, адепт. С самого начала.
Боль снова накатила жаркой волной. Но страшнее физической агонии было ощущение того, что Другой уходит, что он шарахается от тех конвульсий, которые сотрясают ее тело. Ее сердце судорожно сжималось. Казалось, оно вот–вот оторвется и упадет.
— Вы убиваете меня, Зай.
— Умирайте, если вам так хочется.
И он продолжал хладнокровно пересказывать все, что ему поведала рикс.
Адепт Тревим всеми силами пыталась овладеть собой, вытерпеть боль, устоять против увещеваний Другого вернуться к спокойствию. В какое–то мгновение она вдруг увидела, как непроизвольно вытянулась ее рука, как пальцы чуть не сложились в кодовый знак, так необходимый Заю. Но все же она смогла сдержаться. А он все говорил и говорил, и страшное сражение в теле адепта продолжалось.
За мгновение до того, как она уже была готова сдаться, еще не полностью восстановившееся сердце Тревим вдруг затрепетало, а потом с силой ударилось о грудную клетку. Другой покинул ее, и она стала погружаться в забытье.
На миг адепт решила, что победа осталась за ней. Ее разум начал угасать. Но вот ведь ужас — победа смерти успокоила ее, а Другой вернулся и снова начал вершить чудеса — чинить, восстанавливать, латать. Сознание ускользало с каждым мигом, и все же Тревим успела догадаться, что после реанимации она снова испытает все эти муки. Могущество симбианта было слишком велико, он был неукротим и совершенен, но и многовековое зомбирование не желало сдавать свои позиции. Умирая, Тревим понимала, что ее воля, оказавшаяся между этими двумя неотступными силами, в конце концов рухнет.
Рано или поздно она покорится Заю.
СЕНАТОР
Редко ей случалось видеть Сенат в столь полном сборе.
От многих планет, в том числе и от Вастхолда, в Форуме всегда заседал только один сенатор. «Победитель забирает все» — шутили по этому поводу. Но с большинства из Восьмидесяти Миров присылали делегации, пропорционально представлявшие их значимость. Количество голосов в общем хоре для каждой планеты определялось объемом выпущенной продукции, облагаемой налогами, и сенаторы с планет, имевших в Форуме много представителей, свои голоса дробили. Эта система разрабатывалась в течение многих столетий в целях достижения равновесия, но создавала сложности при подсчете голосов. К тому же в тех редких случаях, когда все сенаторы оказывались на своих местах, как сейчас, Большой Зал Форума бывал переполнен.
Все собрались, чтобы судить Нару Оксам за государственную измену.
Большой Форум представлял собой громадное углубление пирамидальной формы, высеченное в гранитном основании, на котором была выстроена столица. Если бы кому–то вздумалось наполнить эту полость гипсом, то получился бы перевернутый зиккурат — ступенчатая пирамида с плоской вершиной, в данном случае являвшейся полом. Каждая из мажоритарных партий занимала одну из треугольных «лестниц». При этом лидеры партий группировались ближе к низу, а их соратники, занимавшие более скромные посты, размещались выше, на более широких ступенях–рядах.
Председатель Сената восседал на Нижнем Возвышении, за круглым мраморным столом в самом центре «ямы» Большого Форума. Сенатор Оксам раньше только один раз видела этого старика, Пурама Дрекслера с планеты Фатава, на парадном возвышении. Это было в тот день, когда она давала присягу, и председатель вручил ей сенаторские регалии. Странно было думать о том, что через несколько дней все это у нее могут отнять и обречь на смерть после того, как этот самый человек сосчитает голоса.
Сегодня Большой Форум был как–то особенно, нереально освещен. На серый гранитный пол не падали тени. Сделано это было для телекамер, облепивших верхнюю ступень Форума по всему периметру. Сенатор Оксам позволила себе на секунду заглянуть в поле вторичного зрения, чтобы проверить, какова зрительская аудитория. На Родине статистика была ошеломляющая: прямую трансляцию из Форума смотрело восемьдесят процентов населения. Даже в городах противоположного полушария, где сейчас в лучшем случае было раннее утро, а в худшем — полночь, большинство жителей настроились на эту передачу. Найлз сообщил Оксам о том, что сверхсветовой сигнал небольшой мощности передается «в живую» через имперскую систему ретрансляторных антенн, затем этот сигнал будет усилен, и в итоге запись судебного процесса обязательно увидят на всех планетах Империи. Императору так и не удалось превратить Лаурента Зая в мученика, как он этого ни жаждал, но зато теперь он обрел злодейку, которую следовало образцово обвинить и наказать.
Политический Аппарат сделал все возможное для того, чтобы раздуть аудиторию, следящую за процессом Нары Оксам. Видимо, политиканы не опасались того, что она может сказать.
Ей позволили выступать в собственную защиту. Председатель Сената Пурам Дрекслер настоял на самой обширной интерпретации традиции сенаторского иммунитета, подкрепив свое решение аргументами о безопасности Империи — от той партии, которую он сам представлял. Но даже сенаторский иммунитет нельзя было противопоставить закону о столетнем табу, и потому был изобретен компромисс. Пурам держал под рукой пульт–выключатель — на тот случай, если Оксам заговорит о задуманном Императором геноциде. Шею Нары обвивал шоковый ошейник, чтобы она думала о том, что говорит.
Здесь, на парадном Возвышении, Дрекслер казался немного бледным. Видимо, аппаратчики хорошенько просветили его относительно замысленной Императором ядерной атаки на Легис, и теперь Дрекслер знал, когда именно ему следует вносить в речь Оксам цензуру. Оксам не сомневалась, что Дрекслер глубоко возмущен подобным нарушением устава Сената, но как бы противны ни были ему лично планы Императора, политика Дрекслера оставалась такой же «серой», как тот гранит, в котором были высечены ступени Большого Форума. Оксам была уверена в том, что он непременно утихомирит ее, — если она хотя бы намекнет на запретную тему. Она с грустью подумала о том, что представителям «розовых» политических партий несколько десятков лет в голову не приходила мысль о переизбрании Дрекслера. Все считали, что пост председателя — фикция, номинальная должность. И вот теперь этот человек держал в руках ее жизнь.
Шла вторая неделя подготовки к процессу, и когда об этих условиях узнал Роджер Найлз, он обреченно покачал головой.
«Нам конец, — сказал он. — Если ты не сумеешь сказать им о Легисе, все бессмысленно. Сдавайся и проси пощады».
«Не волнуйся, Найлз, — ответила она. — У меня в запасе есть и другие тайны».
Услышав это, ее главный консультант изумленно вздернул брови, но больше она ему ничего не сказала.
Император понятия не имел о самом последнем сообщении, полученном Оксам от Лаурента Зая. Это сообщение было очень ловко упрятано внутрь политического отчета от адепта Харпер Тревим. Пленница–рикс рассказала о том, что узнал на Легисе гигантский разум. О правде насчет спасения заложников, о симбианте, об Империи в целом. Оксам владела тайной Императора.
Да, она не имела права говорить о геноциде, но это не имело никакого значения. Теперь у нее имелась история получше. Аппаратчики заперли не ту дверь.
Сенатор Дрекслер открыл заседание. Он сжал костлявой правой рукой жезл и стукнул по полу его металлическим наконечником. Звук удара был усилен и эхом разлетелся по каменным просторам Форума.
— Тишина, — проговорил он. Его голос был подобен скрежету гравия.
В Большом Форуме воцарилась тишина.
— Мы собрались, чтобы разобрать дело об измене.
Нара оставила транслируемую «картинку» в поле вторичного зрения и теперь видела перед собой собственное лицо. Какая–то далекая камера пристально следила за ее реакцией. От созерцания себя самой в синестезическом зеркале у нее возникло неприятное чувство — она словно лишилась тела. Оксам моргнула и прогнала изображение.
«Нужно оставаться в реальном мире», — напомнила она себе.
Она даже свою речь целиком заучила наизусть, не желая, чтобы нормальному зрению мешали синестезические суфлеры.
Наре нужно было видеть лица сенаторов, а не волноваться о том, как все происходящее транслируется в эфир. Если ей не удастся завладеть вниманием соратников–солонов, то ей совсем не поможет то впечатление, какое она произведет на зрительскую аудиторию.
— Кто является обвинителем? — спросил Дрекслер.
На ступенях, оккупированных лоялистами, поднялась мертвая женщина. Прелат. Сенат выдал ей специальное разрешение на проход через Рубикон, и она стала первой представительницей Политического Аппарата, кому такое позволили.
— Сам Император, — ответила женщина–прелат. — И я представляю Его.
— Кто является обвиняемой?
— Представительница его величества с планеты Вастхолд сенатор Нара Оксам.
Произнося эти слова, аппаратчица указала на Нару.
Нара почувствовала, как всколыхнулись в зале эмоции, и ее пальцы машинально потянулись к лечебному браслету, но она совладала с собой и опустила руки. Она заранее выставила нужный режим эмпатии и чувствовала, как над ее головой парит, подобно громадному стервятнику, вся столица, как она следит за каждым словом, звучащим здесь, но при этом сдерживается, не выдает своих чувств. На протяжении нескольких недель звучало множество призывов к немедленной расправе, но теперь торжественный ритуал судебного процесса превратил бешеную толпу в уважительную аудиторию. Людей в столице долго приучали почитать традиции.
К сенатору Оксам подошел вооруженный сенатский охранник. Только этому молодому человеку разрешалось иметь при себе оружие в Форуме. Об этой должности Нара прежде тоже всегда думала как о номинальной, но вдруг и охранник, и оружие стали весьма реальными.
Он взял ее за руку.
— Это она? — спросил охранник у женщины–прелата.
— Да.
Охранник отпустил ее руку, но остался рядом — словно Наре могло прийти в голову сбежать.
— Кто будет говорить в защиту обвиняемой? — спросил Дрекслер и обвел взглядом всех сенаторов — словно бы гадал, кто из них дерзнет выступить против Императора.
— Я буду говорить в свою защиту, — сказала Нара, и собственный голос показался ей отделенным от тела — из–за громкого усиления и невероятности происходящего. Ей трудно было поверить, что она обращается к сотням миллиардов людей, к истории, и что от этих слов зависит ее жизнь.
— Что ж, пусть уважаемый Сенат выслушает обвинение, — сказал Дрекслер и опустился на каменный стул.
Мертвая женщина–прелат снова поднялась и подошла к краю Возвышения.
— Председатель, сенаторы, граждане, — начала она. — Императора предали.
Процесс начался.
Прелат продолжала свою речь — звучную и изобилующую повторами и оттого похожую на молитву. Ритуальные фразы волнами накатывали на Нару — все эти слова о клятвах на крови и плате кровью за нарушенные клятвы, о войне против смерти, о бессмертии — великом даре Императора… Все это туго вплеталось в речь прелата. Все прописные истины, вдалбливаемые каждому ребенку еще в раннем детстве. В конце концов даже сама сенатор Нара Оксам ужаснулась тому, что натворила. Как она посмела нарушить верность человеку, который победил смерть — Древнего Врага?
Она взяла себя в руки, заставила успокоиться. Пусть разыгрывают все свои карты. Пусть пробуждают все, какие только есть, замшелые предрассудки. Тем больнее будет падение Императора, когда раскроется его тайна.
— Эта женщина была призвана, чтобы давать Императору советы во время войны.
Наконец прозвучал явный упрек.
— И, дав клятву не разглашать военные тайны, — продолжала прелат, — она предала военный совет Императора. Она нарушила законным образом введенное правило столетнего табу. Нара Оксам стала изменницей.
Затем последовали доказательства. Свет в Большом Форуме померк, и ожил воздушный экран над Нижним Возвышением. Пураму Дрекслеру пришлось бы выгнуть свою старческую шею, чтобы смотреть на экран, и он этого делать не стал, а взирал на аудиторию как строгий учитель, наблюдающий за ходом виртуального урока.
Сенат выслушивал обвинительницу в торжественной тишине, хотя все эти факты и изображения передавались по всей Империи в течение последних двух недель. Но в выпусках новостей, конечно, повторялось одно и то же сочетание доказательств: кадр, на котором Оксам и Зай были запечатлены во время торжественного приема, несколько слов из посланного Заю предупреждения, произнесенные ее голосом, и дальний снимок восточного крыла Алмазного Дворца, где заседал военный совет. А вот здесь, в Сенате, масштаб доказательств растянулся в противоположном направлении. Время начало двигаться ползком. Каждый след отношений между Оксам и Заем, запечатленный средствами массовой информации, теперь объяснялся в течение нескольких невыносимо долгих минут. Их первый разговор был разобран, кадр за кадром, словно преступление, случайно заснятое камерой наружного наблюдения. Короткие записки, которые они посылали друг другу в течение десяти лет, были скорбно, нараспев, зачитаны вслух женщиной–прелатом. Она рассуждала о планах Оксам и Зая на будущее так, словно их роман с самого начала представлял собой преступный заговор.
Затем были зачитаны последние несколько сообщений, отправленных Оксам на борт «Рыси». Эти послания на заседании Сената два дня назад большинством голосов были лишены сенаторской тайны переписки. То письмо, которое состояло из одного–единственного слова «нет», прелат связала с отказом Зая от «клинка ошибки». Все свидетельства были отредактированы во имя безопасности и представлены так, чтобы Оксам в этом союзе выглядела агрессором. И Нара радовалась тому, что аппаратчики не устроили облаву на Лаурента. Наоборот: последние две недели они только тем и занимались, что усиленно муссировали образ Зая–героя. Этот пропагандистский образ значительно ослаб, но не был уничтожен. Теперь Зая представляли некогда непоколебимым имперским воином, которому заморочила голову женщина–интриганка.
К счастью, среди свидетельств не было последнего письма Зая. Его маневр сработал. Враги до сих пор не знали, что Нара Оксам владеет тайной Императора.
Обвинительница продолжала свою речь и к ее концу скатилась к фактам, к делу отношения не имеющим. Всплыла информация об антивоенном билле, предложенном Оксам и отозванном как раз перед тем, как она получила место в военном совете. Все ее прежние голосования в Сенате были извлечены на свет и получили новое истолкование. Обвинительница ухитрилась изыскать элементы вредительства даже в тех актах, которые прошли утверждение единогласно.
И все это представляло собой всего лишь предварительное заявление. Вот так медленно, ползуче обвинительница только очертила общую картину и, видимо, в последующие дни намеревалась завалить Сенат горой доказательств. Двести минут, в течение которых говорила обвинительница — половина первого дня процесса, — показались Оксам годами.
Но вот наконец Наре Оксам было предложено произнести свое начальное слово.
Председатель Сената продемонстрировал ей пульт и предупредил:
— Тайны государства священны, сенатор Оксам. Не пытайтесь раскрыть их здесь, в Большом Форуме.
— Не стану пытаться, председатель Дрекслер.
Естественно, старого солона просветили исключительно относительно задуманного Императором геноцида — того самого вопроса, по поводу которого был задействован закон о столетнем табу. Если Лаурент не ошибался, то настоящая тайна — та самая, ради сохранения которой его величество был готов прикончить миллионы человек, — была неведома никому из людей, ни живому, ни мертвому, кроме зомбированных аппаратчиков.
Судя по сведениям, полученным от риксского гигантского разума, даже аппаратчики об этой тайне говорить не могли. При одном упоминании о ней их начинали мучить жуткие боли.
Оксам очень надеялась на то, что это правда.
Нара наконец поняла, почему Империя построена на страхе и подкупах, на унижении, на муштровании верности, на суеверной болтовне о каком–то мистическом культе древних времен.
Все это было так, потому что Империя была построена на лжи.
И Оксам обратилась к сенату, готовая развенчать эту ложь.
В первое мгновение она не смогла выговорить ни слова. То, что на нее смотрела вся Империя, было слишком волнующе. На миг Нара испугалась: а вдруг она и сама зомбирована, и какой–то глубоко захороненный в ее подсознании императив не даст ей выговорить заготовленную речь. Но она сделала глубокий вдох, легонько прикоснулась кончиками пальцев к лечебному браслету — просто так, как к талисману, и прогнала страх. Волновалась она только из–за того, что не знала, как собственная речь аукнется ей в плане эмпатии — ведь ей предстояло оседлать опасное и очень нервное животное под названием Империя.
— Председатель, сенаторы, граждане, — сказала она. — Мертвые умирают.
С губ женщины–прелата сорвался негромкий вскрик, но все остальные в Большом Форуме сидели тихо. Нара с удовлетворением отметила, что Дрекслер не заставил ее замолчать. Лаурент был прав: этого не знали даже самые старые из лоялистов.
— Нам было даровано обещание, — продолжала Нара. — Нам говорили, что Древний Враг побежден, что, служа Императору, мы будем жить вечно. Но мертвые умирают. Все они.
По аудитории прошла волна ропота, и Нара вдруг эмпатически ощутила некое подобие щелчка и отсоединения. Она перестала чувствовать напряженное внимание столицы. Все смешалось.
«Уже?» — изумилась она.
Но стоило ей на миг заглянуть в поле вторичного зрения — и она убедилась в том, что новостные каналы пусты. Аппаратчики перестали транслировать ее выступление.
ЧЕЛОВЕК С ЧУМНОЙ ОСИ
— Вам плохо?
Представитель Чумной Оси взглянул на свою секретаршу и по совместительству — горничную.
Молодая Посвященная вдруг упала на пол, схватилась за живот, и из динамика ее скафандра донеслись сдавленные звуки. Похоже, ее тошнило. Носитель массы инфекций опустился на колени и почти безотчетно взглянул на табло диагностики возле нижнего края лицевой пластины шлема Посвященной.
Там горели зеленые значки. Он ничем не заразил эту молодую мертвую женщину. И уж конечно, симбиант защитил бы ее от любых болезней в течение нескольких дней.
— Могу я…
— Отключите его! — прохрипела Посвященная, указав на плоский экран, с помощью которого они следили за ходом процесса.
Эта просьба озадачила представителя Чумной Оси, но он отвернулся, чтобы обеззвучить увеличенное, размером с целую стену изображение Нары Оксам. Но он не успел даже сложить пальцы в условном знаке, как лицо опального сенатора сменилось изображением медленно вращающегося щита — эмблемы медиа–цензуры Политического Аппарата Империи. Трансляция из Большого Форума была прервана, можно сказать, в зачатке.
Посвященная перестала издавать неприятные звуки. Она схватилась за голову и несколько раз подряд произнесла:
— Она знает.
Представитель Чумной Оси жалел о том, что не видит лица Посвященной за пластиной шлема биоскафандра. Здесь, в своих герметично изолированных апартаментах, сам он одевался обычно, а вот посетителям приходилось облачаться в «противочумные» скафандры. Отражательная пластина, закрывавшая лицо молодой аспирантки, вновь напомнила о том, как мало он сам походил на человека, когда надевал свой скафандр, насколько безлико выглядел.
Однако ему вовсе не нужно было видеть лицо этой женщины, он и так понимал, что ей плохо, очень плохо. И припадок ее вызывал тем большую тревогу, что она была одной из воскрешенных.
Переключившись в синестезическое поле, представитель Чумной Оси вызвал другую Посвященную, которая делила обязанности с этой женщиной и являлась его сменным секретарем. Ответа не последовало. Он не услышал даже сожалений о том, что эта Посвященная занята или спит. Он позвонил другим представителям обслуживающего персонала дворца, с которыми привык иметь дело, но никто из членов Аппарата не отвечал.
Неужели им всем стало плохо? Он знал, что здесь, в условиях монокультуры, болезни могут распространяться с невероятной быстротой, и в этом состоит одна из многих слабых сторон этих полулюдей, но подобная внезапность и одновременность реакции больше походила на биологическую атаку, нежели на эпидемию.
Он моргнул и посмотрел на эмблему медиа–цензуры, все еще вращавшуюся посередине экрана. Изображение пропало слишком неожиданно, и это было непохоже на обычную тактику вмешательства Аппарата. Представитель Чумной Оси видел, как они порой отключали звук на новостных каналах и прерывали идущее в прямом эфире интервью сообщением о каком–нибудь надвигающемся стихийном бедствии или срочными новостями о ходе военных действий. Но крайне редко аппаратчики настолько грубо затыкали рот своим оппонентам. Все новостные каналы, до одного, не работали, были отключены и каналы — «сплетники».
Что же сказала Оксам перед тем, как Посвященная упала на пол?
— «Мертвые умирают», — негромко повторил представитель Чумной Оси.
— Не надо! — умоляюще простонала молодая мертвая аспирантка и, приподнявшись, снова опустилась на пол. — Я этого не выдержу…
Он поднялся.
— Думаю, вам нужна помощь. — сказал он, быстро облачился в свой биоскафандр и проверил систему брони — на тот случай, если во дворце и в самом деле что–то было неладно. Затем он знаком велел дверям открыться. Механизмы трехкамерного люка знакомо зашипели.
Выйдя в коридор Алмазного Дворца, представитель Чумной Оси почти сразу же наткнулся на еще одного аппаратчика. Молодой Посвященный пытался подняться на ноги. Датчики биоскафандра показали, что кожа у него холоднее, чем должна быть даже у мертвого.
— Вы знаете, что происходит? — спросил представитель.
— Она знает Тайну, — хрипло выговорил Посвященный и вытянул дрожащую руку. — Знает… и говорит.
Мимо пробежал отряд дворцовой гвардии — живые солдаты в боевом облачении. На них странная инфекция не подействовала, и они не обратили ни малейшего внимания ни на Посвященного, ни на представителя Чумной Оси. По всей вероятности, причина эпидемии носила не биологический характер, а может быть, живые обладали иммунитетом.
Человек с Чумной Оси собрался снова обратиться к Посвященному, но в это самое мгновение он услышал звон гонга в поле вторичного слуха. «Хотя бы синестезические каналы заработали, — обрадовался он, но в следующее мгновение узнал звук.
Это был призыв на заседание военного совета.
Представитель медленно, шаркающей походкой зашагал в сторону палаты заседаний. По пути он не уставал удивляться тому жуткому шуму и беспорядку, который поднялся в обычно торжественно–тихом Алмазном Дворце. Живые люди физически были здоровы, хотя и сильно напуганы, все аппаратчики до единого оказались парализованы, а вооруженные до зубов солдаты все прибывали и прибывали. Человек с Чумной Оси гадал, уж не атакована ли столица каким–то новым и странным способом и не предвидится ли новых атак.
ДОМ
Дом сенатора Нары Оксам, стоявший неподалеку от южного полюса, насторожился.
Дому было очень приятно наблюдать за своей хозяйкой, которую в течение последних недель очень часто показывали в выпусках новостей. Дома со времени начала войны она бывала так редко. И вот теперь ее изображение пропало со всех экранов во время трансляции ее выступления, совершенно неожиданно и безо всяких объяснений.
К счастью, хозяйка оставила дому четкие распоряжения насчет того, что делать, если возникнет подобная ситуация. Она даже наделила дом особыми привилегиями: он должен был проявить максимальную инициативу, не обращать внимания на всевозможные правила и установки и не жалеть абсолютно ничего, лишь бы только выполнить эти распоряжения. Правду сказать, взволнованный тон хозяйки немного удивил дом. Ведь он уже несколько десятков лет только тем и занимался, что проявлял собственную инициативу.
Первым делом дом разыскал специальный файл в своей обширной памяти. Файл был крошечный, всего несколько тысяч байт, и хранился в редкостно эффективном, чисто текстовом формате. Дом сделал в памяти столько копий этого файла, сколько поместилось, а поместилось их немало. За последнее столетие дом распространил свой интеллект очень широко — в недра горы, на которой он возвышался, к поддерживающим мощностям, размещенным в арендуемом компьютерном пространстве недорогих серверов на всех двенадцати континентах Родины. Его разум функционировал и внутри всего сонма наноустройств, которые работали в снежной тундре вокруг обширного поместья. Места хватило для того, чтобы разместить квадриллионы копий крошечного файла.
Первый этап работы порадовал дом. Даже если бы Родина подверглась массированной ядерной атаке, если бы имперская цивилизация превратилась в лучащиеся радиацией руины, все равно какой–нибудь археолог из далекого будущего где–нибудь и когда–нибудь непременно наткнулся бы на копию этого файла.
Но хозяйка просила дом не только об этом.
Дом разослал копии файла — а он, как отметил дом, представлял собой полный текст нынешней речи хозяйки — всем профессиональным новостным каналам на планете. Сообщения поступали с тысяч вымышленных адресов и буквально бомбардировали медиа–империю с завидным упорством. Затем дом начал звонить по всем вообразимым номерам мобильных телефонов на Родине и зачитывать речь сенатора Оксам всем, кто отвечал и был готов слушать.
Зеркальные поля, с помощью которых дом согревал солнцем наружные сады, тоже не остались без дела. С их помощью дом принялся передавать содержание файла древним сигнальным кодом — мигающими вспышками — пролетающим самолетам. Кроме того, дом реанимировал древнюю линию связи с первоначальными проектировщиками, и по всей планете телефаксы начали печатать речь сенатора.
Начав все эти процессы, дом приступил к запуску особых снарядов.
Он ужасно гордился тем, как усовершенствовал ракеты, предназначенные для передачи срочных сообщений. Ими следовало пользоваться в случае потери связи, если бы гостю, например, понадобилась бы неотложная медицинская помощь во время снежной бури или полного отказа коммуникационного оборудования. Эти ракеты представляли собой небольшие суборбитальные летательные аппараты, оборудованные низкочастотными передатчиками. Они взлетали, поднимались над атмосферными фронтами и быстро передавали сигналы SOS. Дом расширил радиус действия передатчиков, зарядил ракеты более качественным топливом и снабдил их крыльями, способными менять конфигурацию, что позволило ракетам держаться над атмосферой в течение нескольких часов. Ракеты взмыли в холодное, чистое летнее небо и направились к ближайшим крупным городам, готовые передавать речь сенатора Оксам на резервных частотах погодных пейджеров, противоугонной сигнализации и раций такси.
Дом наблюдал за тем, как разворачиваются все эти приготовления, с тайной радостью. Хозяйка Оксам должна была остаться довольна. К ее просьбе он отнесся с немалой изобретательностью. Через несколько минут планетарная инфоструктура должна была до краев наполниться этим крошечным документом.
Процесс пошел полным ходом, и дом с превеликой радостью приступил к выполнению очередного проекта. Следовало усмирить водопад, сотворенный на основе таяния снега, — главный аттракцион в западном саду.
Уж слишком громко сейчас, в пору естественного таяния снегов, этот водопад стал шуметь.
СЕНАТОР
Нара Оксам сосредоточилась. Теперь зрительская аудитория сильно сократилась, остался только Сенат. Правда, сенаторы были весьма обескуражены. Большинство из них все это время «вполглаза» следили за трансляцией процесса по новостным каналам, наблюдали за рейтингом и числом зрителей. И теперь их политические рефлексы не справились с неожиданным исчезновением медиа–среды.
— Сенаторы, — громко произнесла Оксам, пытаясь снова привлечь к себе их внимание. — Выслушайте меня!
— Пусть она замолчит! — взвизгнула обвинительница.
Мертвая женщина вскочила на ноги и шагнула к Оксам.
Форум при этом изумленно загомонил. Мало кому доводилось слышать, чтобы почтенные мертвые повышали голос, и уж тем более — истерически кричали.
— Тише! — воззвал к сенаторам Дрекслер. Он посмотрел на обвинительницу, возмущенный тем, что одна из слуг Императора внесла такую сумятицу в Сенат. — Вы находитесь на территории, обнесенной Рубиконом, прелат. Ведите себя осмотрительнее!
— Эти слова нельзя произносить! — вскричала аппаратчица. — Воспользуйтесь пультом!
Сенатор Дрекслер посмотрел на пульт, который держал в руке. Нара видела его неуверенность, сильнейшую неловкость из–за того, что он отказывается исполнить приказание почтенной мертвой. Но все же сила традиции, сила привилегий, дарованных сенаторам, оказалась выше.
— Сейчас выступает сенатор Оксам, — строго проговорил Дрекслер. — Помолчите, прелат.
Нара сглотнула подступивший к горлу ком. Зай написал ей о том, что члены Политического Аппарата чувствуют боль при упоминании о Тайне, но она и представить себе не могла, какой отчаянной будет реакция обвинительницы. Эмоции мертвой женщины вдруг стали ярче, чем у всех остальных, кто находился в Форуме. Это была замешенная на страхе звериная ненависть.
Оксам заговорила медленно, старательно подбирая слова.
— Нам говорили, сенаторы, что симбиант — залог бессмертия. Нам говорили, что Возвышенные будут жить вечно. Нам лгали.
— Нет! — вскричала обвинительница и бросилась к Наре.
Нара никогда не видела, чтобы мертвые так быстро бегали. Обвинительница в несколько шагов пересекла расстояние, отделявшее ее от Нары. В ее руке мелькнуло что–то металлическое.
Остального Нара не видела — вернее, увидела только потом, когда просматривала в выпусках новостей реконструкцию происшедшего. Прелат подбежала к ней с занесенным для удара ножом — обезумевшая террористка в развевающихся черных одеждах. В метре от того места, откуда она могла нанести Оксам смертельный удар, прелат рухнула на пол. При просмотре записи на самой медленной скорости можно было заметить маленькое облачко дыма над рукой вооруженного охранника. Он выстрелил в аппаратчицу гелевым шариком, начиненным металлическими дробинками. Не смертельный заряд, но весьма эффективный.
Но в самый момент нападения Нара Оксам увидела только, как женщина в черном одеянии упала возле ее ног и как на пол со звоном упал и заскользил по полированному граниту нож. Лезвие ударилось о подножие Нижнего Возвышения и треснуло. Один обломок закрутился на гранитном полу как детский волчок.
Форум дружно ахнул.
— Предлагаю объявить перерыв, — прокричал лоялист Хиггс, пытаясь перекрыть общий шум.
Оксам поняла, что это — еще одна попытка утихомирить ее. Нож прелата ее не убил, но за время перерыва Император мог выиграть несколько драгоценных часов. Могло получиться так, что больше ей выступить перед Сенатом не дадут.
Все взоры обратились к Дрекслеру.
— Тишина, — громогласно произнес он гулким старческим голосом.
В зале снова стало тихо.
— Позвольте мне говорить, председатель, — попросила Оксам.
— Связать обвинительницу, — отдал распоряжение Дрекслер. — Но из зала не выводить.
Охранник приступил к работе и применил еще одно полицейское средство для усмирения бунтов. Ярко–оранжевая сеть накрыла женщину–прелата, обмоталась вокруг ее рук и ног, словно разумная лиана, закрепилась на запястьях, лодыжках и на шее, закрыла рот и глаза.
— Более никто не прервет это заседание, — объявил Дрекслер. — Если это попробует сделать кто–то из сенаторов, я и их прикажу связать.
Охранник встал и обвел взглядом ступени, на которых восседали сенаторы. «Только попробуйте пикнуть», — словно говорил его взгляд. Нара на миг задумалась о том, откуда родом этот молодой охранник. Сенатские охранники всегда казались ей такими церемонными, похожими на игрушечных солдатиков.
Нара посмотрела на Дрекслера и изумилась тому, что подсказала ей эмпатия. Сердце председателя наполнилось холодной яростью. Эмпатическое зрение нарисовало Наре темно–синий клубок гнева. В следующее мгновение она поняла, что стало причиной возмущения почтенного старца. Была нарушена самая древняя традиция Сената. Впервые за всю историю Империи агент Императора предпринял в Большом Форуме попытку насилия.
Рубикон был перейден.
А Нара Оксам обрела союзника.
— Продолжайте, — сказал старик–лоялист.
Нара торжественно кивнула и постаралась забыть о связанной и извивающейся у ее ног женщине.
— Нашу возлюбленную Императрицу убили не риксы. Она уже умирала, она страдала от медленного распада, который поражает всех воскрешенных в нашей Империи. Ее тело было нарочно уничтожено для того, чтобы скрыть свидетельство старения, доказательство лжи Императора.
При этих словах Оксам сенаторы–лоялисты зароптали, но Дрекслер заставил их замолчать ледяным взглядом. Нара услышала как жалобно застонала у ее ног женщина–прелат, но установленные в Форуме усилители этот звук проигнорировали.
Однако боль, испытываемая аппаратчицей, проникла в поле эмпатии Оксам. Ее слова стали пыткой для мертвой женщины, они вступили в сражение с той «обработкой» подсознания, благодаря которой Тайна Императора хранилась столько лет. Нара настроила свой лечебный браслет, добавила дозу лекарства и продолжала:
— Воскрешенные мертвые не живут вечно. Они живут менее пятисот субъективных лет.
Даже приглушив свою эмпатическую чувствительность, Нара все равно ощутила взрыв замешательства сенаторов. Ведь самому Императору было почти семнадцать абсолютных веков.
— В этом состоит истинная причина паломничеств воскрешенных мертвых, — объяснила Нара. — Они без конца путешествуют по всей Империи с одной–единственной целью: для того, чтобы выпросить у Воришки–Времени отсрочки дня своей естественной смерти. Бессмертие — это релятивистский фокус. Кроме членов императорского семейства, не существует мертвых, которые бы прожили в воскрешенном состоянии долее четырехсот субъективных лет.
Нара на несколько секунд умолкла, дав возможность аудитории осмыслить эту информацию. На самом деле все обстояло очень просто. Элементарная уловка в эру повсеместного распространения полетов со скоростью, близкой к скорости света. Неудивительно, что риксский гигантский разум так быстро обнаружил разгадку в инфоструктуре Легиса. Риксы несколько десятков лет подряд наблюдали за межзвездными трассами Империи, искали слабые места. Видимо, они давным–давно заподозрили, что в паломничествах мертвых кроется какая–то загадка. Судя по тому, что сообщил Наре Лаурент, риксский разум, поселившись на Легисе, вошел в ее тело через посредство электронного медицинского прибора, так называемого «поверенного», и заметил признаки старения. Вскоре после этого пелена обмана очень быстро была сорвана. Гигантский разум имел в своем распоряжении все собранные на Легисе данные, а в Политическом Аппарате самым подробным образом велись записи о составе пассажиров на паломнических судах. Субъективный возраст каждого из пассажиров старательно фиксировался, чтобы общая схема не нарушилась.
Сами воскрешенные об истинной цели паломничеств не догадывались. Им паломничества преподносились как некая традиционная награда, сопутствующая жизни после смерти, а симбиант превращал воскрешенных в покорных последователей традиции. Их жизнь была такой долгой, и быстрое течение столетий казалось естественным.
— Императору и Аппарату было давно известно, какова истинная продолжительность действия симбианта. Когда аппаратчики и придворные не путешествуют, они используют анабиоз — как поступаем мы, члены Сената, для того, чтобы отслужить положенный пятидесятилетний срок. Но Дитя–императрица устала от обмана. Она поняла, что, несмотря на все научные старания Императора, срок действия симбианта продлить нельзя.
Оксам немного смягчила голос при упоминании о покойной Императрице. Теперь она произносила политическую речь, она владела эмоциями Форума. Даже лоялисты стали слушать ее с большим вниманием. Дитя–императрица, прозванная Первопричиной, всегда вызывала в народе большую любовь, нежели ее брат.
— Она решила позволить себе умереть и своей смертью изобличить ту ложь, на которой была выстроена Империя. Ее тело начало проявлять признаки старения, ей понадобились протезы для того, чтобы сохранять видимость здоровья. Жить ей оставалось несколько десятков лет, но Император уже приставил к ней на Легисе своих агентов. Он намеревался скрыть истинную причину смерти сестры. Подстроить несчастный случай или еще какое–то чрезвычайное происшествие при первой же возможности. Такой возможностью стало вторжение риксов.
Нара почувствовала, как поднимается в зале волна ужаса. Аппаратчики всегда представляли Дитя–императрицу как добрую сторону грозного Императора. Ее имя стояло на помилованиях и мирных договорах. Она была Первопричиной, из–за ее детской болезни Император и начал свои исследования и эксперименты. Утверждение о том, что она была погублена старшим братом, возмутило даже самых циничных секуляристов.
— Нара Оксам, — негромко прервал ее председатель. — Это все — очень тяжелые обвинения, но что они имеют общего с тем преступлением, которое совершили вы?
Нара уважительно кивнула, благодарная Дрекслеру за то, что он столько времени ее не прерывал.
— Для того чтобы объяснить это, я должна затронуть вопрос о столетнем табу, председатель.
Дрекслер прищурился. Он положил пульт от шокового ошейника рядом с собой на возвышении и сказал:
— Будьте осмотрительны, сенатор.
— Капитан Лаурент Зай захватил в качестве трофея легисский гигантский разум, которому стала известна Тайна Императора, — сказала Нара. — Император понял, что очень скоро о Тайне узнает Зай. Жизнь Лаурента Зая была в опасности. Я должна была предупредить его, героя Империи. Вот почему я нарушила закон.
— А Император пытался с помощью этого закона заставить вас молчать?
— Да, сенатор Дрекслер.
Старик удовлетворенно кивнул. Оксам гадала, что творится в его душе от всех ее откровений. Дрекслер давным–давно был награжден Возвышением, жить ему оставалось всего несколько субъективных лет. И вот теперь обещанное ему бессмертие оказалось фикцией, его возлюбленный Император стал убийцей своей сестры Анастасии, прозванной Первопричиной.
Но тут новый эмпатический шок прервал размышления Оксам — взрыв эмоций в городе, за пределами Большого Форума.
— Что–то случилось, — негромко проговорила Нара.
Дрекслер поднял голову, и его старческие пальцы задрожали при попытке произвести кодовый жест.
— Наша связь с городом нарушена, — объявил он. — Коммуникационные кабели, проложенные под Форумом, перерезаны.
Зал Форума огласился возмущенными криками сенаторов.
— Тише! — приказал Дрекслер. — Заседание продолжается!
Нара переключилась на поле вторичного зрения. Частота инфоструктуры Форума работала еле–еле. Изображение поступало слабенькое.
Но все же кое–что сквозь «снег» помех разобрать было можно. И Нара разглядела здание Форума, от дальних стен которого вверх поднимался дым. Вокруг здания повисли черные силуэты военных вертолетов.
— Они не пересекут Рубикон, — проговорил Дрекслер.
«Господь Всевышний», — подумала Оксам. Снаружи выставили войска. Предстояла серьезная проверка политики невмешательства.
Что же теперь будет — из–за нее?
Пол у нее под ногами задрожал. Дрожал гранит, в толще которого был высечен Большой Форум.
— Они не пересекут Рубикон, — повторил председатель, и тихое отчаяние прозвучало в его старческом голосе.
ЧЕЛОВЕК С ЧУМНОЙ ОСИ
— Империи грозит кризис, — мрачно проговорил Император, обратившись к наспех созванному военному совету. — Мы подверглись новой, дьявольской форме атаки, и совет должен решить этот вопрос без промедления.
Представитель Чумной Оси отметил про себя, что совет собран не полностью. Присутствовали только восемь из девяти членов. Трое сенаторов находились здесь, и вид у них был все еще весьма ошарашенный после молниеносной доставки от Рубикона в Алмазный Дворец. Но Нара Оксам отсутствовала. Сенат официально вывел Оксам из состава военного совета по причине суда над ней, но еще никогда ее отсутствие в палате заседаний не было столь заметным.
— Откуда исходит атака, ваше величество? — спросил сенатор–лоялист Ратц имПар Хендерс.
— С заседания Сената, — ответил Император.
— Я вынужден возразить, сир, — вмешался сенатор–утопианец. — Заседание Сената проходит легально, на нем обсуждается вопрос чрезвычайной важности. Единственная атака на Империю — это нарушение войсками территории, на которой действует сенаторская неприкосновенность.
— Ни одно воинское подразделение не пересекло Рубикон, сенатор, — заявил воскрешенный генерал.
— Тогда почему окружен Большой Форум? — требовательно вопросил сенатор–экспансионист.
— Для защиты Сената, — почти прокричал Император.
Представитель Чумной Оси никогда не видел монарха настолько возбужденным. Казалось, его совершенно не интересует та загадочная хворь, которая поразила сотрудников его Аппарата, но при этом он явно утратил свое извечное безграничное спокойствие. Аппаратура биоскафандра представителя всегда показывала, что параметры физиологии у Императора более высокие, нежели у обычного воскрешенного, но сейчас лицо у повелителя Восьмидесяти Миров пылало почти так же жарко, как у живого человека.
— Для защиты? — возмутился экспансионист. — Сенат окружен, его связь со столицей прервана. Это просто–напросто откровенное оскорбление.
— Уверяю вас, сенатор, ни одно воинское подразделение не пересечет Рубикон, — на одной ноте произнес мертвый генерал. — Не пересечет, если не последует соответствующего приказа от военного совета.
— Если они это сделают, начнется гражданская война, — сказала Акс Минк. — И все мы потеряем все.
Представитель Чумной Оси вздернул брови. Вот это было правдой. Империя во все времена балансировала на острие лезвия между «розовыми» и «серыми», мертвыми и живыми, властью военных и властью экономики. Воинские подразделения, расквартированные на Родине, были самым старательным образом вписаны в хрупкий механизм равновесия. Здесь поровну были представлены отряды, набранные на «розовых» и «серых» планетах. Любое выступление военных против Сената могло встретиться с равным противодействием. То есть это грозило катастрофой.
— Пожалуйста, давайте успокоимся, — настойчиво проговорил Хендерс, видимо, сильно встревожившийся из–за того, как его собратья–сенаторы нападают на монарха. — Сир, о какой атаке вы говорите?
Император кивнул. Он явно очень старался успокоиться.
— Несомненно, мы должны объясниться. Безусловно, события сегодняшнего дня могут вызвать недоумение. Но мы уверены: как только вам станут известны факты, вы поймете наши действия.
«Розовые» сенаторы и Акс Минк ответили на это заявление непроницаемым молчанием.
Воскрешенный генерал склонился вперед, махнул рукой, и на главном воздушном экране возникло изображение Нары Оксам. Представитель Чумной Оси понял, что это кадр из трансляции, вырезанный с новостного канала всего час назад.
— Советники, во время суда над сенатором Нарой Оксам мы обнаружили, что с территории Сената распространяется нейропаралитический вирус. Этот вирус использовал в качестве носителя частоту трансляции и мгновенно поразил небольшую, но уязвимую часть населения столицы. Вирус вызвал тошноту, спазмы, паралич. Мы полагаем, что если бы трансляция была продолжена, действие вируса распространилось бы на все население. К счастью, сотрудники Аппарата действовали оперативно и прервали атаку в самом ее зачатке.
В палате совета было тихо. Собравшиеся обдумывали слова генерала. Представитель Чумной Оси, ни для кого не видимый под скафандром, спокойно изучал базы данных. Он нашел упоминания о визуальных стимулах, способных вызывать спазмы, но у очень малого процента людей — чаще всего у детей. Однако о том, что нечто подобное может таиться на частоте обычного новостного вещания, нигде не было сказано ни слова. Если генерал говорил правду, то речь шла о беспрецедентном оружии.
— Звучит невероятно, — сказал утопианец. — Это просто отговорка для того, чтобы заставить замолчать сенатора Оксам. — Он обратился к представителю Чумной Оси и Акс Минк. — Мы успели узнать больше вас, пока нас не вызвали на совет. После того как была прекращена трансляция, Оксам обвинила Императора в убийстве его сестры. К тому же она утверждает, что бессмертие симбианта — это ложь.
— Похоже, сегодня — день невероятных историй, — прокомментировал Император.
— Если Оксам лжет, то зачем понадобилось сочинять эту историю с вирусом, чтобы заставить ее молчать? — парировал сенатор–экспансионист.
— Дворец не имеет никакого отношения к этому решению, — ответил Император. — Как я уже сказал, те, кто занимался мониторингом трансляции, пострадали, они ощутили страшную боль. Они действовали, руководствуясь инстинктом самосохранения.
— Это может быть правдой, — негромко проговорил представитель Чумной Оси. — Такое впечатление, что на сотрудников Политического Аппарата слова Оксам подействовали особенно сильно.
Император вздрогнул и вперил в представителя Чумной Оси пристальный взор. Этот член военного совета вообще редко подавал голос, и к тому же Император с самого начала войны считал его своим союзником — в особенности со дня голосования по бомбардировке Легиса.
— Очень может быть, — сказала мертвая женщина–адмирал. — Пока мы не знаем точно, как действует вирус и кто к нему особо чувствителен. Но мы подозреваем, кто за этим стоит.
— И кто же? — поинтересовался утопианец.
— Оксам и, видимо, еще кое–кто из партии секуляристов, — заявил генерал.
— У вас есть доказательства?
— Отдайте нам Оксам, и вы получите доказательства, — сказал Император.
— Это настолько прозрачно и откровенно, — покачал головой утопианец.
Разгорелся спор. Представитель Чумной Оси молчал и тянул время. Он видел, что члены военного совета, того и гляди, утратят всякие приличия, но это не имело значения. Даже подробности того, что удалось раскопать Наре Оксам, по–своему значения не имели. Эта драма в конце концов будет сыграна на других подмостках. Напряжение, которое слишком долго сдерживалось в Империи, вскоре должно было вырваться наружу, жестоко и безудержно — это не оставляло никаких сомнений. Жители Чумной Оси давно знали, что это произойдет. Им не удалась миссия стабилизации Восьмидесяти Миров. Риксы — сначала блокадой, потом войнами — добились своего. Они победили.
И все же он радовался тому, что отчаянное сопротивление монарха подарит ему, представителю Чумной Оси, возможность совершить акт возмездия здесь, на заседании военного совета. Сомнений не было: Император потребует голосования, полагая, что у него в кармане голоса пяти из восьми советников и что под прикрытием решения военного совета он выступит против Оксам, а в конце концов, быть может, и против Сената, и тогда ему удастся заставить неповоротливую махину Империи проковылять по пути истории еще несколько десятков лет.
«Я отплачу тебе добром, Нара Оксам», — мысленно произнес представитель Чумной Оси.
Он хотел отплатить ей добром не только этим голосованием, чтобы спасти ее, но и всем тем, что последует затем. Пусть Нара Оксам получит ровно столько хаоса, прогресса и смерти — Древнего Врага, сколько когда–либо желала она сама и ее партия.
— Бог — это перемены, — еле слышно пробормотал он.
КАПИТАН
Лаурент Зай смотрел на объект. «Рысь» медленно–медленно поворачивалась вокруг своей оси, и сейчас темная груда объекта находилась у капитана под ногами и была еле различима сквозь поляризованный пластик наблюдательного блистера. Чем дальше от солнца Легиса — тем труднее становилось рассмотреть объект. Сейчас он выглядел как отсутствие звезд, некая гигантская угольно–черная клякса, заслонившая четверть вселенной.
«Рысь» до сих пор старательно избегала переговоров с объектом. Его положение определялось только с помощью масс–детекторов. Масса являлась единственным свойством объекта, который он не мог изменять, а следовательно, не мог ею пользоваться, чтобы послать сигнал «Рыси». Заю так было спокойнее — в отрыве от гигантского разума. Одна из тайн Александра уже чуть не поставила Империю на грань гражданской войны.
На данный момент единственным средством контакта с гигантским разумом оставалась та хрупкая связь, которую он сам установил с Херд. Рикс передавала слова разума, будто какой–то древний оракул: она была бесстрастна и удивительна, как кровоточащая статуя — посредница в общении с божеством.
Но Зай понимал, что все эти профилактические меры не могут продолжаться вечно. Объект был слишком цепок и изобретателен, чересчур способен к неожиданным изменениям. А «Рысь» оказалась слишком «дырява»: ведь изначально она проектировалась как корабль–разведчик, предназначенный для сбора информации тысячей различных способов. Рано или поздно объект заграбастает фрегат, доберется до экипажа Зая, как добрался до Херд.
Придется все рассказать подчиненным. Экипаж знал о том, что Зай разоружил находящихся на борту аппаратчиков. Значит, рано или поздно все узнают и о Тайне Императора и о надвигающейся гражданской войне. Скоро их родные планеты окажутся в хаосе катастрофы. Зай и его возлюбленная чиркнули спичкой, в пламени которой теперь могли погибнуть миллионы жизней.
Лаурент смотрел на яркую звезду Родины, медленно восходящую слева по борту. До нее еще было два субъективных года пути. Он гадал, что происходит в Форуме. Нара должна была выступить с речью несколько часов назад, и эта речь угрожала шестнадцати столетиям стабильности. Реакция Аппарата, конечно же, будет молниеносной и отчаянной, но Нара Оксам — сенатор, и заставить ее замолчать не так–то просто.
Пытаясь уследить за развитием событий, Лаурент Зай истратил семь процентов коммуникационных резервов «Рыси» и знал, что Империя уже содрогается. По всем признакам Император напрямую выступил против Сената. Зай очень надеялся на то, что другие сообщения с предупреждениями, которые он послал своим прежним сослуживцам и вообще верным людям среди военных, помогут Наре выйти из этого пекла невредимой. И ей самой, и всему Сенату для того, чтобы пережить ближайшие месяцы, очень пригодятся союзники. Но Зай верил, что в конце концов победа будет за ними.
Аппаратчики сделают все, что только в их силах, чтобы воспрепятствовать распространению Тайны, но все их попытки будут носить характер временного препятствия. Сведения о паломничествах были достоянием общественности. Как только они будут внимательно изучены, слухи быстро превратятся в общепризнанный факт. А раскрытая Тайна заставит поколебаться даже самых верных лоялистов. Мало какие религии устояли бы, если бы кто–то умудрился доказать, что Рай — на самом деле ложь. Что он был дарован на время.
Зай гадал, что же повело Императора по этому пути. Пятьсот лишних лет жизни — это не просто подачка. По всей вероятности, монарх ошибся в самом начале своих экспериментов, решил, что симбиант способен действовать вечно, и на вере в то, что Древний Враг побежден, сформировалась религия. А когда первые признаки ошибки дали о себе знать, вероятно, было уже слишком поздно глобально пересматривать Писание.
Что ж, а теперь время для пересмотра настало.
Если монарх выберет борьбу, то Империя надолго останется разделенной. Аппаратчики без труда захватят несколько боевых кораблей — возможно, к ним перейдет большая часть флота, многие годы пребывавшего в полном мраке неведения. Кораблям могут быть отданы приказы на десятки лет отправиться на дальние стоянки, и там их экипажи будут получать из внешнего мира только тщательно отфильтрованную информацию. Но медленно, постепенно правда доберется до лоялистов, до зомбированных, до добровольных слепцов. И хотя некоторые военные определенно останутся верны Императору, невзирая на ложь, мало–помалу все Восемьдесят Миров постепенно восстанут против него. А что будет после этой гражданской войны? Республика? Новый монарх? На решение вопроса о переходе власти могут уйти десятки лет.
Но сейчас перед «Рысью» стояла более насущная проблема. Как и предупреждала Нара, преследующими фрегат судами были получены приказы уничтожить и объект, и корабль Зая. Напрашивалась мысль о том, что эти звездолеты приготовлены с самого начала, с того момента, как «Рысь» стартовала к Легису. Но пока расшифровать все пункты императорского предписания не удалось. Через несколько абсолютных лет эти корабли поравняются с «Рысью», скорости у них почти одинаковые. Фрегату, тянущему на буксире тяжеленный объект, их не обогнать. В численном меньшинстве, с экипажем, в котором добрая половина людей обучена наспех, да еще при том, что отремонтирован фрегат кое–как… Заю вновь предстоял бой.
Ему нужен союзник, а был он один, совсем один посреди глубокого космоса.
У него не было ничего, кроме объекта.
Капитан протянул руку, прикоснулся к поверхности прозрачного пластика, за которым зияла беспросветная чернота объекта. Убрал руку, посмотрел на гладкий металл протеза. Что ж… Если риксы в конце концов докопались до Империи, они начали с правильного человека. Лаурент Зай знал, каково это — быть наполовину машиной.
И еще он хотел вернуться на Родину. Только это и имело значение. Это и подталкивало его с самого начала. Теперь, когда у него было отнято все — честь, традиции, монарх и даже бессмертие, — оставалась только любовь, и к любви стоило вернуться.
Нара.
— Командный отсек.
— Капитан? — ответил ему голос Хоббс.
— Соберите офицерский состав через час.
— Да, сэр? Здесь, в командном отсеке?
— Подойдет и командный отсек.
— Подготовиться нужно, капитан?
— Подумайте о контакте с объектом, Хоббс, об обоюдовыгодном союзе с риксами. Подумайте о том, как вести партизанскую войну с рассыпающейся Империей. Подумайте, как лучше всего объяснить нашей команде, что жизни после смерти нет и что все мы можем скоро погибнуть.
Последовала пауза, но не слишком длинная.
— Ясно, сэр.
СЕНАТОР
Четверо офицеров вошли в Большой Форум медленно и опасливо, словно стая хищников, ступившая на территорию, принадлежащую другой стае. Им явно вовсе не хотелось приходить сюда и совершать это посягательство.
Восседавшие на ступенях сенаторы в белых одеяниях наблюдали за тем, как четверка непрошеных гостей спускается к Нижнему Возвышению. Поднялся ропот, выражавший одновременно возмущение и страх. Нара Оксам почувствовала, как две эти эмоции столкнулись и смешались, и создали странное ощущение, которое было очень сродни замешательству. Офицеров в черных формах можно было по ошибке принять за гостей, которые прибыли на бал, почему–то перепутав указанную в пригласительном билете форму одежды, и вот теперь они странно выглядели на фоне одетых в белое сенаторов.
Но потом разросся страх и затмил собой все прочие чувства. Под командованием этих четверых людей находились тысячи солдат, которые стояли в окружении около Форума, и десятки кораблей, повисших в небе над Сенатом.
— Председатель, — произнесла старшая по званию из офицеров и слегка поклонилась Дрекслеру.
Дрекслер встретил четверых «диверсантов» взглядом, полным неприкрытого гнева.
— Вы нарушили пакт, адмирал. Вы готовы разрушить Империю?
Женщина, похоже, удивилась. Инфоструктура Форума в данный момент не работала, и Нара не могла запросить справочные материалы, но эту женщину она хорошо помнила, видела ее на официальных приемах. Это была адмирал Ренсер Фаулер IX. В последние годы она жила на Родине и уже десять лет подряд старилась по абсолютному времени.
— Мы не вооружены, председатель Дрекслер. И мы не хотели переступать Рубикон.
Старик нахмурил брови.
— Никто из солдат Империи прежде никогда не входил в Форум, адмирал, а нам сейчас угрожают ваши войска.
— Сейчас странные времена, — безыскусно проговорила адмирал, словно бы соглашаясь с Дрекслером. — Мы хотели поговорить с вами лично, но, видимо, коммуникационные кабели, проложенные под Рубиконом, не в порядке.
Форум ответил дружным ропотом. Слова «не в порядке» были произнесены надменно. Все–таки дерзость адмирала возымела верх над деланным политесом.
— Кабели были повреждены намеренно, — холодно ответил председатель.
Адмирал Фаулер кивнула.
— Похоже на то.
— Хотите сказать, что военные тут ни при чем?
Она пожала плечами.
— Мы в этом не уверены. Полагаем, что это дело рук Политического Аппарата. Во всяком случае, мы вчетвером не представляем военных как таковых.
Форум окончательно пришел в замешательство. Наблюдая за офицерами, Нара ничего полезного выяснить не могла. Это были воины, выполнявшие важную миссию, люди жесткие и не желавшие рассуждать о чем–то большем, нежели то, что им было поручено. Что бы там ни говорила Фаулер, эта четверка выполняла приказ.
— Вы доставили указ Императора? — спросил Дрекслер.
Фаулер покачала головой.
— И Императора мы тоже не представляем. Мы могли бы поговорить наедине, председатель?
— Идет заседание Сената, адмирал. Осуществляется судебный процесс.
Фаулер обвела глазами огромную чашу Сената, холодно узнавая в лицо сотни сенаторов. Она вздохнула и развернулась, дабы обратиться ко всем сразу.
— Двое из нас представляют флот Родины и несколько кораблей Высшего Флота. В частности, мой собственный флагманский корабль. — Она указала на офицера, стоявшего слева от нее. — А эти славные офицеры представляют наземные подразделения столичной гвардии и резервных войск Родины. Правда, резервных войск на нашей стороне не так много.
Нара Оксам облизнула пересохшие губы. Армия раскололась.
Дрекслер вздернул брови.
— Следовательно, в вашей иерархии положение осложнилось.
Адмирал Фаулер медленно кивнула и нервным взглядом обвела Форум. Казалось, ей хочется, чтобы аудитория была поменьше. Она переступила с ноги на ноги, взглянула на серый гранитный пол и заговорила, осторожно подбирая слова:
— Да, но, может быть, вы могли бы прояснить нам ситуацию, председатель Дрекслер. Из–за того положения, которое сложилось со связью, военному совету не хватило кворума для голосования по очень важному вопросу.
— Не хватило кворума?
— Проголосовали восемь членов совета, председатель, и в результате голоса разделились как четыре к четырем. Некоторые представители нашего командования полагают, что такое положение должно быть ликвидировано голосом Императора, как это делается по традиции, когда совет собирается неполным составом. — Адмирал кашлянула. — Но другие из нас предпочли бы дождаться голоса девятого члена совета, учитывая всю важность вопроса. Если бы, конечно, можно было увидеться с ней и к ней обратиться.
Впервые за все время адмирал посмотрела на Оксам. По выражению лица этой женщины Нара ничего прочесть не могла. Сознание Фаулер было чистым, будто она не испытывала к происходящему никакого интереса и с величайшей скукой слушала какие–то занудные политические дебаты.
— Что за вопрос? — спросила Оксам. Адмирал ответила ей официальным тоном:
— Совет проголосовал — вернее, не окончательно проголосовал, поскольку не было кворума — по вопросу о столичной гвардии. Речь идет о приказе временно прекратить нормальную деятельность Сената, арестовать сенатора Оксам и передать ее представителям Политического Аппарата.
— То есть пересечь Рубикон? — прошипел Дрекслер.
Адмирал Фаулер кивнула.
— Эта исключительная мера в приказе оговаривается особо.
Дрекслер стал мрачнее тучи.
— Таким образом, в каком–то смысле мы вчетвером находимся здесь, председатель, — продолжала адмирал, — согласно неокончательному решению военного совета. Однако здесь, по другую сторону Рубикона, мы видим перед собой девятого члена военного совета.
Адмирал поклонилась Оксам. Наконец она сумела увидеть эмоции всех четверых офицеров. Сильное волнение, сосредоточенное на ней одной.
— Если нам будет позволено к ней обратиться. Председатель Дрекслер заговорил осторожно.
Он словно перенял у адмирала тщательность в подборе слов.
— Членство сенатора Оксам в военном совете приостановлено, насколько вам, вероятно, известно, и оно зависит от результатов данного судебного процесса.
Он взглянул на Оксам и выгнул бровь.
На миг Наре показалось, что все это шутка, какой–то странный розыгрыш. Доза лекарства была слишком высока, эмпатическое чутье приглушено, и потому она не могла истинно оценить эмоциональную реальность ситуации. Она ощущала замешательство, воцарившееся в разделившемся на две части городе, но эмоции этих офицеров оказались слишком слабыми и тонкими. Одно не оставляло сомнений. Нара должна была действовать.
«Четыре к четырем, — думала она. — Человек с Чумной Оси сдержал обещание. Теперь я могу нарушить равновесие».
— Председатель Дрекслер, я прерываю выступление в собственную защиту. И предлагаю голосовать за лишение меня сенаторской неприкосновенности и изгнание из Сената.
Поднялся молодой секулярист, который заменил Оксам на посту главного представителя партии.
— Я поддерживаю и предлагаю провести быстрое голосование, если председатель не возражает.
С той стороны, где сидели лоялисты, послышались отдельные возмущенные выкрики, но Дрекслер быстро всех утихомирил. Еще несколько мгновений Сенат пребывал в определенном замешательстве, но затем начали поступать голоса. Оксам чуть не забыла отдать свой собственный голос, выпустив из виду тот факт, что ее пока никто официально не лишил звания представителя его величества с планеты Вастхолд сенатора Империи — со всеми вытекающими из этого правами.
Сенат голосовал.
Через полминуты все было кончено. Даже очень многие лоялисты — то ли от страха и понимания того, что поражение неизбежно, то ли от вспышки верности традициям, которые были еще древнее Императора, — проголосовали вместе с большинством. Обвинение в государственной измене с Нары Оксам было снято. Причина для лишения ее сенаторской неприкосновенности исчезла.
Все это произошло настолько внезапно, что внутри у нее вдруг возникла странная пустота. Она понимала, что еще не скоро ощутит подлинное облегчение.
— Сенатору Наре Оксам возвращаются ее статус и ее обязанности — безоговорочно и безотлагательно, — объявил председатель Дрекслер и обратился к офицерам: — Можете к ней обратиться, адмирал.
Офицеры развернулись к Наре.
— Сенатор, мы ожидаем последнего голоса члена военного совета.
Все еще обескураженная тем, насколько молниеносно развивались события, Нара взяла себя в руки и сосредоточилась. Достаточное число военных дерзнуло выступить против Императора, Дрекслер поддержал их, Сенат действовал быстро и справедливо. Ей оставалось только завершить начатое дело.
И опять все свелось к слову.
— Я голосую против данного предложения, адмирал, — негромко и сдержанно проговорила Оксам.
— Благодарю за разъяснение, — отозвалась Фаулер и обратилась ко всем сенаторам: — Мы просим у вас прощения за это вторжение. Некоторые подразделения, находящиеся под нашим командованием, останутся за пределами Рубикона, чтобы оказать Сенату техническую помощь и всю необходимую поддержку.
— Считаю это приемлемым, — заявил Дрекслер.
— Смерть да пощадит Сенат, — сказала Фаулер.
— Смерть да пощадит Сенат, — негромким хором ответил ей Форум.
Трое офицеров развернулись и зашагали к выходу из Форума. Они спешили к Рубикону и работающей военной инфоструктуре, с помощью которой они могли дать приказы своим подразделениям и кораблям. Но один из флотских офицеров задержался и шагнул к Оксам.
— Сенатор Оксам?
— Да… командор? — откликнулась Нара, разглядев его знаки отличия.
— Меня зовут Маркус Фенту Масруи.
Нара часто заморгала. Это имя было ей знакомо. Масруи был командиром Зая во время операции на Дханту. На самом деле она могла познакомиться с ним в тот же вечер на приеме, когда познакомилась с Лаурентом.
— Это правда, сенатор?
— Что именно, командор?
— То, что Император, в конце концов, хотел убить Лаурента Зая?
Она кивнула.
— Чистая правда, командор. Лаурент сам мне так сказал.
Командор сокрушенно покачал головой.
— Уж если есть на свете человек, который заслуживал вечной жизни, так это Зай.
Только теперь Нара ощутила то чувство, которое офицеры столь умело скрывали до сих пор. Оно прорвалось наружу из–за брони вышколенности, суровой самодисциплины Масруи, из–за десятков лет вдалбливания понятий о верности престолу. Та награда, что была обещана им, та Валгалла, где их погибшие товарищи обретали вечную жизнь, та самая причина, по которой очень многие из них поступали на военную службу… Все это оказалось ложью.
Лицо Масруи исказила гримаса — он словно бы проглотил что–то гадкое. В следующее мгновение он сделал глубокий вдох и сосредоточился.
— И, прошу прощения, хотел вас еще кое о чем спросить…
— Да, командор?
Масруи прикусил нижнюю губу.
— А у вас с Заем… действительно был роман?
— Да, командор. Мы любим друг друга.
Масруи явно оторопел, но тут же порывисто взял Нару за руку и сказал:
— Спасибо вам.
Нара на миг лишилась дара речи, но, освободив руку, проговорила:
— Не надо меня благодарить, командор. Я никогда ни о чем не жалела.
— Конечно, конечно, сенатор. О жалости и речи нет. Но все равно спасибо вам. Мне хотелось… Нам всем хотелось, чтобы Зай как–то… воспрял духом. На Дханту он потерял слишком много. И когда спасательная операция на Легисе провалилась, мы думали, что помилование Императора самое настоящее.
— Но это было не так.
Масруи сглотнул подступивший к горлу ком. Было видно, что и эта ложь вызывает у него чувство ужасной горечи.
— Командор, скажите мне кое–что, — попросила Оксам.
— К вашим услугам, сенатор.
— Вас много? Вас хватит для того, чтобы сразиться с теми, кто безоговорочно пойдет за Императором?
— Пока нет. Но все изменится. Люди узнают правду и пойдут за нами.
Масруи посмотрел вслед своим уходящим товарищам. Он понимал, что ему тоже нужно спешить, начинать революцию, совершать праведную измену, разворачивать гражданскую войну. И все же он еще раз повернулся к Наре.
— Имя Лаурента Зая поможет им сделать выбор, — сказал он.
— И смерть, — добавила Нара.
— Смерть, сенатор?
— Смерть снова стала реальной, командор. Напомните всем об этом.
Командор Масруи на миг задумался и покачал головой.
— Она всегда была реальной, сенатор, — для нас, солдат. Для погибших в космосе редко оставался шанс приживить симбиант. Но я бы сказал, что теперь смерть неизбежна, как всегда была до того, как Император заморочил нам головы своей ложью. — Тогда расскажите всем, — сказала Нара Оксам, — о том, что мы снова свободны.
РЫБАК/ПИЛОТ
Прошло очень много времени, и наконец солнце и луна перестали вращаться в небе. Приливы утихли.
Рыбак осмотрел себя. Он почему–то все еще находился здесь, хотя его сожрали тысячу тысяч раз. Рыбины теперь вели себя мирно. Половина из них плавала в лимане, другая половина ушла в залив.
Но нет… еще они плавали… в небе.
Небо заполнили яркие звезды. Казалось, он переместился на тысячу световых лет ближе к центру Галактики. Но на самом деле это были никакие не звезды, а все те же маленькие светящиеся рыбки, разбросанные по небу и выглядящие Галактикой, млечной рекой света. Мысли рыбака стали яснее, и он догадался, что усмирило злобных обитателей глубин. Они достигли своей цели, они только этого и желали — царствовать на ночных небесах.
Они забрались слишком высоко — острогой не достать.
Он бросил острогу на песок и стал смотреть в просторное небо…
Мастер–пилот Иоким Маркс с трудом разлепил веки и увидел перед собой женщину, лицо которой избороздили шрамы.
Ее лицо было бесстрастным. Казалось, у нее повреждены какие–то нервы, и потому черты так невыразительны. Волосы у нее на макушке обгорели. Но при этом взгляд у женщины был ярким и умным.
А глаза… Фиолетовые и светящиеся так, как цветное стекло, когда на него падает солнечный луч.
Неужели он попал в плен к риксам?!
Маркс дернулся и попытался сесть. Женщина со шрамами на лице отпрянула и по–птичьи выгнула голову. По этому движению Маркс сразу понял, что она — не человек.
— Кто ты? — выговорил Маркс и вдруг разглядел Хоббс, стоявшую позади странной женщины.
— Иоким? — произнесла старший помощник.
Она произнесла его имя так осторожно, словно опасалась, что он его забыл. Он решил порадовать ее.
— Как поживаете, Кэтри Хоббс?
Она улыбнулась.
— Вольно.
— Давно я?..
— Три месяца.
— Господи милосердный…
Марксу этот срок показался вечностью, но он все равно воспринимал реальный мир с трудом. Оглядевшись по сторонам, он понял, что находится в отдельной палате лазарета на борту «Рыси». Рикс с фиолетовыми глазами отошла и встала рядом с невысокой женщиной с землистым лицом. Одна из почтенных мертвых? Странно как–то все это выглядело.
— Что здесь делает рикс, Хоббс? Нас что, захватили?
— Нет, мастер–пилот. Она… гость. Или, вернее, союзница. — Хоббс говорила об этом так, словно сама была обескуражена не меньше Маркса. — Она помогала лечить тебя. — Вот эти слова старший помощник выговорила уверенно.
Маркс посмотрел на фиолетовоглазую женщину и моргнул.
— Ну тогда… спасибо, что ли.
Взгляд женщины остался пристальным и бездушным, словно он, Маркс, был для нее кем–то вроде жука или бабочки, наколотой на булавку и помещенной в коробочку для сбора образцов.
— Как ты себя чувствуешь, Маркс? — спросила Хоббс.
Он сел на кровати. Его мышцы явно подвергали искусственным упражнениям или массажу — слабости в них не ощущалось. Пальцы, всегда немного побаливавшие (профессиональная хворь дистанционных пилотов), словно бы ожили и помолодели после вынужденного перерыва в работе. А голова…
Голову ему словно бы другую приставили.
— Что случилось, Хоббс?
— Все.
Вот она, Хоббс, во всей своей красе. Точна и лапидарна, но ведь этого порой бывает мало.
«Наверное, я отвалялся несколько недель, вот у меня башка и освежилась», — подумал Маркс.
Он снова заметил, что старший помощник — ослепительно красивая женщина, а ведь за последние два года он к ней так привык, что перестал замечать ее красоту. Как будто он этот месяц провел в отпуске, а не в… коме?
— Ты попал, что называется, под раздачу, Иоким, — сказала ему Хоббс. — Александр — в смысле, гигантский разум с Легиса — совершал собственный перенос с планеты к объекту. И ты оказался на его пути.
Ага, объект. От этого словечка Маркса зазнобило. В голове у него завертелись образы: под ним находится какое–то желеобразное существо, оно вытягивает свои псевдоподии, как щупальца со стрекательными клетками, с помощью которых морские создания приканчивают своих жертв. Марксу стало не по себе, и он понял, что возвращается к своим последним воспоминаниям перед тем, как он впал в кому. Его захватили как добычу.
— Датчики твоих субдронов закачивали в твое синестезическое пространство все, что только могли, — продолжала Хоббс. — Ты перегрузился информацией. И может быть, отчасти я тоже виновата, Иоким. Мне пришлось выдернуть тебя из гиперсна посередине цикла, а меньше чем через час после этого ты получил удар от гигантского разума. И твое сознание не выдержало.
Маркс посмотрел на Хоббс. Он взглядом умолял ее говорить помедленнее.
— От кого, говоришь, я получил удар?
— От Александра. От гигантского разума с Легиса. К тебе в мозг попала целая планета.
Маркс кивнул и потер виски. Голова у него начала разбаливаться. Насчет целой планеты — это Хоббс здорово завернула. Красиво сформулировала, нечего сказать. Но тут Маркс оторопело моргнул. Он очень надеялся, что это была всего лишь образная фраза.
— Давай еще разок, Хоббс, — взмолился он. — Почему по нашему кораблю без привязи бегает рикс?
— А… — Хоббс немного растерялась. — Она — боевик, из тех, что напали на Легис.
— Ага, боевик, значит. Ну тогда ей самое место здесь, в лазарете.
Маркс смутно догадывался, что ему следует испугаться, как испугался бы человек, которому на колени бросили ядовитую змею. Но его организм пока упорно отказывался вырабатывать адреналин.
— Все изменилось, Маркс. И не только здесь, у нас, но и во всей Империи. Нам пришлось заключить союз — или, по крайней мере, договориться о сотрудничестве — с объектом. С риксами.
— Империя и риксы заключили союз? Маркс вдруг почувствовал, что не прочь поспать еще месяца три.
— Нет, только мы, Маркс. «Рысь» — сама по себе.
— Погоди! — не выдержал мастер–пилот. — А кто кораблем командует?
Он сжал кулаки. Неужели опять вспыхнул бунт?
— Капитан Зай, конечно.
У Маркса закружилась голова. Ваданец совершил государственную измену?
— Послушай, Маркс, — обратилась к нему Хоббс. — Положение у Императора на данный момент шаткое. Мертвые созвали кворум. Со всей Империи к Родине летят паломнические корабли. Очень может случиться так, что монарха свергнут.
Кворум мертвых? Нет, такое в состоянии измыслить только десятилетние сосунки. Вероятность этого сборища всегда существовала только теоретически. На протяжении шестнадцати столетий Император правил, не слыша ни единого голоса возражения со стороны миллиардов почтенных мертвых. Мертвые никогда не спорили, никогда не выражали несогласие. Для них самая мысль о свержении монарха должна была казаться невероятной.
— Хоббс, — едва выговорил Маркс и замахал рукой, умоляя ее замолчать. Он в ужасе пытался сформулировать вопросы, благодаря которым можно было бы навести порядок в этом странном новом мире. — Какого черта тут у вас… — Вот и все, что у него получилось.
Кэтри Хоббс только рот раскрыла, намереваясь ответить, и Маркс зажмурился.
Старший помощник покачала головой и рассмеялась.
— Мастер–пилот, я думаю, вам пора передохнуть.
Она наклонилась, положила руки ему на плечи. Она прикоснулась к нему. Вот уж перемены, так перемены.
— Мы потеряли очень многих, Иоким. Я так рада, что ты вернулся, — прошептала Хоббс.
Маркс тупо кивнул и откинулся на подушки. Он вдруг снова жутко устал.
Старший помощник вышла, и в палате погас свет.
Маркс лежал и думал. В мозгу у него вертелось множество вопросов, к ним примешивалась обескураженность и, как ни странно, энергия в чистом виде. Маркс чувствовал себя так, словно выпил полный кофейник крепчайшего кофе после того, как день напролет заседал на каких–то совещаниях. То есть его разум устал, но не затуманился. Глубокие вдохи успокаивали мало. Он стал сжимать и разжимать пальцы и заставил себя думать о том, как это здорово, что он снова сможет пилотировать дистанционный флот.
А потом он встретился глазами с риксом. Она осталась в палате. Она смотрела на него, она за ним наблюдала, как врач за пациентом, она словно бы ждала, что проявится какой–то ожидаемый симптом. Мертвая женщина стояла рядом с ней, и их плечи соприкасались с привычной интимностью, как это бывает у тех, кто давно любит друг друга.
Маркс сосредоточил взгляд на риксе. Почему–то ее непроницаемый взгляд, как ни странно, его успокаивал. В темной палате ее фиолетовые глаза сверкали, словно зажженные для медитации свечи. Маркс стал дышать медленнее и снова ощутил ритм прибоя, который ему так долго снился. Он услышал едва заметный звук корабля, вездесущее негромкое гудение двигателя, гул системы воздухоснабжения, жужжание генератора искусственной гравитации.
Что–то стало не так.
Не отводя глаз от рикса, Маркс положил руку на край кровати, ощутил ладонью холод металла. Гудение корабля так ощущалось сильнее. Маркс постарался добиться того, чтобы фантомы сновидения соединились с вибрацией корабля. Память и металл слились. Так множество инструментов в оркестре настраивается на одну и ту же ноту.
И оказалось, что эта нота прекрасно сочетается с блеском глаз рикса.
Она улыбнулась Марксу. А потом они обе — да–да, они любовницы, вдруг окончательно понял он — ушли.
И мастер–пилот понял, какую сделку заключил капитан. Он только гадал, чем же риксы пригрозили Заю, что он согласился пустить эту тварь на борт. Согласился на то, что он сам и его экипаж вступили в сговор с самым заклятым из врагов Империи.
Может быть, Лаурент Зай и не догадывался, не понимал масштабов этой хитрой и тонкой диверсии. А вот Маркс понимал. Он провел сто дней в утробе этого зверя. Он видел его знаки, слышал его музыку. Как смерч становится виден по тем листьям, пыли и обломкам разрушенных домов, подхваченных им, так и контуры Александра и его размеры были обозначены четко и ясно.
«Рысь» была захвачена.
Риксы пришли.
РЯДОВОЙ
На десять лет раньше (по имперскому абсолютному времени)
Рядовой морской пехоты Бассириц еще раз объяснил своим новым товарищам по команде:
— Просто Бассириц. И все. В той деревеньке, откуда я родом, у нас у всех по одному имени.
— Только одно имя? — воскликнул Астра, перекричав шум толпы.
— Уж лучше одно, чем совсем ни одного, — заверил его старший сержант Торвель Саман.
— Лучше одно, чем слишком много, — подхватил Астра.
— А слишком много — это сколько? — полюбопытствовал Бассириц.
— Это смотря каких!
— В отставке…
— Покойный…
— Капрал!
Все дружно расхохотались, довольные собственными шутками, и так похлопали Бассирица по спине, будто он и сам удачно пошутил. Он смысл не совсем понял, но приставать с расспросами к сослуживцам не стал. Им нравился их добродушный юмор, и он уже знал по опыту, что на некоторых планетах одно–единственное, ничем не приукрашенное имя считается чем–то стыдным или служит знаком низкого происхождения. Но эти ребята, морские пехотинцы с «Рыси», все много чего повидали, всякого разного. Экипаж нового, экспериментального корабля набрали из «сливок» Империи. Бассириц знал, что его взяли только потому, что он жуть как метко стрелял и здорово дрался врукопашную. Он был моложе и гораздо хуже образован, чем его товарищи по команде.
Их отряд разместился, вместе примерно с еще сотней членов экипажа, на постаменте, на котором возвышалась скульптура, изображавшая «Рысь» в натуральную величину. Два километра в длину. И не какая–нибудь там виртуальная обманка, нет. Самая настоящая модель, руками потрогать можно. Бассириц уже начал догадываться, что тут, на Родине, на всякие глупости денег не жалеют. Во всяком случае, на всякие там балы и приемы. Перед постаментом и моделью фрегата лежала огромная площадь, раскинувшаяся около императорского Алмазного Дворца. Площадь была запружена ликующим народом. Бесчисленная толпа. Столько народу Бассириц в жизни не видел. Нет, не просто, чтобы столько народу в одном месте собралось. Не встретил он за всю свою жизнь столько людей вообще. Эта мысль неотвязно сидела у него в голове, и была она такой же драгоценной и торжественной, как сверкающие грани дворца, озаряемые непривычно белыми лучами солнца Родины.
Казалось, тут собралась вся Империя, чтобы проводить в полет экипаж «Рыси».
Старший сержант Саман схватил его за руку и указал на толпу.
— А у нее что–то есть для тебя, Басе.
(Его единственное имя, видно, и впрямь не смущало товарищей. Они уже ухитрились его сократить.)
Зоркий взгляд Бассирица устремился туда, куда указал Саман, и он заметил женщину среди тех, которые страстно танцевали впереди толпы. Она сорвала с себя куртку и блузку, несмотря на осеннюю прохладу, и ее оголенная кожа засверкала подобно солнечному лучу после серых облачений лоялистов. А потом ее примеру последовали другие. Мужчины и женщины начали раздеваться и продолжали свой экстатический, безудержный танец перед тотемом, изображавшим боевой корабль.
Бассириц озадаченно покачал головой. Религия «серых» по всей Империи проявлялась по–разному, но здесь, на Родине, собрались самые разные ее формы, и из–за этого казалось, что вся планета — что–то вроде музея диковинок, собранных для забавы самого Воскрешенного Императора. Поначалу возбужденно пляшущие танцоры показались Бассирицу похожими на монахов. Он за ними наблюдал уже несколько дней. Они встали лагерем на площади возле скульптурного изображения фрегата. Их серые шатры и серые одежды, бритые головы, тихие молитвы, их еда — холодные полевые пайки, — все это наделяло их торжественным величием. И вот теперь Бассириц понимал, что все это было затеяно только ради того, чтобы отвоевать место в первых рядах толпы. Чтобы сплясать этот дикий танец — голышом! — перед экипажем и всем собравшимся на площади народом. Наверное, эти люди думали, что тем самым внесут свою лепту в обряд освящения нового класса имперских боевых кораблей.
Вот так они выражали свое… уважение.
— Рот закрой, муха залетит, рядовой.
Бассириц закрыл рот и улыбнулся, слушая, как весело хохочут его сослуживцы.
— Басе, видать, никогда на освящении не бывал.
— И ты тоже, Астра!
— Зато я видел, как боевые трофеи показывают. Там тоже танцоры были.
— Танцоры — они везде.
— Ага, и еще танцовщицы. У тебя в комнате, похоже, вчера ночью две задержались.
— Это были честные проститутки, рядовой.
— Ну ты, конечно, их честь не затронул.
— Нет, я им просто пасть не дал.
Весь взвод снова расхохотался. Бассирицу было хорошо с ними, тепло — даже под холодным ветром. Это было так ново, так чудесно — стоять здесь, выше толпы, рядом с товарищами, на стропилах постамента. В какие–то мгновения Бассирицу казалось, что он летит над толпой. Он еще никогда не чувствовал такого… волнения.
Он обвел взглядом здания, окружавшие площадь подобно высоченным скалам. Широкие балконы тоже были заполнены народом, видно, что люди там стоят богатые, в роскошных одеждах. Казалось, весь город нарядился к празднику. Бассириц слышал фантастические слухи насчет того, сколько стоят квартиры тут, в этих домах вокруг площади, и что якобы эти квартиры купить нельзя, что Политический Аппарат их только сдает на время важным персонам вроде сенаторов и прилетающих с визитами губернаторов с разных планет. Богатые семейства выкладывали целые состояния для того, чтобы снять квартиры в этих домах хотя бы на несколько дней — в надежде завести полезные связи, продвинуться по социальной лестнице, приблизиться к заветной цели — Возвышению. Все они вышли сейчас на балконы, чтобы поглазеть на модель корабля. Блестящие, сияющие, подобострастные, жаждущие бессмертия.
И когда Бассириц подумал об этом, он догадался, почему его товарищи по команде так счастливы, что находятся здесь. Они стояли на возвышении, над толпой народа, на них глазели имперские плутократы, а они знали подлинную цену себе как солдатам, чувствовали предвкушение истинной награды. За свою безупречную службу — за годы мучений в тесных помещениях маленьких кораблей, за десятилетия, которые у них отняло Воришка–Время, за постоянную опасность внезапной гибели — они наконец получили самую великую награду, которую не купишь даже за самые бешеные деньги.
Если они просто погибнут в бою, и при этом тело их неплохо сохранится, и не слишком пострадает головной мозг, и даже если они останутся в живых, и будет продолжаться их долгая безупречная карьера — все равно Бассирицу и его товарищам предстояло жить вечно.
Вечно. А вечность не может отнять даже Воришка–Время.
Отсюда, с возвышения, Бассириц словно бы воочию видел обещание Императора.
Обводя своими необыкновенно зоркими глазами балконы, где собрались сильные мира сего, Бассириц вдруг кое–что заметил и прервал свои восторженные размышления. На небольшой веранде стояла пара. Она — в белом платье, он — в черной военной форме. Странная пара.
Человек в черной форме показался Бассирицу знакомым. Бассириц прищурился и попытался получше разглядеть парочку. Мужчина повернулся в профиль, что–то сказал своей спутнице, и молодой рядовой вздрогнул от изумления.
— Да это же капитан! — вскричал он.
— Где?
— Не может этого быть.
— Он только через несколько часов появиться должен!
Бассириц указал.
— Вот на том балконе. С женщиной в белом платье.
Остальные уставились в ту сторону, куда он указывал, заслонили глаза ладонями от яркого солнца, заливавшего площадь.
— Это здание, где живут сенаторы–секуляристы. Нашему старику там делать нечего, — компетентно заявил старший сержант Саман, который прежде служил с Заем.
— Зай — ваданец, Басе! Он не какой–нибудь там «розовый».
— Но это он. Я его четко вижу.
— Парень, да дотуда не меньше километра. Глюки у тебя.
Две фигуры на балконе подошли ближе друг к другу, взялись за руки, потом обнялись, пытаясь согреться. А потом черное и белое соединилось.
— Он целуется с этой женщиной, — объявил Бассириц.
— Ха–ха–ха! — взвыл от смеха Саман и чуть не перевалился через поручень. — Чтобы наш капитан целовался с «розовой» сенаторшей!
— Да чтоб он вообще с кем–то целовался! — озадаченно воскликнул Астра.
Весь взвод дружно хохотал над удачной шуткой Бассирица. Его снова хлопали по спине. Они все были веселые, их возбуждало то, что они стоят на такой высоте, выше толпы, выше обнаженных танцоров, выше зевак–богатеев. Выше всего, кроме громадного корабля, реальный двойник которого ждал их на высокой орбите над Родиной. Очень скоро они ступят на борт настоящей «Рыси» и отправятся к неспокойной риксской границе.
Они смеялись над возможной смертью.
Но Бассириц нахмурил брови. Только он один видел, что там, на балконе, на самом деле стоит капитан. И он видел, что капитан и женщина в белом обнимаются крепко и страстно. А в той маленькой деревушке, где родился и вырос Бассириц, старшие научили его одному правилу: никогда нельзя смеяться над поцелуем. Поцелуй загадочен и могуществен, хрупок и уязвим. Как всякая вспышка, поцелуй может угаснуть без следа, а может спалить целый лес. Над поцелуями смеяться нельзя.
Один поцелуй способен изменить весь мир.